# Из московских нравов

Александр Иванович Левитов

## ИЗЪ МОСКОВСКИХЪ НРАВОВЪ.


## I. ВИДЫ ДѢВСТВЕННОЙ УЛИЦЫ И МЫСЛИ, НА КОТОРЫЯ ЭТИ ВИДЫ НАВОДИТЬ СПОСОБНЫ.


Шли ухабистые тротуары, съ деревянными, но художнически выкрашенными подъ чугунъ тумбами. У тумбъ сидѣли малолѣтніе, но тѣмъ не менѣе серьезные мальчики и дѣвочки въ несказанныхъ отрепьяхъ. Иной разъ попадался мальчуганъ красный такой, пухлый, въ дѣвичьей измятой шляпкѣ; а иной разъ -- рѣзвость веселенькой, черноглазой дѣвочки обуздывалъ надѣтый на нее длинный отцовскій сюртукъ, съ краснымъ воротникомъ, съ гербовыми облѣзлыми пуговицами. Разбѣжится, разбѣжится такъ-то несчастная и немытая смуглянка, всплеснетъ маленькими ручками -- и щеки, окрашенныя яркимъ румянцемъ, появившимся вслѣдствіе вдругъ приспѣвшаго откуда-то желанья побѣжать куда-то, посмѣяться чему-то, -- опять блѣднѣли. Появлялись на этихъ щекахъ и прежнее недовольство чѣмъ-то, и прежнія слезы о чемъ-то, потому что форменный сюртукъ спутывалъ своими фалдами неусидчивыя ноги, -- спутывалъ и сваливалъ ихъ на горячій песокъ, на вспотѣвшую и густо напудренную бѣлой пылью траву.

-- Нуу-у! сердито вскрикиваетъ мундирница, медленно поднимаясь и утирая грязнымъ кулакомъ свѣтлые глазки.-- Всегда упадешь,-- селтукъ тоже мамка надѣла... Сказала: онъ долгой -- селтукъ-то. Пожалуй, говоритъ, подолже булнуша будетъ...

Барыня какая-то шла. Впереди ея рѣзвилось по крайности шесть или семь ребятишекъ, разфранченныхъ и въ соломенныя шляпочки, и въ бархатныя поддевочки. Одна барышня лишь только завидѣла плачущую дѣвочку, сейчасъ же, соблюдая строжайшую тайну, отстала потихоньку отъ матери, и бокомъ какъ-то подмаршировала къ героинѣ дѣвственной улицы, на своихъ голенастыхъ, кружевныхъ ножкахъ и тихонько шепнула ей:

-- О чемъ ты плачешь? Или урока не выучила?

Мундирница вскинула на гостью свои большіе черные глаза -- и закипѣла: огнемъ уже, а не румянцемъ, загорѣлись ея щеки, замигали глазки, затряслись руки, и вотъ звѣренкомъ вскакиваетъ она съ тротуара, сдергиваетъ съ барышни соломенную гарибальдійку и летитъ домой съ громкимъ крикомъ:

-- Мама! Мама! сплячь сколѣе въ сундукъ. Я у барыни шляпку уклала -- не сказывай.

Отрепанная мать смѣется, принимая отъ дочери шляпку, а ребенокъ еще пуще раздражается этимъ смѣхомъ, и вспоминая, какъ отецъ относится къ матери въ пьяномъ видѣ, съ злостью картавитъ:

-- Да чему ты ржешь-то, кобыла ногайская? Прячь скорѣе, видишь вонъ сама барыня идетъ. Прячь!

И дѣйствительно въ калитку входила барыня со всей своей разубранной стаей.

-- Ахъ, скверная дѣвчонка, какая! съ глубокою укоризною закричала она на злившуюся муидирницу.-- Какъ же это ты смѣешь? Да развѣ это можно?

-- Извините-съ! политично отговаривалась мать, вручая спорную шляпку.-- Глупа вѣдь, мала еще. Понятіевъ эфтихъ, настоящихъ штобы, совсѣмъ нѣтъ... Рукъ-то къ ней, сударыня, нѣкогда мнѣ, какъ слѣдуетъ, приложить...

Сбѣжавшіеся на шумъ сосѣди, поглядывая на маленькую разбойницу, предполагали:

-- Вотъ подлецъ дѣвка-то будетъ, братцы мои!

Прошла барыня, пошумливая туго накрахмаленнымъ платьемъ -- и спѣшная, никого неждущая работа разогнала наконецъ всю толпу, собравшуюся было около подлеца-дѣвки. Попрежнему одинокою осталась улица, съ своими ребятишками на страшной полуденной жарѣ, и снова, обожженныя этой жарой, головки голышей глубокомысленно задумались и съ большимъ интересомъ принялись рыться въ узорчатыхъ, песочныхъ зигзагахъ, неразборчиво исписавшихъ ухабистые тротуары, должно быть, ничѣмъ другимъ, какъ тайными сказаніями про злую, всепогубляющую нищету...

Пустынная тишина, вмѣстѣ съ какою-то мрачной и необыкновенно-давившей печалью грозно разъясняли дѣтямъ дѣвственной улицы ихъ первые, жизненные уроки. Неотступно сидѣло вмѣстѣ съ учениками что-то сердитое и басомъ говорило имъ:

-- Привыкай, привыкай ко всему! Ты отъ меня теперь не вырвешься... И всякій могъ заранѣе спророчествовать, что тѣ ребятенки, которые прислушивались къ этимъ пугающимъ задумчиваго человѣка голосамъ іюльской жары, ко всему до того привыкнутъ, что у нихъ и помышленія не будетъ насчетъ того, чтобы вырваться...

Всякій видѣлъ, что всѣ эти, теперь граціозно смѣющіяся и глубоко задумавшіяся, головки, когда выростутъ, будутъ жить въ подвалахъ своей улицы, которые сокрушатъ ихъ, -- изъ убивающей грязи этихъ подваловъ будутъ выходить онѣ лишь только въ свои кредитные кабаки, лишь только тамъ, у этихъ пузатыхъ бочекъ съ мѣдными, окрашенными зеленою ярью кранами, погибнутъ онѣ, потому что куда же имъ дальше наслѣдства отцовъ -- стараго кредита?

-- Новый-то кредитъ, сердито толкуетъ дѣвственная улица,-- надо полагать, чортъ вмѣсто насъ наживаетъ...

Печаль самая полная и отчаяніе самое безнадежное лежали также и на уличныхъ долахъ... Растрепанные и сиротливые, они видимо съ каждой минутой все глубже и глубже уходили въ землю. Временами во всемъ въ этомъ деревянномъ гнильѣ, изъ котораго были построены дома, примѣчались будто какія-то пугливыя вздрагиванія, необыкновенно похожія на вздрагиванія того человѣка, который ожидаетъ послѣдняго доканывающаго удара.

-- Охъ бы ужь поскорѣе! Охъ не томилъ хошь бы! стономъ стонали домишки, дрожа въ неизъяснимомъ страхѣ и суетливо стараясь укрыться...

-- Во-о-тѣ я васъ! буйно и насмѣшливо шумитъ въ отвѣтъ какая-то тайная сила, пролетая вмѣстѣ съ всеопалявшей жарой по улицѣ, на такихъ широкихъ крыльяхъ, которыя всю ее сразу обхватывали собой.

-- Эхъ ты слабость! По дѣломъ достается тебѣ! издѣвалась эта сила и по дорогѣ, ради шутки, пощелкивала своими крыльями затылки ребятишекъ, жарившихся на улицѣ, отчего ребятки вздрагивали, а тѣ изъ нихъ, какіе поменьше были, принимались плакать, а дома еще жалобнѣе взвывали.

-- Смѣйся надъ нами-то, смѣйся, сколько хочешь. Намъ ужь теперь ничего!... Не поправиться... Ихъ-то вотъ, ребятишекъ-то нашихъ, трогать бы не слѣдовало.

-- А, а! Вы про ребятишекъ? загорѣлась въ это время рѣчь самаго настоящаго полдня, -- загорѣлась она всѣми живыми, лучевыми снопами, такими красными, разсыпчатыми, и такимъ наказующимъ, огненнымъ дождемъ, лившимся съ бездушно-свѣтлаго неба, какимъ оно обыкновенно бываетъ въ жаркіе дни.-- Такъ вы про ребятишечекъ? Да чѣмъ же разнятся отъ васъ ребятишки-то ваши, а? Да развѣ вы ихъ изъ-подъ насъ въ преисподнюю рости-то отправите, а? И говоря такимъ образомъ, и точно подсмѣиваясь, лучевые снопы безпрерывно лились на мостовую, будто намѣреваясь въ конецъ завалить ее собою; а мостовая, въ свою очередь, отбиваясь отъ нихъ, принимала ихъ на свои бѣлые булыжники, походившіе въ эту минуту на оскаленные зубы разозленнаго пса -- и во всей окружающей природѣ видѣлась тогда больному человѣку какая-то злая борьба, въ которой все должно неизбѣжно гибнуть...

-- Н-ну! Тутъ ужь ничего не спасешь. И разговаривать даже не о чемъ, говоритъ больной человѣкъ и навсегда замолкаетъ...

Точно также и жизнь дѣвственной улицы глубоко замолкла въ этотъ грозный полдень и принялась страдательно ожидать чего-то неизбѣжнаго и страшнаго, -- ожидать въ какомъ-то молчаливомъ нытьѣ, наводящемъ на каждую душу невыносимую тоску.

И такимъ образомъ длилась однообразная уличная жизнь не одними полуднями, а всегда; во всѣ дни, мѣсяцы и годы безъ малѣйшаго перерыва, такъ что самыя веселыя головы улицы только изрѣдка могли припоминать о тѣхъ давнопрошедшихъ дняхъ, въ какіе онѣ были и говорливыми, и добрыми, и радостными. По рѣдкимъ праздникамъ, говорю, припоминаются эти дни, да и то такими сердцами, которыя начинаютъ горѣть, угрюмо злиться и буйствовать. тогда только, когда ихъ обольетъ пламень кабачнаго яда...


## II. СОЛДАТЪ ЕФРЕМЪ ЗУЙ НА ЧАСАХЪ.


И вотъ такую-то несчастную улицу замыкалъ собою бравый полицейскій солдатъ. Звали того солдата во всемъ кварталѣ Фаламошка Зуй, хотя настоящая фамилія его была -- Ефремъ Подобѣдовъ. На немъ было надѣто пальто изъ такого сукна, которое въ военной службѣ у нижнихъ чиновъ называется "почитай офицерскимъ", и сшито это пальто тоже на офицерскій манеръ: лѣвое плечо сердито внизъ шло, а сзади красовались мелкія плоеныя складки.

