# Именины сельского дьячка

Александр Иванович Левитов

А. И. Левитов


Именины сельского дьячка


Левитов А. И. Избранное

М., "Московский рабочий", 1982.


I


Еще накануне Петрова дня дьячиха принялась мыть пол в избе и скоблить косырем ее задымленные стены. Выскоблила она их не только что внутри, а даже и понаруже кое-где прошлась косырем, так что изба, словно бы лошадь, совсем пегая стала. Осмотрелась после такого дела дьячиха, сейчас же ребятишек своих всех протурила в ригу, на гумно.

-- Вы,-- говорит,-- у меня в избу теперь до завтрашнего вечера ни ногой! Пусть-ка она у меня хоть на тятькины именины в чистоте поживет.

-- Мы бы, маменька,-- заговорили было ребятишки,-- повалялись немножко на полу-то на белом. Перед святой, когда ты его вымыла, мы на нем чудесно валялись.

-- А вот разговаривать у меня кто будет, так я ему скулы-то скоро поправлю! -- ответила дьячиха своим птенцам. С устали с великой она рассердилась немного.

Птенцы после таких речей сейчас же побежали на жительство в ригу, крикливо предполагая дорогой, что в риге-то на соломе, пожалуй, еще лучше будет валяться-то, чем в избе.

К вечеру сам с поля приехал. Взглянул он как-то на избу, а труба у ней словно голубь белый, домашний сидит на старой соломенной крыше, на которую уже понемногу в это время налегали вечерние сумерки. Так светло эту трубу заботливая хозяйка набелила известкой. Стены тоже оказались не как всегда, покосившимися и слезливыми, вроде бы старика какого-нибудь, одиночки скорбного, а даже будто выпрямились эти стены, будто бы чувствовали они, что вот сейчас хозяйская рука вымыла их для завтрашнего праздника.

"Ну-ка, мол,-- пестрели на вечере такими словами желто-белые стенные полосы,-- порадуемся вместе с хозяином его ангелу; не все же нам скорбеть, не все хмуриться".

-- Приехал? -- протяжно спросила дьячиха у самого, высовываясь из окна.

-- Приехал,-- благодушно уведомил ее сам, отворяя крикливые ворота.

-- Н-ну, с преддверием! -- поздравила хлопотливая жена.-- Распрягай скорей, ужинать пора.

"С преддверием, хозяин,-- заговорила в свою очередь пегая, обновленная изба.-- В радости тебе, Петр Алексеевич, праздничек препровесть!.. А мы тебе и нынешние именины верно отслужим: может, ныне еще устоим мы как-нибудь и не развалимся, в случае ежели ты с приятелями завтра в пляс пустишься".

-- Чудесная у меня изба! -- похвалился в это время Петр Алексеевич тихим шепотом.-- Здоровая какая, и словно бы развеселилась для праздника. Ах, праздники, праздники! Всякая вещь живая и неживая вам радуется; а только все же я для своих аменин шесть рублев уже истратил, да завтра еще рубля с два беспременно исхарчишь, потому здоровы мы, бедные люди, в гостях гостить; на чужой счет пить, есть мы всегда неустанно готовы... Грехи!


II


На самый Петров день батюшка-священник положил быть ранней обедне.

-- Ну,-- сказал Петр Алексеевич своему товарищу, пономарю из молодых,-- дружнее подхватывай. Знаешь, какой праздник ныне! Так выводи, чтобы сердцу весело было, а то на аменины не позову.

И затем из церкви, по освещенной ранним солнцем сельской улице, полился в соседнюю к ней дьячкову избу тропарь апостолам Петру и Павлу. Бас Петра Алексеевича и тенор молодого пономаря гулко раздавались в избе, так что масляный портрет одного сумрачного архимандрита, дальнего хозяйского родственника, как-то особенно благосклонно раскачивался на стене от этого пения.

"Хорошо, хорошо, дети! -- как бы говорил архимандрит не по-всегдашнему -- ласково.-- И на будущее время благословляю вас петь так же чинно, усердно и доброхвально".