И вотъ Ефремъ, щеголяя толстой, бронзовой цѣпочкой отъ томпаковой часовой луковицы, ходитъ по жарѣ два шага впередъ, два шага назадъ и думаетъ:

-- О чемъ бы мнѣ это тапереча задумать, чтобы время скорѣе шло? добивается онъ отъ себя.-- Вотъ скука-то, -- страсть!.. Въ иныхъ фарталахъ хорошо стоять. Саешники тутъ около тебя, яблошницы, извозчики, квасники, -- всякую новость тебѣ разсказываютъ, какъ, то-есть, и что на бѣломъ свѣтѣ дѣлается. Надоѣло тебѣ разговаривать, такъ изъ нихъ же съ кого нибудь стесалъ косую -- и опять стой-себѣ -- горюшка мало! Но только въ сихъ мѣстахъ не такъ, потому народъ здѣсь глупъ: деньги у него этой рѣдко когда больше гроша бываетъ. Вотъ здѣсь какой народъ! Вотъ ты имъ и заправляй -- огалтѣлымъ-то эдакимъ! Фартальный, когда меня сюда становилъ, сказалъ: "тебѣ на этомъ посту хорошо будетъ, Ефремъ, потому у тебя часы есть, слѣдственно дѣвки эти,-- а и много же ихъ въ этой улицѣ понасажено, -- всего тебя замузычатъ". Хохочетъ фартальный, а мнѣ отъ тѣхъ дѣвокъ какое веселье? Онѣ говорятъ: "намъ какое дѣло, что ты часовой? Ежели у насъ буйства нѣтъ, такъ ты намъ деньги давай, пива станови, водки..."

-- И точно, мѣняя свою храбрую франтовитую позу, добавилъ Ефремъ, съ глубокимъ вздохомъ, -- онѣ справедливо разсуждаютъ, потому иначе-то какъ же?.. Тоже вѣдь и у ей -- хоша бы у дѣвки -- душа...

Тутъ лѣвое плечо солдата, съ сурьезомъ приподнятое кверху и дѣлавшее его тѣмъ самымъ похожимъ на офицера, или, по крайней мѣрѣ, на юнкера, вдругъ опустилось гораздо ниже праваго, отъ чего лицо Ефрема вдругъ измѣнило свое удалое выраженіе. Сморщилось оно какъ-то, потускнѣло, опечалилось и даже какъ будто озлобилось.

-- Чортъ ихъ урезонитъ, дѣвокъ-то, чтобы, то-есть, поняли онѣ, какъ тутъ, стоямши, раздумаешься иной разъ, -- смер-рть! Рази онѣ что могутъ понять? Ночнымъ дѣломъ разнимаешь ихъ, соблюдаешь всячески, а онѣ свое: "ты, говорятъ, къ этому присягой обвязанъ".

Все больше и больше одолѣвала часового скука. Обыкновенно стараясь отстоять свои часы гдѣ нибудь въ прохладѣ, теперь онъ, какъ человѣкъ безнадежно-погибшій, отчаянно опустился на камень, лежащій у палисадника углового дома, на самомъ солнопекѣ, вытеръ съ лица крупный потъ клѣтчатымъ, бумажнымъ платкомъ и грустно взглянулъ въ глаза этому солнцу, что такъ всеобъемлюще плыло надъ Москвой и такъ жарко палило ее.

Неизвѣстно, что хотѣлъ сказать Ефремъ Подобѣдовъ своимъ вдругъ почему-то смирившимся взглядомъ на солнце; жаловался ли онъ его солнечной свѣтлости на хохотъ квартальнаго, который поставилъ его, имѣющаго и "почитай офицерскую" шинель, и томпаковые часы, въ глухой и недоходный кварталъ, или просилъ его, чтобы оно въ какомъ нибудь синемъ и прохладномъ морѣ хоть сколько нибудь посмочило свои горячіе лучи, которые, ударяя его, чуть-чуть не офицера Подобѣдова, по головѣ, не даютъ ему думать никакой думы ни о себѣ самомъ, ни о фарталѣ, которымъ ему повелѣло заправлять неуклонно.

Со стороны всякій подумалъ бы, что у солдата какое нибудь большое горе, отъ котораго обыкновенно всѣ люди прячутъ въ ладони сокрушенныя головы,-- каждый знакомый, увидавши друга своего -- Фаламошку Зуя -- съ головой, поникшей на грудь, съ закрытыми глазами и, главное, безъ форсистаго приподнятія лѣваго плеча, непремѣнно удивился бы этому обстоятельству и, подкравшись къ благопріятелю сзади, закатилъ бы ему по кэпѣ въ полкулака и сказалъ:

-- Здорово живешь!..

Зуй, въ свою очередь, живо бы вскочилъ отъ такого привѣтствія, и тоже саданувъ въ спину милаго друга, отвѣтилъ бы ему:

-- Што я тебя трогаю, лѣшій? Человѣкъ только-что было задремалъ, а онъ, эва! съ кулачиной ужь тутъ!..

Пріятель начинаетъ смѣяться надъ этой досадой:

-- Да ты что осерчалъ-то? Рази я какъ нибудь по спроста къ тебѣ подошелъ, али бы съ злобой? А я, ей-богу, вижу: сидитъ Фаламошка Зуй...

-- А поди къ чертямъ! уже въ самомъ дѣлѣ съ большимъ азартомъ кричитъ Подобѣдовъ;-- какой я, къ дьяволамъ, Фаламоха и опять же Зуй?..

-- Да что ты въ самомъ дѣлѣ разфарафонился, шутъ ты эвтакой? усовѣщиваетъ пріятель.-- Али къ тебѣ подъѣхать-то нужно на шелудивой козѣ? Зуй, такъ Зуй, Подобѣдовъ, такъ Подобѣдовъ,-- рази не все равно? Я къ тебѣ не съ тѣмъ подходилъ; а вижу я: Ефремка въ горести, на камешкѣ, на самомъ солнопекѣ, сидитъ,-- бѣлое лицо въ колѣни упряталъ. Вижу я это и думаю: дай-ка, молъ, я его попужаю, а тамотка выпьемъ...

Но, къ сожалѣнію, никто изъ друзей Ефрема не шелъ въ это время по улицѣ и слѣдственно приглашеніемъ цопануть отъ скуки его по заговаривалъ. Встанетъ онъ и пойдетъ, и скука за нимъ идетъ, -- сядетъ, и она съ нимъ вмѣстѣ, какъ послушная собака, у ногъ его усядется и въ глаза ему смотритъ и спрашиваетъ:

-- Ну, теперь ты о чемъ задумаешь?

-- Нѣтъ! Тутъ вѣрно не очень раздумаешься, полагаетъ Ефремъ, и лицо его дѣлается все печальнѣе и печальнѣе. Легла на него злая досада, вынудившая у него еще такія крикливыя слова:

-- Да пойду-ка я на свои трахну! шкальчикъ, али бо пива, ей-богу! Что мнѣ на хижины-то-на эти смотрѣть на убогія? Небойсь, не уйдутъ! Куда имъ къ дьяволу бѣжать-то? А пиво нонѣ четыре копѣйки. Говорятъ, указъ такой вышелъ, дороже чтобы ни-ни...

Но нѣсколько солнечныхъ лучей широкихъ и свѣтлыхъ, какъ только-что отточенные палаши, чесанули въ это время Зуя по кэпѣ, потомъ скользнули по спинѣ, ободрали ее и затѣмъ разсыпались по песку и булыжнику мостовой прямо въ ноги солдату,-- откуда, уже сверкая и искрясь, стали дразнить его далено-выпяченными, красновато-дымчатыми языками и, вмѣстѣ съ скукою, спрашивать:

-- Ну, о чемъ ты теперь задумаешь, солдатъ? Тоже въ кабакъ идти собираешься. Рази въ такую пору пьютъ? Да ты тутъ съ одного шкалика ноги протянешь. Сиди ужь лучше, прѣй, коли Богъ убилъ.

И послушный этому голосу, опять засѣлъ на камень солдатъ, уткнувши голову въ колѣни. Ѣхали мимо него мужики отъ Сухаревой, скакали лихачи въ пролеткахъ, изъ которыхъ какіе-то дѣвичьи голоса кричали поперемѣнно то какую нибудь забулдыжную пѣсню, то караулъ, -- бѣжали отрепанные сюртуки съ большими узлами, -- за сюртуками стремительно неслись многочисленныя и свирѣпыя толпы, изъ всѣхъ грудей кричавшія совѣсти будочника: "будочникъ! лови мазуриковъ-то,-- это твое дѣло"; но будочникъ ничего не слыхалъ и не видалъ, или, по крайней мѣрѣ, не хотѣлъ вступаться ни во что совершающееся, самъ обуянный лютымъ врагомъ -- скукой, все больше и больше подбивавшей его на безцѣльное сидѣнье на горячемъ камнѣ.

-- Сиди, молъ, шептала скука.-- Ежели что, въ случаѣ чево, избави Боже, раздерутся къ примѣру, такъ вѣдь они всѣ свои. Они тогда сами какъ нибудь промежь себя разберутся, потому вступаться не стоитъ.

Казалось, что даже одеревѣнѣлъ Зуй, сидя на камнѣ. Такъ ничуть незамѣтно было хоть какихъ нибудь признаковъ жизни въ этой сѣроватой неуклюжей массѣ, съежившейся на углу дѣвственной улицы, какъ бы съ тою цѣлію, чтобы не пропускать въ нее, и безъ того пустую и безжизненную, ничего шумнаго и человѣческаго, что громкимъ и непрестаннымъ гуломъ носилось надъ другими столичными улицами, населенными болѣе счастливымъ народомъ.

Такимъ образомъ идетъ время жаркое, молчаливое и сердитоскучное,-- и сѣрая масса тоже отсиживаетъ свои часы у утла, потная отъ жара, молчаливая и сердито-скучная.

Вотъ бѣжитъ маленькая собачка,-- Зуй закопошился. Изъ неподвижно-мертваго узла, который онъ изображалъ собою, вытянулась длинная нога въ здоровенномъ сапожищѣ. Сапожище этотъ двинулъ странницу въ бокъ гвоздистымъ каблукомъ и странница съ жалобнымъ визгомъ покатилась на дорогу. Собаченка была кровнымъ кингсъ-чарльсомъ, съ черной, лоснящейся шерстью, съ умными озабоченными глазами; но Ефремъ тѣмъ не менѣе послѣ того, какъ гвозданулъ ее своимъ сапогомъ, съ длиннымъ и сладкимъ зѣвкомъ проговорилъ про нее такую рѣчь:

-- Ишь, гадина, бѣгаетъ! Визжитъ тоже... У-уххъ! взвизгнулъ онъ потомъ самъ въ финалѣ зѣвка,-- и сскк-у-ка же толька!..

Тутъ Ефремъ ухитрился какъ-то всю свою кэпю закрыть правымъ лацканомъ пальто -- и баста! Опять все замерло въ дѣвственной улицѣ!..