Ярко вычищенный самовар тоже по временам вздрагивал от могучих "фортиссимо" Петра Алексеевича. Всегда тусклый, загаженный мухами, покрытый зеленою ярью, теперь он тихо звенел своими фигурными ручками о светлые бока и толковал тихой, одинокой избе:

"Вот ведь, говорю я тебе, изба! Живет, живет человек в горе да в нужде -- и никто на него не глядит. Курицы на него зачастую спать садятся; а чуть только радость дохнет на него -- и пошел человек, и все горе забудет. Так-то вот и я: перед святой вычистила меня хозяйка тертым кирпичом, попила из меня чайку на первый день, да так и поставила. На троицу собиралась тоже почистить,-- некогда было. Загоревался совсем я тогда от такой хозяйской неласки, потому снаружи совсем потускнел, а внутри пауки гнезда повили, разная дрянь натолкалась: мухи, комары и всякие козявки несчастные. Теперь опять, слава богу, самоваром как следует стал!" И при этом самовар даже с некоторым нахальством пятил свое толстое брюхо на светлом солнце, как бы говоря: "Вот, дескать, свети, свети на меня, солнышко божье! Ныне день такой веселый!"

Ременная двухвостная плетка, которую Петр Алексеевич употреблял для-ради вящего усвоения сельским юношеством правил образованности, раскачивалась на своем гвоздике. Всегда строго карательная и извлекающая из очей своих пациентов одни только потоки горчайших слез, она однако же, как и все остальное в избе, нашла в себе кое-что такое, чем ей тоже можно было похвалиться и порадоваться в настоящую солнечную минуту.

"По праздникам и я тоже редко кого стегаю,-- шептали ее ременные кончики.-- В праздники-то господом богом указано миловать, а не сечь".

А с навозной завальни упорно вглядывались в пустую избу маленькие ребятишки, ученики Петра Алексеевича, дожидавшиеся теперь, когда он придет от обедни. Привыкшие видеть избу битком набитую многоразличными молодыми головенками, на различные громогласные лады вытверживающими науку, заключенную в церковнославянской азбуке,-- ребятишки очень были заняты невиданной ими прежде пустотою дьячковской избы и ее несмущаемым молчанием.

-- Что это, ребятушки,-- сказал один малыш,-- оторопь на тебя какая нападает, когда в пустую избу глядишь. Говорят, по избам-то в такие времена домовик невидимо ходит, убирает все, чтобы хозяева им оставались довольны.

-- И то что-то как будто и на меня тоска напала. Ишь жуть в ней какая, словно в лесу! -- подхватил другой.

-- Меня тятенька когда посылал к учителю с проздравлением, наказывал прежде обедню отстоять; а я, братцы, не пошел,-- устаю я очень. Всегда я так-то отлыниваю от обедни, когда тятенька дома остается. Так как бы нам домовик-то за такой мой грех въявь не явился. Дай-ка, скажет, я ребятишек-то попугаю, чтобы они в церковь ходить не ленились.

Каким-то особенно толстым голосом повторила избяная пустота последние слова ребенка, так что даже серо-дымчатый кот, мирно баюкавший себя на лавке, пригретый солнечными лучами, пробудился при этих словах, вздрогнул и медленно перешел с лавки на загнетку, откуда несся щекотливый запах пирогов, щей и жареного поросенка.

-- Бу-у! -- раскатилось в избе.-- Дай-ка я ребятишек-то попугаю, чтобы они, бу-у-у, в церковь ходить не ленились.

Побледнели беззаботные краснолицые ребятишки и бросились прочь от окна.

-- Вот он заговорил! -- вскрикнули тогда ребятишки, ополоумевшие от ужаса; но в двадцать раз громче их дружного крика старым басом Петра Алексеевича и заливным тенором молодого пономаря грянула тогда белая церковь: "Свят, свят, свят господь Саваоф!" -- и мальчишки ободрились.

Не смущаясь более пугающим безлюдьем избы, некоторые из них храбро пролезли чрез окно внутрь ее, откуда благополучно украли ременную двухвостку, которая и была зарыта в самую глубь завальни, опушавшей и поддерживавшей убогое дьячковское жилище.

-- Ну-ка, выдь оттуда, из-под завальни-то,-- предлагали насмешливые ребятенки казнительнице своей -- двухвостке.-- Пока, братцы мои, дьячок успеет другую состроить, вали во все лопатки... Только смотрите: не выдавать. Шпиону такому сообща все волосы вырвем.


III


Во время достойно дьячиха вышла из церкви, нарядная такая. Мужики и бабы, стоявшие на паперти, до самого дома провожали ее завистливыми глазами.

-- Как это, господи, духовные хорошо наряжаться умеют! -- толковал народ.-- Недаром все они, почитай, грамоту знают.

Но дьячихе некогда было слушать этих разговоров. Пошумливая своим наследственным, еще от бабушки доставшимся ей гарнитуровым сарафаном, плавно прошла она мимо соседок, крестясь и нашептывая про хозяйские заботы-грехи, которые никогда не дают ей отстоять всей обедни.

-- Очень эти заботы,-- шепотом бормотала она,-- помогают врагу искушать меня. Имеючи такую кучу ребятишек, чужому добру не в пример чаще завидуешь; работаючи одна во всей семье, еще чаще того на богатых людей злобишься. Работницы у тех людей, так и те и устанут-то меньше тебя и поедят слаще тебя; а ты глядишь на это весь век и горишься, как тебе и помолиться-то даже до конца не дадут...

-- С аменинником! -- врезался в дьячихину думу, церковный староста, закадычный приятель ее мужа.-- На-ка вот, прими подарочек,-- прибавил он, вынимая из-за пазухи жареную курицу и полштоф сладкой водки.-- Не взыщи: чем богаты, тем и рады.

-- На чем взыскивать. Благодарим покорно и на этом. Отошла, што ль, обедня-то?

-- Отошла. Твой-то в церкви остался: батюшку в гости зовет, да попадья ломается.

-- Ох, уж мне эти молодые попадьи. Говорила мужу: "эй, не зови попа", потому как от попадьи, кроме убытков да чванства, ничего толку не будет. Повадилась она там в губернии по большим господам гостить,-- на нас и смотреть не хочет; ровно мы не люди. Садись-ко: я тебе чайку волью, али, может, прямо винцом почнешь?

-- Признаться, винца-то бы перво-наперво желательнее: получше бы, может, закрепило,-- говорил староста, конфузливо поглаживая седую окладистую бороду.-- Теперь ведь у вас пир, надо полагать, немалый будет, так оно позаправиться не мешает, чтобы опосля от добрых людей не отстать.

А между тем к этому времени подошел от обедни и сам Петр Алексеевич. Парнишки-ученики встретили именинника гулом картавых поздравлений и различными сельскими подарками.

-- Дяденька, с ангелом! Тетенька, с аменинником! -- развязно поздравляли дети сельских мещан-торгашей, представляя дяденьке большею частью хлопчатобумажные свертки с фунтом окаменелых жамок, ценностью в три ассигнационных пятака. Ребятенки мужицкие, напротив, молчаливо совали мастеру своих тяжелых гусей и петухов, стараясь поскорее обделать это дело, завещанное им непреложною родительскою волей, и улепетнуть от этих суконных сюртуков и кафтанов, от этих блестевших всеми радужными цветами женских платьев, натолкавшихся на именины к дьячку.

-- Беда эти господа! -- толковали мужицкие ребятки, в простоте сердец своих считавшие за барыню жен писаря, лесничего и за барина -- изворовавшегося и поэтому прогнанного помещиком лакея Фарафошку, который, впрочем, почему-то искал себе места регента у окрестных бар.

-- Сейчас я, братец ты мой,-- говорила одна белокурая, всклокоченная голова из ребячьей толпы,-- как только увижу немецкий кафтан, так-то здорово пужаться стану... Тут же я и убегаю куда-нибудь, прячусь...

-- Тоже, паренек, и мне анамедни барин какой-то с ружьем шел по саду, так в виски вцепился -- страсть. Ты, говорит, што тут бегаешь по улице-то? Вон они какие!

-- Ну, други,-- начал Петр Алексеевич,-- с божьим благословением приступим. После теперича трудов праведных хорошо одну, другую пропустить.

-- После трудов точно что... оно как будто... повеселее сделается,-- согласился млевший от ожидания выпивки Фарафошка.

Скверная водка по сельским кабакам продается. Не скоро с ней разговоришься как следует; а ежели разговоришься, так после такого разговора непременно с кем-нибудь подерешься. Испокон веку водка ничева другого по селам не делала. Так было и у дьячка на именинной беседе.


IV


Забыла домовитая дьячиха даже детей покормить в возне с гостями.