Мальчишка какой-то, загнувъ голову на бокъ, стремглавъ несется съ украденной у тятьки трынкой, къ палатошнику, чтобы пріобрѣсть у него медоваго маку. Этотъ пассажъ снова призвалъ къ жизни солдата.

-- Ты куда? отрывистымъ и басовитымъ голосомъ человѣка, поставленнаго на караулъ, спрашиваетъ Ефремъ малыша, схватывая его за воротъ рубашонки.

-- А я такъ, дяденька, иглать...

-- А? еще басистѣе пугаетъ Ефремъ.-- Ты все играть тутъ мимо меня бѣгаешь, а грамотѣ знаешь?

-- Какъ же отвѣчалъ ребенокъ, видя, что дяденька-служивый хочетъ только немножко поэкзаменовать его, скуки ради, а вовсе не тащитъ въ кварталъ за кражу у отца трынки. Я все, дяденька, знаю... Теперича: Боголодица дѣво ладуйшя благословенна,-- залепеталъ ребенокъ такой скороговоркой, которой обыкновенно дѣти читаютъ молитвы, когда родители хвастаются ихъ учоными успѣхами, сидя за полштофомъ съ добрыми друзьями.

-- Ну стой! скомандовалъ удовлетворенный Зуй.-- Будетъ съ тебя, скажи-ка, кто тебя молитвамъ и грамотѣ училъ?

-- Спиридонычъ училъ, пыднамарь. Онъ весь псалтирь наизусть знаетъ...

-- Знаю, знаю. Дралъ небойсь?

-- Хлестко дралъ. Онъ все намъ говорилъ: аще, говоритъ; а потомъ по мордѣ, за волосы тоже...

-- Такъ васъ и надо. Ну бѣжи, -- вотъ тебѣ волосянка на дорогу -- веселись! Тутъ часовой дернулъ мальчишку за вихры, отколопнулъ маслица {Отколопнуть маслица -- это, такъ сказать, съ немалымъ нажатіемъ кулака скользнуть мыщелкомъ большого пальца по головѣ того человѣка, съ которымъ хочешь по дружески пошутить.} на его струпной головенкѣ и опять простоналъ:

-- Вотъ ты ихъ таперича и карауль!... Сказка вонъ по селу разсказывается: караулилъ, говоритъ, старый мужъ жену молодую... Укараулила она его порядкомъ... А-ихма! Говорить-то скушновато будто...

Мальчишка удралъ, а Ефремъ, оставшись по прежнему одинъ, уснулъ, -- уснувши сонъ видѣлъ, о которомъ впослѣдствіи такъ разсказывалъ:

-- Иду я, быдто, какой-то стороной, али бы пустынью, длинной, предлинной -- и нѣтъ въ той пустыни ни кола, ни двора. Ахъ, думаю, что я здѣсь буду дѣлать? Тутъ я голосъ услышалъ: ты, говоритъ, на часы сюда присланъ, потому ты солдатъ,-- становись! Вздохнулъ я и сталъ на часы. Вижу опослѣ: сидитъ женьщина. въ красномъ платьѣ, -- хорошая женьщина, и пьетъ быдто она водку и говоритъ мнѣ: подходи, кавалеръ милай, ко мнѣ безъ опаски, я, теперича, оченно ослабѣла. Я, говоритъ, при мужѣ при покойникѣ большой барыней была. Я, было, съ радости къ ней. А она въ это время ростъ принялась: головища у ней въ небо, быдто, уперлась, животъ въ ширь раздался на всю, можетъ, царству, губы толстыя сдѣлались, рыхлыя и на цѣльную сажень отвисли. Зашлепала она этими губами своими подлыми, зубами гнилыми защелкала и заорала: ты, салдатикъ,-- гудитъ она на меня съ великой надсмѣшкой и толстой такою басиной,-- отъ чисовъ-то по бабамъ пошелъ? Хорошо! Погоди! Я тебѣ эти самые часы покажу...

-- Тутъ я быдто обомлѣлъ даже: голова заболѣла, самъ весь затосковалъ, застыдился -- и говорю: ну, барыня, не взышши, мы тутъ часовые...

-- Х-ху, ты, Боже ты мой! Вотъ соннъ! восклицали въ задымленной махоркою будкѣ зуевы товарищи съ такимъ удивленіемъ, что даже трубки у нихъ вонъ изъ усастыхъ губъ повыпадали.

-- Ннѣ-ѣтъ, ты что? все больше и больше воодушевлялся Ефремъ.-- Гляди, что дальше пойдетъ: какъ только я съ ей изъ-подъ политики поговорилъ, она сама, слышь, плакать принялась. Тутъ воетъ, тутъ убивается. Ни на кого говоритъ, не имѣю надежды, потому, спрашиваетъ, што-же это такое? Кабакъ вездѣ!...

-- Я, обнаковенно, какъ ежели теперича по уставу: пьянаго, говоритъ, успокой,-- сейчасъ же ее, точно, въ спину раза съ три кулакомъ понамѣтилъ, а тутъ вдругъ самъ фартальный выскочилъ изъ какого-то мѣста и на всѣхъ насъ вообще закричалъ:

-- Всѣ вы свол-лачь! Мы это разберемъ!..

-- Што хошь, а это намъ къ жалованью, растолковывался будочниками товарищескій сонъ.-- Теперича тулупы, али-бо энта прибавка-то!... Хо, хо-о! Поживемъ, дьяволъ ее забери!

Но на такую радость добросовѣстно отозвался нѣкоторый сѣдой хохландецъ такою рѣчью:

-- Готовься, Охромъ! сказалъ онъ, выпуская крылатую улыбку изъ-подъ длинныхъ, рыжихъ усовъ. Дранція тебѣ безпремѣнно выдти должна -- и выдетъ она тебѣ, по моему, на этой недѣлѣ. Ты не тужи только.

-- А, ей-богу же ничего худого не будетъ! вмѣшался въ общій разговоръ одинъ черненькій, кудрявый солдатикъ, обрусѣвшій перекрестъ изъ жидовъ. Помяни мое слово, Фаламошка, это тебѣ къ любови, потому тутъ женщина была въ красномъ платьѣ. Ежели бы дѣвка, тогда бы еще пріятнѣе было. Тѣ къ диву снятся -- дѣвки-то, къ радости какой ни на-есть. Начальника видѣть во снѣ въ сердцахъ -- это друга сердцу лобызать, или бы къ дракѣ,-- толстую клюквину въ уши класть -- въ знатномъ случаѣ находиться. Вѣрно! Это я, когда въ службу опредѣлимшись, грамотѣ учился, такъ въ одной книгѣ прочелъ и списалъ для памяти, на, всякій случай, потому всякое снится: сбудется ежели, угости, а то, можетъ, на память что нибудь подаришь?..

-- Посмотримъ! меланхолически отвѣчалъ Ефремъ, закуривая трубку.-- А по моему: такъ это ни къ чему,-- все это въ насъ кровшиша одна...


## III. ЛЕГЕНДЫ ОДНОГО ДОМА, НАПРАВЛЯЮЩІЯ ЖИЗНЬ ЕГО ХОЗЯЕВЪ И ЖИЛЬЦОВЪ.


Дикій сонъ, приснившійся Ефрему Подобѣдову во время его часовъ, по всей вѣроятности, былъ напущенъ на солдатскую голову шутливымъ доможиломъ стараго, угрюмаго дома, противъ котораго стоялъ часовой.

Не занимай этотъ домъ самаго бойкаго мѣста во всей улицѣ, въ него нельзя было бы заманить ни одного жильца, потому что все сосѣдство разговаривало объ немъ самые плохіе разговоры. Время его постройки относили къ незапамятной древности, до француза еще, какъ говорятъ вообще по всей Москвѣ, когда говорятъ о чемъ нибудь данномъ, а исторія самой постройки выразилась такимъ образомъ:

-- Была дѣвка въ какомъ-то селѣ, (губерень тогда, по сосѣдской исторіи, будто ни одной еще не было) и стала эта дѣвка о чемъ-то тужить. Тужила, тужила она и, не стерпѣмши, пришла въ Москву и за мастерство взялась. Въ мастерствѣ родила она сына, семипалаго и кривозубаго. Въ ту же минуту, какъ только этотъ сынъ родился, принялся онъ чему-то, совсѣмъ какъ бы взрослый, смѣяться и пальцами своими вертѣть. Дѣвка его тутъ же прокляла. Послѣ пошла она въ колдуньи и отреклась отъ роду и племени на семь годовъ.

Затѣмъ легенда дѣвственной улицы, какъ будто недовольствуясь своей непроглядною темнотою, сразу, съ обрыву такъ сказать, заканчивалась такого рода положительнымъ увѣреніемъ:

-- Вотъ этотъ-то семипалый и выстроилъ домъ. Мать его въ это время, изъ колдуньевъ вышедши, уже въ черницы постриглась, а проклятья съ него не снимала. Только, видючи онъ, что мать проклятья съ него не снимаетъ, пошелъ въ купцы и тоже отъ роду и племени на четырнадцать годовъ отрекся. Три заклятья на себя положилъ, и отъ того отъ самаго принялся дрожать всѣмъ корпусомъ, потому было очень ужасно...

Мастеровому населенію, которое копошилось во всѣхъ щеляхъ дома, никогда не надоѣдало слушать домашнюю исторію. Всѣ эти смиренные, сердитые сапожники въ однѣхъ бѣлыхъ рубахахъ и засмоленныхъ фартукахъ, -- разбитые портные въ нѣмецкихъ сюртукахъ, съ таліями немного повыше подколѣнокъ,-- сѣдые, съ красными лицами, солдаты, -- мастеровые мальчонки, почему-то непремѣнно бѣлокурые и кудрявые,-- чумазыя дѣвочки отъ различныхъ мадамовъ, -- все это послѣ ужина высыпало къ воротамъ дома и самая большая группа неизбѣжно сосредоточивалась тамъ, гдѣ разсказывалась темная исторія темнаго и стариннаго жилища.

Веселый смѣхъ играющихъ малолѣтковъ, звонко разносившійся во темной улицѣ, мало-по-малу прекращался и наконецъ испуганно замиралъ совсѣмъ у приворотной лавочки. Сѣдой старикъ, лысый, болѣзненно сгорбившійся, сидитъ на этой лавочкѣ, окруженный любопытными слушателями, и говоритъ:

-- Иду я такъ-то задумамшшись съ улицы, праздничнымъ вечеромъ у воротъ долго засидѣлся,-- иду и знаю, что нѣтъ теперь въ хоромахъ народу. Думаю такъ-то, а онъ, соколы, свѣсился съ потолка, выпучилъ на меня глазищи красные и, словно бы буря полночная, дунулъ мнѣ прямо въ лицо; ххудду! Дунулъ такъ-то и зубы ощетилъ, бѣлые-разбѣлне зубы и равно бы огонекъ у него изо рта эдакой вьется летучій -- и опять разнесъ: хху-у-дду! Протяжно и жалобно разнесъ въ послѣдній разъ и скрылся, тогда по всему чердаку глухой стукъ какой-то пошелъ, и весь домъ закачался.