-- Маменька, дай поесть нам чего-нибудь! -- жалобно приставали к ней малышки, когда она выходила за чем-нибудь на погребицу, куда она безжалостно заточила ребятишек, чтоб они не мешали гостям.

-- Цыц! -- покрикивала на детей мать и снова возвращалась к прерванному разговору, который кипел в подгулявшей избе буйным ключом.

-- Правду ты великую сказала,-- говорила дьячиха подруге своей, жене писаря,-- чем она брезгает, эта попадья? Небось ежели бы хоша она сюда пришла, рази бы замаралась? Что же такое, что мой муж в нижних чинах состоит? Зато, кабы кто про его добродетели знал...

Клюкнувшая здорово писариха молчала. Она только согласно улыбалась и тихонько раскачивала своим маленьким покрасневшим носиком.

-- Что же, что она в губернии родилась? Образованности особенной не вижу я в ней что-то, даром что она губернская.

-- Насчет образованности,-- неожиданно залепетала писариха,-- ей супротив меня не выстоять... У меня два салопа есть, третий к зиме муж обещался оборудовать. Как придут выправлять свидетельства на плоты, так и оборудует.

-- Да про тебя уж и речи нет! Твой муж кто? Твой муж совсем барин. А она против меня, так и то вряд ли устоит.

-- Будет, голубка, будет! Прекрати злобу,-- умолял жену Петр Алексеевич.-- Несть власть... А поп с попадьей наша власть, начальники наши, отцы. Над нами с тобой начальников много, потому мы с тобой последние спицы в колеснице.

-- Фарафошка, слушай, что я тебе скажу,-- кричал молодой пономарь проворовавшемуся лакею,-- ты как про этот гриб понимаешь? Я понимаю его априори.

-- Ежели ты мне такие слова еще говорить станешь,-- отвечал Фарафошка с азартом,-- я тебя, издохнуть мне на сем месте, в морду резну сейчас.

-- Ну, хорошо! -- согласился молодой пономарь.-- Я не буду; давай, друг любезный, лучше песни играть.

-- Вот это прекрасно! Давай играть. Я, братец, регентом буду; я, братец ты мой, эту часть понимаю отлично. Слушай: я тебе тону задам: дри, дри, дро! Три, ри, ри, тра!

-- Братцы! Господа!-- взывал хозяин.-- Что же это будет такое? Что об нас православный народ подумает? Ах, подумает об нас православный народ: в духовных домах уж стали ныне песни играть.

Расстановисто и басовито толковал в то же время и седой церковный староста:

-- Всех вас, сколько тут ни на есть, я куплю и продам, опять куплю и опять продам, потому денег у меня сам черт не знает сколько...

-- Ну, это ты напрасно так-то поговариваешь, Лука Иванович! -- вступился за общую амбицию мещанин Свайка.-- Право, напрасно. Эдак-то мы будем разговаривать, как бы нам с тобой господа бога не обидеть. Так-то!

-- Нет, не напрасно! Нет! И господа бога мы не обидим! -- настаивал упрямый старик.-- Он, батюшка наш, все видит, все знает! А я вас всех до единого человека куплю и продам, опять куплю и опять продам...

-- Будет, будет тебе, дедушка... Ты вот лучше слушай, как мы псальму запоем.


Хвали мой дух святую Варвару

И подивись в ней божию дару,--


зачал Петр Алексеевич.

-- Ну, бабенки, что же вы не музыканите?

Звонкими дишкантами отвечали бабенки на это хозяйское предложение:


Как она, еще младая,

На прекрасную тварь взирая.

Познала всех бога!


-- С богом! -- восторженно воскликнул Фарафошка, когда полным-наполно зачерпнулась изба дружно загудевшим хором.

-- Вот как духовные-то пируют,-- говорили соседние мужики,-- не то что мы: всё по-божественному поют, по-святому.

Церковный староста с горькими слезами слушал псалму и, отчаянно мотая седой головой, с великим сокрушением восклицал:

-- Грешник я, отцы и братия, великий! Простите меня, Христа ради; я на старости лет аки пес смердящий сделался.

-- А ты вот что, дедушка! -- тоже со слезами советовал ему мещанин Свайка.-- Ты не сокрушайся, ты лучше выпей да закуси. Глядел я на тебя, дедушка, совсем ты не ел ничего.

-- Вправду, парень! Налей-ка ты мне, я выпью да закушу. Ох, старый я шут, а не жру ничего.

-- Ах! Расскажу я вам сейчас, господа, как я прошлой зимой регентом в соседнем городе был,-- покрыл всех своим голосом Фарафошка.-- Прихожу в собор к поздней обедне; одет чисто, в шинели, голову прежде того расчесал и помадой мусатовской напомадил. Видевши, что певчие меня считают за приезжего барина, я и говорю им: "Слушайте меня, господа, я вами командовать буду. Я регент". Они говорят: "Хорошо, командуйте, только от вашей милости после обедни на водчонку да на чаишко желательно бы получить за команду-то".-- "А это ничего, говорю, и на водчонку и на чаишко получите",-- сказал я и стал им тону задавать, как следует, по портецам. Только что же? Певчие мне и говорят: "Вы, говорят, хотя и барин, только тону вы совсем не умеете задавать". Тут я понял, что я вправду не умею тону задавать, и здорово испужался, как бы они меня с крылоса с конфузом не вывели...

-- Меня, братец,-- заговорил молодой пономарь,-- немец-сахаровар страсть как исколотил однажды. Тоже вот я, как и ты, пришел на завод, и показалось мне все это так просто,-- я и давай рабочими командовать. Живо я тогда, братец мой, две машины испортил. Дули же меня за это чудесно!..

-- Знать, наша с тобой участь такая! -- с громким хохотом проговорили приятели.

-- Стой, стой, писариха, помолчи! -- уговаривал свою соседку церковный староста.-- Как только твой муж умрет, сейчас я тебя замуж за себя возьму. Ты не гляди на меня, что я старик... Я страсть какой здоровый старик! Денег у меня словно у черта! Ха! ха! ха!

-- Хи! хи! хи! -- отозвалась ему писариха.-- Ах ты, старый! Туда же с бабами норовит...

-- Старый, да удалый! -- лютовал раскутившийся седырь.-- Дай-ка я тебя поцелую, голубка! Вот что: ты меня ныне поцелуешь, а я тебе завтра меду принесу. Мы тоже нос-то не левой ногой утираем.

-- "Ужасом многих содрогашеся!" -- разварганивал высшим гласом сам Петр Алексеевич, уже уставший усмирять пьяные порывы своих гостей.

-- Погоди ты, Христа ради, реветь, Петр Алексеевич! -- умолял его плачущий Свайка.-- Я вот только про жисть свою горемычную расскажу, тогда Христос с вами. Делайте без меня как знаете.

-- Нам твоя жисть и так давно известна -- нечего тебе рассказывать про нее,-- ответил Петр Алексеевич, продолжая содрогаться ужасом многих.

-- Как нечего рассказывать? -- спрашивал удивленный Свайка.-- Рази я погибаю не от вашей неправды? У меня онамедни Фарафошка из лавки ременный хомут украл, однако я ему ничего не сказал. Думаю: бог с ним! Может, ему есть нечего. Трезвый я про неправду соседскую не скажу; а уж у пьяного у меня держись только, все вызвезжу!.. Вот что, Фарафошка! Подавай сейчас хомут: он у меня в продаже за тринадцать рублев идти должон.

-- Ну, ты у меня не очень ерепенься,-- посоветовал ему Фарафошка.-- Ты рази видал, как я у тебя хомут воровал?

-- Видал.

-- А видал, почто не ловил?

-- А для того не ловил, что думаю: бог, мол, с ним! Может, ему пить-есть нечего!

-- Так, значит, и не разговаривай. А то ведь сам знаешь, как я тебя всегда бью за такие слова...

-- Ну уж теперь не прибьешь. Теперь придумал я: что, мол, в зубы-то людям смотреть? Стану-ка я с ними сам по-божьему поступать.

-- Брось ты это дело, Свайка!--посоветовал ему церковный староста.-- Не к руке об этом деле в гостях толковать.

-- Про твой разбой да разврат везде к руке говорить! -- заорал на старосту Свайка.-- Окроме того, что ты молодицам отдыху не даешь, ты вот еще на эту самую писариху разоряешься, старый ты шут! Тебе умирать пора, грехи свои тяжкие с великими слезами замаливать, а ты народ грабишь, в рост деньги даешь; а я вот ничего такого не делаю, а все нет мне ни от кого почтенья.