Въ это время старикъ собственными своими губами представилъ, сколь протяжно и жалостливо было протяжное: хху-удду, потомъ, вставши на ноги, онъ изобразилъ, какъ боязно застрясся старый домъ подъ тяжелой походкой своего полночнаго хозяина.

-- Страсть какъ, дѣтушки, въ видѣнія въ эфти, уныло продолжалъ старикъ, -- страсть, какъ сердце пужается и трясется. Только я и тогда уже былъ старый старичекъ, значитъ, чего мнѣ, думаю, бояться? Ни дѣтушекъ у меня, ни роденьки съ роду моего не было... Поправился я сейчасъ же, перекрестился и сказалъ: твори, молъ, Господи, волю свою! и на другой же день ослѣпъ. Кошку мнѣ пьяный хозяинъ въ ту же самую ночь на лицо, для ради шутки, бросилъ. Она, это, испужамшись, царапать меня принялась, хозяинъ извѣстно человѣкъ пьяный, опять же въ потемкахъ, стоитъ и разговариваетъ; тебѣ, говоритъ, все равно умирать-то... Однако я тоже безъ глазъ-то... скорблю... скучно безъ глазушекъ-то...

-- Какъ, поди, не скучно? тихимъ, жалостливымъ тономъ соглашаются слушатели.

Ребятки, до этого разсказа весело и безбоязненно прятавшіеся другъ отъ дружки по самымъ темнымъ угламъ двора, теперь робко жмутся къ большимъ, потому что глаза ихъ видятъ, какъ по всему, тихому небу разлились волны подвижныхъ огоньковъ, необыкновенно похожихъ, по разсказу дѣда, на тотъ языкъ, которымъ доможилъ дразнилъ его съ темнаго потолка. Маленькіе тѣ огоньки, тонкіе и остроконечные; волнуются они и кишатъ въ ночной темнотѣ до того ослѣпительно-ярко, что глазамъ больно смотрѣть на нихъ. Жмурятся ребятишки и потупляютъ головы въ землю, чтобы не видѣть этого пугающаго дива, а потомъ, когда дѣтское любопытство превозмогало дѣтскіе страхи, молодыя головки снова стремительно опрокидывались къ нему,-- а тамъ уже, вмѣсто свѣтлаго моря живыхъ огней, медленно переливалось другое море большихъ, пребольшихъ глазъ, тусклыхъ какъ олово.

Смотрятъ на дѣтей эти глаза страшно, какъ мертвецъ, выпучившись; а по ихъ стекляннымъ бѣлкамъ, точь въ течь у разсказчика-старика, идутъ застывшія слезы.

-- Дяденька! Я боюсь, слышится со двора изъ какой нибудь застрѣхи плаксивый и дрожащій голосъ ребенка.

-- Чи-и-во? съ досадой отвѣчалъ другой голосъ басовитый и сонный.

-- Дѣдушки Якова глаза по небу летаютъ, сами плачутъ, а на нихъ огни...

-- Дуб-бина! Спи ужь лучше. Вотъ чертенокъ навязался на мою шею.

И затѣмъ опять тянулась исторія мрачнаго дома, наводящаго тоску и уныніе не только на людей, но и на самую улицу.

-- Передъ прошлой рекрутчиной тоже было. Являлся не однажды...

-- И вправду являлся, потому сколько тогда мастерскихъ со всѣмъ своимъ дѣломъ навѣкъ порѣшились. Все гнѣздо, почитай, здѣшнее раззорилось въ тѣ поры и расползлось.

-- А передъ этимъ-то, какъ Исаевой дочери-то пропасть, -- помнишь, какъ онъ по двору шасталъ и вылъ. Руки надъ головою такъ-то вздыметъ-вздыметъ, страсть! Лохматыя руки-то. Не одни мы видѣли.

-- Ну на этотъ счетъ помолчи, потому тутъ слухи разные ходятъ: говорятъ, что аки бы тутъ нашего же брата подкупали, чтобы страху отцу задать. Не ищи, дескать, дѣвки, а то и тебѣ худо будетъ. Тутъ, быдто, на счетъ лагеря что-то разсказываютъ...

-- Что на счотъ лагеря? А какъ ей объявиться-то, кто по двору расхаживалъ веселый такой, съ свистомъ, съ плясомъ?.. Въ скорости, послѣ этого случая, у Елисевны ее нашли, въ Соболяхъ...

-- Ну это дѣло не нашего ума, знаменательно закончилъ кто-то, и исторія про оплаканную доможиломъ гибель Исаевой дочери замѣнилась другой исторіей въ другомъ приворотномъ кружкѣ.

Говоритъ пріятелю молодое лицо какого-то сапожника, смуглое и видимо изможденное тяжкимъ и долгимъ страданьемъ. Помахивая красивою, но всклокоченной головою, онъ плавно разводитъ своими изрубцованными смоляной дратвой руками и уныло толкуетъ товарищамъ:

-- Какъ меня мучитъ эта жара -- бѣда! какую уже вотъ ночь глазъ сомкнуть не могу, потому приставляются тебѣ разныя чудищи и мучатъ! Только-что закроешь глаза, сейчасъ тебѣ полночь стонъ въ уши пуститъ, протяжный и жалостливый: Антипушка, говоритъ, все это неправда. Они, говоритъ, меня для своей злой потѣхи сгубили...

-- Ахъ, милый ты есть человѣкъ! внушительно и съ полнымъ желаніемъ добра относится къ этой жалобѣ собесѣдникъ сапожника.-- Что ты этимъ дѣвкамъ вѣришь? Да я, живучи въ этой самой Москвѣ, столь много ихъ перезналъ и столь у меня на ихъ счетъ пониманье большое... По любви только по моей къ тебѣ сказываю: ты имъ ни въ единомъ словѣ на маковую росинку не вѣрь, потому онѣ на гибель-то на энту очень можетъ плакучи и съ большимъ дрожаніемъ въ сердцѣ, а все же по своему собственному расположенію ходятъ... Такъ-то!

-- Нѣтъ это зачѣмъ же такія слова разговаривать? не повѣрилъ сапожникъ.-- Мнѣ ей не повѣрить никакъ невозможно, потому она по четырнадцатому годку изъ деревни пришла. (А въ деревняхъ-то у насъ, чтобы т. е. на счетъ вракъ, -- малость, ей богу') Пришодчи она прямо въ нашъ домъ, сюды; а мы ужь съ тятенькой и съ маменькой года три всей семьей проживали здѣсь. Слышу ребятишки мнѣ сказываютъ однажды: изъ вашего, говорятъ, села, Антипъ, одна дѣвчонка пришла, къ мадамѣ къ шляпкамъ опредѣлилась. За ее, смѣются, господа какіе-то сразу мадамѣ-то сто серебромъ надавали, -- съ перваго разу, -- значитъ, дѣвка, а не картофельная похлебка. Заныло такъ-то во мнѣ сердце, ровно бы предчувствіе мнѣ какое, али бы што... т. е. это я такъ задумалъ тогда: ахъ, молъ, дѣвку-то-односелку нашу-то загубятъ они, потому къ порядкамъ къ этимъ къ московскимъ и самъ привыкъ и на сторонѣ, признаться, даже очинно довольно много видалъ. Выхожу на дворъ, лѣтнимъ вечеромъ, и мальчишки мастеровые и дѣвчонки всѣ повысыпамши. Спрашиваю: какая, молъ, такая изъ нашего села дѣвчонка на мастерство пришла? А она подошла ко мнѣ высокая такая, вижу, что очень добра, потому косы у ей... брови опять... лицо, надобно такъ сказать, съ большимъ румянцемъ, лучше быть невозможно,-- подошла ко мнѣ и, какъ знамши насъ прежде, говоритъ противъ моей политики въ улику: что-де какая я же дѣвчонка, Антипъ Петровичъ? У насъ, говоритъ, по деревнямъ, такъ и то дѣвицъ въ мой ростъ по имени и отчеству называютъ,-- не знаемъ,-- все больше подсмѣивается,-- какъ у васъ въ Москвѣ господа кавалеры про такія дѣла понимаютъ. Поклонилась -- ушла. Вижу я, дѣвка рѣзвая -- застыдился... А впрочемъ въ первый же вечеръ потолковали мы съ ней по душѣ и послѣ того, года съ два, можетъ, втихомолку съ нею любились... Отецъ мой узналъ; говоритъ: подростайте, да денжонокъ, хоша бездѣлицу, припасите. Тогда, оженитесь, съ Богомъ. Стала она съ того времени къ намъ въ семью, какъ бы примѣромъ, въ свою родную, въ гости ходить по праздникамъ; а приказные ей и говорятъ: (приказные у насъ тогда въ домѣ жили,-- семь братьевъ,-- эдакіе пьяницы и разбойники -- бѣда!) они ей, узнамши про ея со мной любовь, и говорятъ: у насъ, толкуютъ, до тебя всѣ модистки, какія къ намъ въ домъ поступаютъ, подъ командой бывали, а ты теперича, новую моду показываешь, подлая! Ты съ мужикомъ? Хорошо!.. И тутъ они подругу одну ея подговорили, а та ей соннаго зелья дала... Въ больницѣ послѣ того она скоро скончалась и смерточки ея видѣть мнѣ не пришлось, потому тамъ солдаты эти, съ такой суетой и опять-же усы сердито ощетинимши, лишь только завидятъ кого, всякому толкуютъ: въ четвергъ, въ четвергъ! Ну она-то бѣдная во вторникъ,-- сидѣлки сказывали...

-- Что же ничего не было приказнымъ-то? Не узнали про нихъ? спросилъ человѣкъ, хваставшійся за минуту предъ своимъ вопросомъ особеннымъ знаніемъ женскаго пола.-- Охъ, строго за эти дѣла, Антипъ! Охъ, строго! Не отъ одного слыхалъ, что будто строже нельзя. Подъ законъ-то бы ихъ подъ строгій за это упечь...

-- Какъ ихъ упечешь-то? У меня, тятенька, извѣстно тебѣ, всегда состоитъ при запивойствѣ; такъ онъ однажды переложивши-то и пошелъ къ тѣмъ приказнымъ и говоритъ имъ: весь домъ, господа, знаетъ, какъ вы дѣвку сгубили. Свидѣтели есть. Нельзя ли, говоритъ, по этому самому случаю какую ни на есть сумму съ васъ за безчестье взять, потому мой сынъ при ей женихомъ состоялъ. Ну одначе они, надъ нимъ посмѣямшись, дали ему такой отвѣтъ: это не мы дѣвку сгубили, а, впріятно, какъ надо полагать, сгубилъ ее доможилъ, -- всей улицѣ извѣстно, какія онъ у васъ въ дому штуки откалываетъ...