-- Кто тебя будет почитать-то, собака ты брехучая! Ты бы лучше брехать-то перестал, сердце-то свое лютое сократил!

-- Черти вы!-- неистово кричал Свайка,-- когда я кому-нибудь на вас, кроме одной истинной правды, что-нибудь обидное говорил? А ведь ты, Петр Алексеевич, отцу благочинному на своих братьев наушничаешь,-- думаешь, он тебе за это дьяконство выхлопочет? Не выхлопочет. А этот вон молокосос -- пономаришко -- ночи не спит,-- по девкам все шляется. Ну, да это куда ни шло: все мы молоды были. А вот что тебе сказываю,- молодой пономарь: ты вот теперь дружбу с Фарафошкой повел,-- прекрати эту дружбу-то, а то таким же ворищем сделаешься -- и будут тебе честные люди в глаза плевать, вот тебе, подлец Фарафошка, за хомут. Не сиди ты подле меня, пустой, подлый человек! -- И при этом Свайка плюнул, ударил Фарафошку в лицо и прибавил, вылезая из-за стола:-- Пустите меня, не хочу я в вашей компании быть!

Но людская неправда не выпустила Свайку из своей подлой компании. Благодаря только храбрости своей жены справедливый мещанин был выхвачен с поля битвы в самом бесчувственном состоянии.

-- Так-то ты, Петр Алексеевич, гостей своих угощаешь? -- кричала жена Свайки дьячку с другого конца улицы.

-- А то как же? -- отвечал ей совершенно опьяневший Петр Алексеевич с какою-то конфузливой улыбкой.-- Не буянь, не ругайся!

-- Мы за буянство-то знатно своим судом расправляемся,-- бурлит церковный староста.

-- Что-то вы завтра толковать станете,-- спрашивала Свайкина жена,-- когда вас становой, по нашей жалобе, на свой суд-то притянет?

-- А то же и скажем, что своим судом скорее с приятелем расправиться,-- безбоязненно закончил староста.-- А впрочем, что мне с тобой, с глупой бабой, разговаривать-то? Рази ты не знаешь, что я всех вас тут до единого человека, и с становым и с потрохами его, куплю и продам, опять куплю и опять продам.

-- Вот тебе и суд весь! -- насмешливо поддакнул именинник.

-- Хошь и тяжело, а куплю! -- кричала седая борода, трясясь от злости и грозно стуча о каменный пол дьячковских сеней грузными сапожищами.-- Вон ступай из села, кошатница! Это наша земля, мужицкая! Добром не пойдешь, я тебя опять-таки своим судом ногой задавлю -- и ничего ты мне не поделаешь!..

-- Слава тебе господи! Повеселились как следует,-- взмолился отставной фельдфебель,-- за угощенье, Петр Алексеевич!

-- Не взы-ы-щи-и-те, рра-ди Христа! -- бормотал хозяин, уткнувшись головой в сенной ворох, сложённый в сенях,

-- Дедушка, не страмничай! Перестань: гляди, на тебя добрые люди смотрят,-- усовещивал буянившего старосту молодой внук, волокший его домой.

-- Я здесь, на этой земле, восемьдесят годов живу, а она меня обижает, становым мне острастку дает! -- кричал на всю улицу неуступчивый дед.-- Какой я ни на есть, а она меня не смей судом стращать! Я сам себе суд! Знаешь, Миколка, сколько у меня денег? Я эти деньги кровью своей приобрел и могу на них все купить...

-- Ах, жаль старика! -- говорил народ, вышедший после обеда на празднично сиявшие улицы.-- Избили они Свайку у дьячка до полусмерти, а жалобиться Свайчиха на него одного пойдет, потому с тех нечего взять. Оберут они его знатно!..


1863


ПРИМЕЧАНИЯ


Печатается по изданию: Степные очерки, 2-е изд., кн. 2. Впервые опубликовано в альманахе "Северное сияние, русский художественный альбом". Т. 2. Издание Генкеля. СПб., 1863; М., 1874.

С. 153. Тропарь апостолам Петру и Павлу -- церковная песнь в честь какого-нибудь праздника или святого.

С. 158. ...я понимаю его априори.-- Здесь в смысле: как само собой разумеющееся.

С. 159. Регент -- руководитель церковного хора.

С. 160. Крылос (клирос) -- место для певчих в церкви, на возвышении, по обеим сторонам от царских врат.