-- Д-да! Вотъ онъ у насъ домъ-то какой! Я, братецъ, скажу тебѣ, что чуть ли это не правда, потому я съ тѣхъ самыхъ поръ сталъ запоемъ пить, какъ сюда переселился...

-- Ей Богу же не домъ, а приказные! увѣренно божился смуглый человѣкъ тоже шопотомъ, но сокрушеннымъ такимъ шопотомъ, который ежели услышишь, такъ непремѣнно скажешь себѣ: а вотъ человѣкъ-то этотъ, который такъ шепчетъ, скоро умретъ!..

-- Д-да, исторія!.. закончилъ кто-то съ глубокимъ вздохомъ -- и затѣмъ опять пошла вечерняя тишь и, ежели кому тишину эту въ нашемъ домѣ проводить доводилось, такъ онъ непремѣнно принимался тоскливо скорбѣть, тяжело вздыхая и говоря: -- Боже ты мой! Какъ однако ночь у насъ тянется длинно! Хоть бы живое слово послушать, на лицо бы на чье нибудь посмотрѣть!..

Такъ мучительно жилось въ домѣ дѣвственной улицы! Тамъ рѣдко когда бывали другіе разговоры. Тосковали жильцы его отъ такихъ разговоровъ и пили,-- пили, мучились и тосковали, а подъ веселую пьяную руку, когда людское сердце забываетъ всякій стоящій передъ нимъ жизненный ужасъ, веселили заплесневѣлыя стѣны дома громкимъ хохотомъ, хоть примѣрно, надъ печальнымъ Антипомъ, отвѣчая его страданью такими шутливыми рѣчами:

-- Это ты напрасно не вѣришь, Антипъ, что твою полюбовницу доможилъ сгубилъ. У насъ въ Коломнѣ тоже самое не такъ давно случилось,-- вотъ такъ смѣхъ! Куфарка на постояломъ дворѣ жила у хозяина, такъ доможилъ-то на ней семь годовъ за водой на рѣку ѣздилъ. Вотъ это точно, что штука! Ха-хха-а-а! Просимъ одначе прощенья! Покойной ночи, господа синаторы!

-- Будетъ тебѣ, пьяная дура, все про его, да про его, зажужжали голоса изъ засидѣвшейся кучи.-- Ишь наладилъ. Тутъ и такъ страховъ-то...

-- А что мнѣ ваши страхи? Плевать! молодечески настаивалъ удалой, здорово урѣзавшій.-- Что я въ самъ-дѣлѣ чертей, что ли, боюсь? Да меня съ самаго съ издѣтства самого чертовой головою зовутъ... Ха-хха-а-а! снова замутилъ тоскующую тишину ночную беззаботный хохотъ удальца,-- послѣ чего домъ остался одинъ и, при свѣтѣ чуть-чуть только показавшейся въ это время зорьки, можно было видѣть, какъ онъ злобно помаргивая рѣзными посѣдѣлыми надоконниками, тяжело навалился на изстрадавшіяся въ немъ жизни всѣми своими гнилыми и далеко ушедшими въ землю стѣнами...


## IV. МОСКОВСКІЙ ВАВИЛОНЪ И ЕГО ЛОЖЬ.


При свѣтѣ наступившаго дня, домъ пугалъ еще болѣе, чѣмъ описанной ночью, потому что хотя свѣтлое солнце и отпугнуло отъ него далеко куда-то его ночные ужасы, за то оно въ то же время всякому наблюдательному человѣку показало въ полномъ блескѣ такую говорящую домовую физіономію, при взглядѣ на которую изъ каждаго сердца вырывался невольный крикъ:

-- Господи! Сколько же горя въ этомъ домѣ, должно быть! Сколько страданій!...

А сгорбившійся домъ, какъ бы больной въ лихорадкѣ, трясся своими гнилыми, поросшими сѣдымъ пухомъ стѣнами, кивалъ зелено-мшистою, проломленной крышею, моргалъ и слезился заклеенными бумагой окнами и тоже, казалось, говорилъ:

-- Да, добрый человѣкъ! Есть таки, признаться, у насъ вдоволь горя-то! Чего другого нѣтъ, а горюшка-то энтого,-- и-ихъ у насъ сколько!...

На самыхъ, такъ сказать, щекахъ этой сѣдой развалины, т. е. на главномъ фасадѣ дома, красовались свѣжія, только-что отмалеванныя кабачныя вывѣски. На одной сверкалъ серебряный козелъ, опершійся обѣими лапами на четвертную бутылку, тогда какъ на другой вывѣскѣ, ноотразимо привлекая къ себѣ мимоходящую публику, находился кунштъ, изображавшій мужика и бабу въ праздничномъ, національномъ костюмѣ. Въ рукахъ у этой веселой четы имѣлось по зеленому полуштофу и по огромному куску ветчины на господскихъ вилкахъ. На всѣ эти соблазнительно-доморощенные продукты чета глядѣла съ сердечнымъ веселіемъ и, не употребляя ихъ во-снѣдь, приплясывала и въ умиленіи изрыгала изъ устъ такое изреченіе, летѣвшее золотыми буквами по бархатно-красному полю вывѣски:

-- Кабакъ, наштошъ луччи!!

И къ этой праздничной парѣ, и къ свѣтлому козлу, вели одинаково гнилыя и грязныя лѣстницы, сердито скрипѣвшія подъ ногами входившихъ въ эти капища всероссійскаго бахуса, пьянаго до старчества, самаго изможденнаго, съ дрожащими руками, съ красноватыми, незнаемо о чемъ плачущими глазами, съ идіотическимъ разрѣзомъ рта, неизвѣстно надъ чѣмъ смѣющагося...

Въ центрѣ вывѣсокъ, какъ и быть должно, была мелочная лавка. Ея полъ и полки не были мыты отъ самаго основанія, а равно и ея сидѣлецъ, изумительно краснощекій и толстый парень лѣтъ девятнадцати, тоже съ самаго своего основанія ни разу не умывался, не только что мылся. На дверяхъ лавки висѣла жирная бѣлорыбица и подернутая зеленою гнилью колбаса,-- тутъ же вились жужжавшія тучи жирныхъ, зеленыхъ мухъ. Тучи эти раздольно летали, то по бѣлорыбицѣ, то по кадкамъ съ медовымъ вареньемъ, на пользу общую открыто разставленнымъ въ лавкѣ, то по румяному лицу самого сидѣльца. Сидѣлецъ, въ своемъ засаленомъ сѣро-нанковомъ сюртукѣ, стоялъ по цѣлымъ днямъ у дверей лавки и забавлялъ привыкшее къ лакомствамъ брюхо, то орѣшками, то пастилкой, то солеными грибками, то вареньицемъ, -- чаще же и охотнѣе всего подсолнечными зернушками, весьма искусно выбрасывая ихъ шелуху въ шею, въ спину, а при случаѣ и въ мордасы торговавшему противъ лавки печенками, легонькимъ и рубцами, сердитому, почти уже безумному старику.

Съ смѣшной злостью, совсѣмъ похожей, по своему безсилію, на дѣтскую, стискивалъ старикъ свои беззубыя десна, когда сидѣлецъ влѣпливалъ ему въ лысину тяжелую пулю пережованныхъ подсолнечныхъ зеренъ, обильно смоченныхъ слюной, бросался къ ступенямъ лавочки и съ кровожаднымъ визгомъ шамкалъ:

-- Когда ты надо-мной издѣваться перестанешь, меринъ ты эдакой жирной? Што это въ самомъ дѣлѣ шляпы никогда отъ него снять невозможно, -- сейчасъ ужь онъ и влѣпитъ тебѣ какую ни на-есть жеванину (Сказать мимоходомъ, старичокъ этотъ принадлежалъ къ числу многочисленныхъ раззорившихся коммерсантовъ, которыми такъ изобилуетъ Москва, и поэтому онъ по пословицѣ: цыганъ умираетъ своей чести не теряетъ, -- ходилъ хотя часто босой, но тѣмъ не менѣе въ рыжей, пуховой шляпѣ и въ истасканной суконной чуйкѣ, подпоясанной подъ самыя мышки полинялымъ, кумачнымъ кушакомъ).

Полагая свою амбицію въ своемъ прошломъ богатствѣ, старикъ накидывался на парня съ страшною яростью, и иногда вскочивши въ самую лавку, принимался кричать, что-де: разви у меня такая лавка-то была? Ахъ ты, подлецъ эдакой! У меня такихъ-то расканальныхъ дѣтей, какъ ты, можетъ, барановъ съ тридцать было...

Парень-сидѣлецъ, въ свою очередь, когда ему удавалось такимъ образомъ разпотѣшить старика, взвизгивалъ какъ-то особенно поребячьи радостно, стремительно прятался въ самую глубину лавки и оттуда уже кричалъ:

-- Ахъ ты, стар-рай! Вотъ, при старости своихъ лѣтъ, сердитый какой сталъ. Зз-л-лой ккакой! Ахъ, убьетъ, ахъ, убьетъ онъ меня, братцы мои! Карраулъ! Ха-хха-а-а!

-- Вавилонъ! кричалъ въ пухъ и прахъ разозленный старикъ съ средины тротуара.-- Всѣ вы Вавилонъ, -- домъ вашъ старая блудница вавилонская. Вишь ты прибрался какъ въ золотыя-то вывѣски, тѣло-то свое поганое, дряблое какими драгоцѣнностями умастилъ... Ха-ха! И домъ-то вашъ, и всѣ, кто живетъ въ немъ, отъ вѣка и до нынѣ прокляты... Ха-хха! Сейчасъ отъ васъ -- отъ проклятыхъ -- уйду торговать на другое мѣсто. А то пристаютъ: дай, дѣдка, печонки въ долгъ, дай, дѣдъ, рубца... Хоррошо, Вавилонъ поганый, хорошо! Поглядимъ, какъ ты безъ меня проживешь, Вавилонище чортовъ, градъ погибельный, поглядим-мъ!..

Говоря это старикъ складывалъ козлы, на которыхъ былъ разложенъ его немудреный товаръ, бралъ ихъ на одну руку, лотокъ съ самымъ товаромъ устанавливалъ на голову и уходилъ куда-то; но, вѣроятно, какъ вѣрилъ и самъ старикъ, ему на роду было написано, быть вынесеннымъ на кладбище не иначе, какъ изъ этого дома, потому что къ вечеру неизбѣжно случалось такъ, что старикъ возвращался съ козлами на рукѣ и на головѣ съ лоткомъ къ граду погибельному, возвращался и, насмѣшливо улыбаясь, брюзжалъ себѣ подъ носъ:

-- Што, Вавилонъ? Што, Вавилонище чортовъ? Небойсь, безъ меня-то тебѣ тоже, пожалуй, еще не похуже ли будетъ?.. Небойсь, Іуда ты эдакой трясучій, придешь и ко мнѣ...

Но ежели бы старикъ тамъ навсегда и остался, куда пошелъ, трясучій Іуда не подвинулся бы къ нему ни на шагъ. Попрежнему, пугающій своей мертвенной пустотой, домъ стоялъ бы на своемъ старомъ мѣстѣ и губилъ бы въ своихъ старыхъ нѣдрахъ другихъ стариковъ, предоставляя имъ полное право называть себя и градомъ погибельнымъ, и вавилонской блудницей, и вообще дозволяя всѣмъ своимъ жильцамъ обходиться съ собою такъ, какъ только пожелаютъ ихъ души, озлобленныя своей горькой жизнью до такой степени, что ихъ можно было назвать совсѣмъ убитыми...

-- Да хоть кулаками въ стѣну стучи! говорилъ домъ старику, когда онъ возвращался откуда-то.-- Да сколько хочешь! Сдѣлай такую милость, кричи громче. Люди-то тебя, стараго шута, мало рази за такія штуки просмѣиваютъ. Мало ежели, такъ ты имъ еще выкинь какую нибудь штуку, почуднѣе. Ну, выкидывай!..

Говорилъ это домъ и видно смѣялся, а старикъ-купецъ, въ точности понимая все это, съ бѣшеной злостью разбивалъ свой лотокъ о тротуарные камни и, проговоривши еще разъ: -- блудница, а ты блудница, а ты градъ погибельный, ты Іуда трясучій, -- уходилъ въ кабакъ пропивать и капиталъ, и вырученные барыши съ тою, какъ онъ говорилъ, цѣлью, чтобы насолить этой блудницѣ поганой, христіанскихъ всѣхъ душъ главной губительницѣ.

-- Я ее проберу! грозилъ старикъ уже въ кабакѣ, по-старинному со звономъ выбрасывая цѣловальнику мѣдную цѣну косушки;-- я покажу ей...

-- Эфто ты што-же, дѣдушка, съ полюбовницей што-ли въ контру взошелъ?-- невозмутимо-хладнокровно, но тѣмъ не менѣе еще съ большей насмѣшкой спрашивалъ цѣловальникъ, выставляя дѣду требуемый порціонъ.

-- Я тебѣ, дьяволъ, дамъ полюбовницу... пуще распалялся дѣдъ, набрасываясь на своего угостителя.

-- Потише, военный, а то пуговки лопнутъ! пугалъ цѣловальникъ, удерживая старика.-- За что-же драться-то?

-- Ха-хха-а! грохотали этой остротѣ, кабацкіе завсегдатели.-- Такъ на кого же ты, старина, лютуешь, коли у тебя полюбовницы нѣтъ?

-- Черти! кричалъ старикъ, уже хватившій такъ, что глаза у него на лобъ взлѣзли.-- Отродье искаріотово! Тьфу! Вотъ вамъ и съ блудницей-то съ вашей. Завтра-же на другое мѣсто торговать пойду...

-- На другое? насмѣшливо переспрашивали завсегдатели, отираясь однако отъ стариковскихъ плевковъ.-- Ф-фу ты, стр-расть какая, братцы мои! Што намъ теперича дѣлать, госо-спода! Надо таперича намъ гас-спадина анералъ-губернатора биспокоить -- ей-Богу! Ха-хха-ха-а!..

-- Ха-хха-а! вторилъ этому смѣху самый домъ, раскачиваясь какими-то особенными по стариковски-медленными судорогами..-- Уйдешь?.. На другое мѣсто... Вотъ бѣда-то!..

Слыша это, старикъ стремглавъ выбѣгалъ изъ кабака и, въ злости на людской незаслуженный смѣхъ, бросался въ своемъ углу, какъ ни попало, на отрепанную чуйку, забывши даже, взявъ на душу великій грѣхъ, прославить на сонъ грядущій святое господнее имя...

Глубоко-пугающее значеніе заключалось въ словахъ безумнаго старика, характеризовавшаго нашъ домъ вавилонской блудницей и градомъ погибели. Словно мушки, украшавшія нѣкогда изношенныя старушечьи физіономіи, со всѣхъ сторонъ залѣпили его облѣзлыя и проржавленныя вывѣски, которыми, въ своей дикой наивности, испьянствовавшаяся московская мастеровщина думаетъ привлечь въ свой карманъ хотя самую бездѣлицу деньжонокъ... Вотъ черный сапогъ на сѣромъ полѣ съ красноватыми пятнами. Болтаясь на одномъ только гвоздикѣ надъ окномъ второго этажа, жестянка съ хрипомъ колотится о надоконникъ и какъ будто умоляетъ хозяина, чтобы онъ сорвалъ ее поскорѣе.

-- Вѣдь срамъ!-- хрипитъ она, совсѣмъ какъ живая.-- Ну какой ты теперича мастеръ? Ахъ! глаза-бы мои на божій свѣтъ не глядѣли.

И дѣйствительно страшнымъ срамомъ накрылъ старый домъ худо-ли, хорошо-ли, но все-же прежде кое-какъ перебивавшуюся голову сапожника Кирилы Петрова. Какъ древній Іаковъ, многое множество лѣтъ поддерживалъ онъ своей работой осиротѣлую старуху одну, сосѣдку, съ красавицей дочерью. Наконецъ скоплена была эта проклятая четвертная бумажка, двѣ ситцевыя рубахи куплены, суконный сюртукъ сшитъ пріятелемъ портнымъ въ долгъ, съ разсрочкой на три, али-бы тамъ даже на четыре года (какъ Богъ!..) и сыграна вожделѣнная свадьба.

Тридцать человѣкъ гостей, присутствовавшихъ на ужинѣ, говорили другу своему Кирилѣ:

-- Кирюша! Ну Господь съ тобой! Живи не тужи теперича. Слава Богу, нонича ты въ своей волѣ человѣкъ -- и есть тебѣ съ кѣмъ въ трудный часъ въ несчастный перемолвить, не то, что намъ -- мастеровщинѣ разгорькой... выпьемъ!

И, можетъ быть, что ни у гостей, ни у Кирилы отъ роду такъ сладко не бились сердца, какъ бились они у нихъ въ эту счастливую минуту, но вѣрно надобно, чтобы сердца такого рода людей такъ и изсохли бы, такъ бы навсегда и уснули, не узнавши того, что на бѣломъ свѣтѣ еще живетъ свѣтлая радость.

Въ это самое время въ такъ рѣдко-радующійся уголъ трудовыхъ людей вошелъ кто-то пьяный, разодѣтый бариномъ. Обратившись къ старухѣ, невѣстиной матери, онъ сказалъ ей:

-- Кто женихъ, сказывай?

Затряслась старуха, побѣлѣла какъ полотно, имѣющее скоро закрыть ее совсѣмъ съ ея погибельною, хотя и невольною ложью, и указала на Кирилу.

-- Бла-дарю, блад-ддарю, братецъ, благдарю! сказалъ баринъ жениху.-- Отнынѣ я твой покрр-ви-тель? Понимаешь?..

Съ тѣхъ самыхъ поръ запилъ Кирилъ и заскрипѣла на старомъ домѣ его осиротѣвшая вывѣска:

-- Ахъ, Кирила! Ахъ, хозяинъ! Да сорви ты меня поскорѣе..... Вѣдь срамъ!....

Такъ ясно говорила сапожная вывѣска о срамѣ и лжи, которыми домъ неизбѣжно крылъ всѣхъ тѣхъ людей, какіе жили въ немъ!

О томъ же срамѣ и объ этой же лжи говорили и жалкіе карманные часишки, выставленные въ одномъ заскорузломъ, подвальномъ окнѣ. Часишки эти были то, что называется луковицей, хотя въ стеклѣ былъ выставленъ только одинъ циферблатъ, безъ стрѣлокъ, оборванный и потому весьма замѣтный всей улицѣ. Серебряные колпаки, дѣлавшіе часишки глухими и утолщивавшіе ихъ въ характерную луковицу, давнымъ-давно были отломаны и пропиты у того хладнокровнаго цѣловальника, который спрашивалъ у безумнаго старика,-- съ любовницей ли своей онъ въ контрахъ, али-бо иначе какъ?..

Слезится ли заскорузлое окно въ печальное ненастье, -- изрисовано ли оно узорными кружевами въ русскій морозный день, -- частики такъ и лѣзутъ въ глаза всякому прохожему. А между тѣмъ всякій, кто только примѣчалъ ихъ, сомнительно улыбался и, посматривая на нихъ, говорилъ:

-- Ахъ! должно быть прекрасный здѣсь часовщикъ живетъ!..

Проговаривался такой фразой прохожій человѣкъ, понимающій вывѣсочную суть и ежели у него были часы, нуждавшіеся въ починкѣ, такъ онъ уходилъ съ ними подальше куда нибудь и былъ по этому случаю глубоко правъ, потому что часовщикъ нашъ, прохлаждаясь въ кабакѣ съ милыми друзьями, разговаривалъ съ ними такимъ манеромъ:

-- Ты скажи, какимъ такимъ родомъ ты эту мудреную штуку постигъ, т. е. на счетъ часовъ? спрашивали его благопріятели.

Хозяинъ часишекъ, серьезный брюнетъ, остриженный на-голо, высокій и стройный, въ черномъ поношенномъ сюртукѣ, въ свою очередь, икая, спрашивалъ у друзей:

-- Ты на счетъ чего разговариваешь?

-- Да на счетъ выучки?

-- Милый! Смотрю я на тебя и пою водкой вотъ ужь года три каждый день, такъ позволь тебя спросить: можешь ли ты понимать науку?

-- М-маггу...

-- Хорошо! Я у тебя объ этомъ три года каждый день спрашивалъ, и все ты говорилъ, что могу. Скажи же мнѣ теперь: былъ я въ университетѣ, или нѣтъ, какъ по твоему? Говорилъ я тебѣ объ этомъ, или нѣтъ?

-- Говорилъ: но только я этого понять не могу.

-- То-то и есть, ддур-ра. Я поэтому не только что часы, а вотъ слушай,-- тутъ послышались какія-то математическія выкладки:-- ab,--толковалъ сюртукъ, очевидно, стараясь быть какъ можно проще, -- равно dh. Это, вотъ видишь ли: возьми ты этотъ сухарь и вотъ эту лучинку, смѣряй ихъ и они будутъ равны. Ты этого не пугайся, что ab. Это все равно -- азъ, буки. Они обозначаютъ произвольно взятую величину. Все въ мірѣ мѣра... Промахнешься,-- подлецъ. Все потому происходитъ... Дай-ка три бутылки пива...

Но и математическія штуки свои, и приказаніе цѣловальнику, и даже самую икоту, черный человѣкъ пускалъ изъ своихъ устъ, ничуть не давая знать своимъ собесѣдникамъ, что онъ хоть бы въ единомъ глазѣ былъ пьянъ. Совершенно правильныя дуги изображали его черныя красивыя брови во все то печальное время, когда онъ показывалъ своимъ собесѣдникамъ повихнутость своей головы, -- губы его не дрожали, не румянились, не были влажны, какъ бываютъ у пьяницъ, и все лицо вообще было необыкновенно умно и серьезно.

Глядя на это, пріятели почтительно спрашивали:

-- Ты изъ господъ?

-- Нѣтъ! металлически-басовито отрѣзывалъ имъ черный человѣкъ.

-- Кто же ты такой?

-- Дай еще три бутылки пива, -- отвѣчалъ черный человѣкъ на этотъ вопросъ новымъ требованіемъ у кабатчика, и отвѣчалъ почему-то съ злобнымъ пренебреженіемъ къ вопрошавшимъ.

Шла послѣ этого длинная пауза, почему-то для всѣхъ страдательная. Пріятели думали: кто же онъ? а сюртукъ думалъ: съ какою сволочью я связался! Справедлива пословица: отъ тюрьмы, да отъ сумы не отказывайся.

-- Три бутылки пива, косушку водки, -- восклицала изрѣдка во время этого раздумья грозная октава чернаго человѣка.

Цѣловальникъ дѣлалъ свое дѣло, т. е. исполнялъ требованіе потребителя. Черный человѣкъ, въ свою очередь, исполнялъ свое дѣло, т. е. пилъ то, что спрашивалъ, угощалъ друзей и, какъ прежде, не моргнувъ бровью, не пошевеливъ ни однимъ мускуломъ въ лицѣ, спрашивалъ пріятелей:

-- Какъ вы меня смѣете, скоты, спрашивать о чемъ бы то ни было? Сколько разъ я говорилъ вамъ, что я васъ приглашаю съ собой только для того, чтобы вы пили со мной, а не разговаривали. Впередъ не смѣть!

-- Слушаемъ-съ! отвѣчали покорные ребята и затѣмъ, въ какомъ-то непонятномъ для нихъ ужасѣ, уходили изъ трактира, потихоньку разговаривая промежь себя:

-- Безпремѣнно изъ господъ. Я ужь его давно такимъ-то знаю. Многихъ за разговоры-то до полусмерти заколачивалъ.

А черный человѣкъ, оставшись одинъ въ харчевнѣ, перемежалъ свои обыкновенныя три бутылки пива и косушку водки скрежетомъ зубовъ и глухими рычаніями въ томъ родѣ, что сск-ка-ат-ты, туда же разговариваютъ! Небесная механика... астрономія... Ф-фу, Боже! Все погибло... Погибло? Ха! Можетъ быть, пропито? Нѣтъ не пропито, потому что между этими противорѣчіями, силлогизмъ стоитъ, неумолимый, какъ жизнь наша. Вотъ я вижу его: онъ стоитъ теперь предо мной съ грубой и широкой улыбкой. У него красныя и толстыя руки... Вижу, вижу: руки эти сложены на выпяченной груди,-- серьезно сложены... Ежели онъ ихъ разниметъ, тогда онъ убьетъ все... Онъ говоритъ мнѣ: нѣтъ! не потому погибло, что пропито, а потому пропито, что уже прежде должно было погибнуть... Слѣдовательно?.. ха, ха, ха... Ш-што такое?.. Чинить часишки?.. Гос-споди! сгубили... Ничего не понимаю. Это они меня сгубили... Люди вотъ эти... Ничего не сдѣлаешь съ ними, все вр-рутъ... Глупы даже до омерзительнаго скотства... Дурракъ!.. ха, ха-ха-а! Увидалъ всю суть этой машины... А зачѣмъ? Што бы пить-то? Ха-ха! Ск-ка-аты! Какое бы счастье могло развиться вездѣ, только не ври... Три бутылки пива и косушку водки... Х-ха! Штобъ васъ всѣхъ дьяволъ забралъ! Наливай!..

Затѣмъ слѣдовалъ сильный ударъ по столу кулакомъ, новый зубовный скрежетъ и новая тишь на могучемъ, ни отъ чего неизмѣняющемся, лицѣ...

-- Ср-рамъ! Позоръ! Ложь? выкрикиваетъ этотъ человѣкъ, далеко за полночь сидя въ харчевнѣ.-- Па-ад-лецы!-- Три бут...

-- Ахъ, мнѣ-тѣ! Што же это такое? Что я видѣлъ сейчасъ? Кто это мнѣ говорилъ, что пропито, потому что пилось уже въ долгъ, въ счетъ будущихъ благъ?.. Я не помню, кто это былъ. Не понимаю, ничего не понимаю... Три бутылки... Пропито? Это подло... Кос-шку водк...

-- Ваше б-діе! Прикажите домой провесть, -- предлагалъ, поблѣднѣвшій отъ этого страшнаго, постоянно одинаковаго лица, трактирщикъ.

-- Веди, па-ад-лецъ! Эхъ ты, собачья морда! Надувало-мученикъ. Вѣдь ты, чортъ, мученикъ?.. А? Да это вѣрно -- ты мученикъ... И зачѣмъ, а? Зачѣмъ ты надуваешь всѣхъ, а? Хха! Веди, подлецъ! Нѣтъ! Васъ всѣхъ до одного перевѣшать нужно. Это фактъ... Ха, ха, ха!

Къ трактиру подшлепывалъ ночной горемычный Ванька, получалъ отъ трактирщика какія-то секретныя приказанія и въ то время, когда сѣдокъ-часовщикъ, какъ и его вывѣска, кричалъ на всю улицу: Ср-рамъ! Позоръ! Ложъ! подвозилъ его къ воротамъ нашего дома, откуда уже изъ окна съ часишками, въ скорости послѣ подвоза, виднѣлась грозная, прямая тѣнь человѣка, неперестававшаго кричать спавшей улицѣ: Срамъ! Позоръ! Ложь! Три бутылки... Божже!.. Боже ты мой!.. Сжалься: возьми Ты меня, Боже, къ себѣ поскорѣе. Вѣдь видишь ты, я не могу больше, не м-могу... Три бутылки и косушку водки...

Вотъ изъ трехъ оконъ второго этажа смотрятъ на улицу разноцвѣтныя модныя барышни, составляющія лучшее украшеніе "Развлеченія", сего знаменитаго московскаго журнала, надсмѣшливость котораго извѣстна во всей имперіи. Рекомендуя взорамъ отрепанныхъ обитательницъ дѣвственной улицы всю роскошь парижскихъ туалетовъ, изобрѣтаемыхъ впрочемъ, какъ надо думать, не далѣе типографіи Готье {Московскій типографъ.}, барышни никогда не исполняли своего настоящаго назначенія, т. е. въ квартирѣ, стекла которой онѣ иллюминовали своими зелеными платьями, жолтыми вѣерами и нѣжно-румяными рожицами, -- обыкновенно принято было жестоко глумиться надъ всякою наивностью, заходившею туда съ меркантильною цѣлію выворотить лицо десятилѣтняго бурнуса, вымыть его, выпрессовать, пустить по немъ тысячи такъ великолѣпно сверкающихъ на солнцѣ стеклярусовъ и главное -- вмѣсто этихъ крылатыхъ безрукавьевъ, которыми обладалъ бурнусъ, въ качествѣ субъекта, сшитаго десять лѣтъ назадъ, придѣлать къ нему нонѣшніе рукава: отъ плечика штабъ они узко, узко шли, къ локотку шире, къ кисти ш-штоба были совсѣмъ грецкіе съ обшлажкомъ. И аб-лаж-жить, миллая моя, тотъ обшлажокъ рубчатымъ рипсомъ, штоба толковой былъ безпримѣнно....

-- У барынь это, ахъ какъ превосходно выходитъ! говорила наивность, восторгаясь всѣмъ своимъ милымъ, шестнадцатилѣтпимъ личикомъ.-- Какъ они -- эти рукава -- бѣлизну рукъ у нихъ обозначаютъ -- прелести подобно.

Изъ шальной дѣвичьей стаи, окружившей наивность, раздаются и громкій смѣхъ, и громкіе возгласы.

-- Тебя должно быть въ шутку кто нибудь къ намъ послалъ, бѣдная! протяжно говоритъ пухлая блондинка, страдательно сморщивая свои густыя, золотистыя брови. Ты или поскорѣе отсюда, голубчикъ! Здѣсь не шьютъ,-- добавляетъ она и при этомъ добавленіи синія дуги, проходившія подъ добрыми глазами блондинки, вдругъ почему-то пропадали и на мѣсто ихъ, уже въ самыхъ глазахъ показывались свѣтлыя и крупныя слезы, сопровождаемыя нервными вздрагиваніями во всемъ тѣлѣ...

-- Не шьютъ, не шьютъ здѣсь! вскрикивала другая дѣвушка, смуглая и жилистая, почему сразу видно было, что она очень сердита.-- Куда тебя черти, дуру, несутъ? Сволочь! И безъ васъ тутъ много всякой всячины.

-- Здѣсь не шьютъ, а стираютъ... Ха, ха-а!

-- Мы, милая, прачки... Хи, ххи-и-и!...

-- Только не съ той прачешной... У насъ совсѣмъ другая, не похожая...

-- Мы одни наволочки... хи, хи!

-- Т-ссъ, дуры! слышится чей-то командный голосъ и совсѣмъ затерянное дитя, вмѣстѣ съ своимъ старикомъ-бурнусомъ, робко прижавшееся къ дверной притолкѣ, ободряется теперь и смотритъ, откуда это и какая именно выручка идетъ къ ней.

Изъ дальней комнаты, двери которой были завѣшаны цыганскими драпировками, въ залъ вползла безногая женщина, еще не очень старая, съ умнымъ, но отмѣченнымъ тяжелымъ страданіемъ лицомъ, -- съ лицомъ, которое на первый разъ тѣмъ больше бросалось въ глаза, что въ одно и то же время оно представлялось и плачущимъ и смѣющимся. Какая-то, должно быть, глубокая и давнишняя печаль властительно сидѣла на ея длинныхъ черныхъ рѣсницахъ, отражалась въ большихъ голубыхъ глазахъ, когда они смотрѣли на кого либо и потомъ, когда тонкія губы этой женщины начинали говорить, печаль моментально слетала съ рѣсницъ и, усѣвшись на губахъ, сообщала имъ выраженіе глубокой злобы, увѣренной въ своей силѣ и потому ежеминутно готовой оплевать кого угодно и безпощадно побороться тоже съ кѣмъ угодно.

-- Прочь! закричала на дѣвичью стаю эта женщина, подпалзывая къ молодой дѣвочкѣ и какъ-то пугающе пошуркивая по крашеному полу своимъ шерстянымъ платьемъ. Дѣвочка не успѣла еще испугаться, какъ слѣдуетъ, крика и шуршанья старухи, какъ уже почувствовала, что ея руку взяла другая рука, теплая, ласковая, -- увидѣла, что на нее какъ-то по особенному добродушно устремлены большіе, тоже необыкновенно ласковые глаза, окаймленные медленно мигавшими рѣсницами, по которымъ порхала такая глубокая жалость надъ ней самой, такимъ бѣднымъ, красивымъ ребенкомъ и потомъ такое свое собственное горе, покорное, тихое...

-- Дусичка! заговорила старуха, нѣсколько шепелявя, что недавно съ такою глупой граціей продѣлывали наши барыни средней руки.-- Не смотрите на нихъ, длузочекъ! Дѣвочки онѣ доблыя, только глупенькія, молоды еще.

По лицу старухи разливается въ это время необыкновенная ласковость -- и затѣмъ она добавляетъ:

-- Всѣ мы, дусичка, когда молоды, бываемъ большія салуньи. Д-да!-- Голосъ старухи звучитъ въ этотъ моментъ такими западающими въ душу тонами, что ребенокъ съ бурнусомъ считаетъ за необходимое въ этомъ мѣстѣ разговора глубоко сконфузиться, покраснѣть и, замирая, пролепетать:

-- Я, сударыня, ничево-съ!... Ей-Богу-съ!... Вы меня извините-съ...

-- Ничего, ничего, мой длугъ! Штоже тебѣ нужно? А, бурнусъ. Хорошо. Бурнусъ будетъ хорошій, -- я прикажу. Пойдемъ, я съ тобой потолкую. Ты меня не бойся, дитя мое! Ты не смотри, что я кричу да ползаю, -- этого, мой длузокъ, не пугайся. Пугайся длутово чево.

Произнесши два послѣднія слова, хозяйка печаль своихъ добрыхъ глазъ живо преобразила въ скверную и злую насмѣшку тѣмъ только, что немножко пощурила длинными рѣсницами и затѣмъ уже подъ звонкое хлюпанье наливаемаго кофе, полились различные разсказы, которыми она старалась охарактеризировать стоявшей передъ ней молодой дѣвичей жизни свою старушечью, убитую горемъ жизнь.

-- Я, длузокъ, на свой вѣкъ потерпѣла довольно. А бурнусъ, сказу тебѣ, славный будетъ. Я вотъ эту полку урѣзать велю, тогда онъ въ спинкѣ тебѣ полнѣе будетъ. Сколько терпѣла!.. Ты вотъ, моя милая, взрослая уже, такъ тебѣ сказать можно: мужчинамъ не очень вѣрь. Ей-Богу! Я тебя не худу учу. Я тебѣ про себя сказу, длугъ...

Тутъ начиналось тихое шептанье, неразборчивое, но тѣмъ не менѣе энергичное. Раздиралось по временамъ въ мрачной тишинѣ этой комнаты, занавѣшенной красными сторами:

-- Такая же вотъ, какъ и ты, въ тѣ годы я была молодая. Отецъ титулярный. Ка-акже? Онъ, знаешь ли? купцамъ хлопоты разныя хлопоталъ. Наѣзжало ихъ къ намъ много всякихъ. Карты эти, ужины. Тогда было не то, что теперь. Побогаче живали, попроще. Слышу, послышу: говорятъ, въ походъ ушли!.. Я: ахъ! ахъ! Лихача сейчасъ, -- за нимъ. На восьмой верстѣ по Дорогомиловкѣ {Смоленское шоссе.} нагнали. Пріустали иные, съ коней послѣзали, идутъ и трубки курятъ. Тогда, длугъ, все трубки курили, или цыгары. А онъ-то, онъ-то, подлецъ, ѣдетъ такъ околъ канавки на конѣ (я ему и коня-то купила), но только я, дитя мое, куда ужь тутъ въ сердца нашей сестрѣ-бабѣ входить? Я обомлѣла, всплеснула руками и крикнула: что ты, крикнула, -- со мной сдѣлалъ? Дитя мое! Такъ-то вѣдь я при всѣхъ крикнула, значитъ не постыдилась, -- значитъ, онъ мнѣ дорогъ былъ!... А онъ подперъ руками въ бока, по усамъ это у него подлый смѣхъ забѣгалъ. Люди тогда были такіе безжалостные, что ли, не знаю... Не знаю... Упала я на земь и не помню, что со мной послѣ было. Только съ тѣхъ самыхъ поръ, мой длугъ, обезножила. Д-да! Ты имъ не вѣрь. Вѣдь ты ужь теперь взрослая, дитя мое! Такъ ты имъ возьми и не вѣрь.-- Ей-Богу! Они тогда съ тобой сами же лучше будутъ!...

Потомъ со стороны хозяйки слышался самый неразборчивый шопотъ, такъ что по этой тихой комнатѣ слышалось только: ту! ту! да: извините, сударыня, я этого никакъ въ умъ не возьму...

-- Они -- мужчины эти -- ужасно какъ просты, мой другъ! Ежели съ ними умно обойдешься, продолжались хозяйкины шептанья, -- можетъ какой и женится. Я тебѣ про себя разскажу: у меня тоже была одна дѣв-вица, эд-дакой красо-саты и как-кой же, сказываю тебѣ, аф-фицеръ на ней женился прелестный,-- сич-часъ окк-а-ллѣть!...

При этихъ словахъ безногой женщины, ея глубокая грусть, лежавшая на ея рѣсницахъ, опять слетѣла на губы и, слетѣвши, снова передѣлалась въ звѣрски-злую насмѣшку.

Но десятигодовалый бурнусъ, пріобрѣтенный годовой работой, не видѣлъ этой, такъ сказать, переформаціи и потому продолжалъ свои ангельскія извиненія.

-- Я, сударыня, какъ Богъ святъ... Ни въ чемъ не была... Неповинна, однова дыхнуть!!..

-- То-то же, то-то же, длугъ, смогли! Не обманывай. Я вѣдь тебѣ, видишь, не совѣтывала обманывать...

-- Д-да, на ссемъ мѣстѣ мнѣ околѣть... Мнѣ бы только вамъ какъ нибудь услужить... шептала умилостивляющимъ голосомъ дѣвочка, и потомъ, въ скорости послѣ этого шопота, къ нашему угрюмому старому дому подкатывалъ лихой, бородатый извозчикъ, съ франтовски одѣтымъ господиномъ и, останавливая у нашихъ воротъ своего рысака, сердито вскрикивалъ:

-- О-о-стой, дьяволъ васъ во-сѣхъ заб-берри! Черр-рти вы буйные!

Франтъ борзо вскакивая въ калитку, осторожнымъ шопотомъ спрашивалъ встрѣчавшую его кухарку второго этажа:

-- Здѣсь?

-- П-пажал-луйте! богомольно отзывалась кухарка и, получивши на чай трехрублевую бумажку, изчезала куда-то, -- вслѣдъ за ней изчезалъ и пріѣхавшій господинъ.

Шла, послѣ этого, въ томительномъ днѣ дѣвственной улицы такая скверная, такая долгая пауза; а тамъ изъ оконъ второго этажа, занавѣшенныхъ красными сторами, выставлялась посѣдѣвшая голова квартирной хозяйки,-- выставлялась она съ цѣлью насладиться улично-московскимъ благораствореніемъ воздуховъ и, наслаждаясь этимъ благораствореніемъ, двойственная голова тихомолкомъ толковала:

-- Я вѣдь ей говорила: не вѣрь! Мнѣ, когда меня обманули и обезножили, такъ ни одинъ человѣкъ не сказалъ: что вотъ, дескать, смотли, милай длугъ, тебя обманули... Д-да! А я вѣдь ей прямо сказала... Не вѣрь, молъ... Ну и что?.. И ничево!..

Тутъ во всемъ лицѣ безногой женщины, какъ и въ ея большихъ глазахъ, такъ и въ прекрасно очерченныхъ губахъ, засвѣтился огонь страшной и насмѣшливой ненависти ко всему тому, что она только могла видѣть, и она опять сказала:

-- Сама себя раба бьетъ, что не чисто жнетъ... Вѣдь я ей сказала объ этомъ... Вѣдь я ихъ всѣхъ, дѣвочекъ этихъ,-- какъ дѣтей люблю... Вѣдь говорила же я ей объ этомъ...

А стоявшій напротивъ хозяйскихъ оконъ старый торговецъ печонками и легонькимъ, пристально смотрѣлъ на изуродованную жизненнымъ горемъ голову хозяйки и, урѣзавши здоровую муху, оралъ:

-- Блудница! Блудница ты вавилонская! Перестань сквернохульничать. Вѣдь я самъ, въ молодыхъ лѣтахъ когда былъ, такъ къ вашей сестрѣ дюже часто захаживалъ... Перестань -- не хоррошо; а то, сейчасъ умереть, отъ вашего дома въ другія мѣста торговать пойду... Ниб-бойсь! Безъ меня пропадете, какъ черти!

Жирный парень, торговавшій зелеными мухами насупротивъ старика, углубился въ самую внутрь лавки, и оттуда указывая старику своимъ толстымъ, указательнымъ пальцемъ на второй этажъ, рекомендовалъ ему, безсмысленно и таинственно ухмыляясь, еще чѣмъ нибудь новенькимъ распотѣшить безногаго дьявола,-- вслѣдствіе чего торговецъ оралъ:

-- Вавилонъ! Блудница вавилонская, стар-рая! Заманила дѣвчонку-то! Рада!

Безногая женщина, въ свою очередь, кричала изъ окна:

-- Хозяинъ! Когда ты прогонишь этого стараго чорта? Онъ спокою мнѣ не даетъ. Я вѣдь, пожалуй, и съ квартиры съѣду. Эй! возьмите его кто нибудь! Я на водку дамъ.

-- Вавил-лонъ! кричалъ неустрашимый старикъ, и вслѣдъ за этимъ, хотя и безалабернымъ, но высоко справедливымъ крикомъ, раздавались -- смѣхъ толпы, входящей въ кабаки и выходящей изъ нихъ, басовитые голоса мимошедшихъ будочниковъ, звонкое и, на подобіе жеребятъ, безсмысленное ржанье подвальныхъ дѣвицъ и т. д.

-- Вавил-лонъ!

-- Возьмите! Уберите его, дьяв-вола! кричала на всю улицу безногая баба.-- Убью я его, либо въ Сибирь упеку. Я, можетъ, еще пуще благородныхъ свою амбицію знаю, потому у меня деньги... Сама нажила... Потомъ и кровью... Черти!

-- Вавил-лонъ! заканчивалъ старикъ, не шевеля даже бровью отъ этихъ угрозъ, напротивъ, съ какою-то тихой, по-ангельски, улыбкой, вовсе негармонировавшей съ его грозно-обличительными словами.-- Вавилонъ! Сичасъ отъ тебя, Вавилонище чортовъ, на другое мѣсто торговать пойду... Ни ммагу я глазами моими смотрѣть на тебя. Ни ммагу! Ни м-ма-аггу!..


А. Левитовъ.


"Дѣло", No 3, 1870