# Лондонский купец, или История Джорджа Барнвелла

Джордж Лилло

(The London Merchant, or the History of George Barnwell).

Перевод А. А. Нартова.

(Отрывки).

## Джордж Лилло. Лондонский купец, или История Джорджа Барнвелла.


Мелодрама.


В пьесе Лилло утверждается идея святости и нерушимости института частной собственности. Мстителем за "почтенных собственников" в пьесе Лилло выступает государство. Трагедия кончается сценой раскаяния Барнвелла, прославлением справедливости буржуазного закона.


Перевод А. А. Нартова.


## Посвящение


Сэру Джону Эйльсу, баронету, члену парламента от Лондона, олдермену города Лондона и помощнику управляющего Компании южных морей.


Сэр!


Если трагическая поэзия, как писал где-то Д. Драйден, является наиболее совершенным и наиболее полезным видом литературы, то чем более полезна мораль данной трагедии, тем более совершенным должно быть это произведение в своём роде.

Надеюсь, никто не подумает, что я хочу сказать, будто бы таким совершенством обладает произведение, которое я предваряю этим посвящением; это зависит от того, способно ли оно ответить назначению трагедии, то есть возбудить страсти с тем, что бы исправить те из них, которые являются преступными либо по своему характеру, либо в силу крайностей, до которых они доводят. Отвечают ли нижеследующие сцены в какой-либо степени этой цели, должны с прямотой и беспристрастностью решить Вы, пред кем с уважением склоняется тот, кто не желает быть обвинённым в тщеславии.

То, что я скажу, является очевидной истиной, а именно: трагедия нисколько не потеряет своего достоинства, будучи приспособленной к условиям жизни большинства людей, её величественность возрастает пропорционально широте её влияния и пропорционально числу людей, подвергающихся этому влиянию. Более важно быть орудием добра для многих, нуждающихся в нашей помощи, чем для немногих из их числа.

Если бы монархи и им подобные одни только и были подвержены несчастьям, проистекающим от грехов или слабостей их самих или людей окружающих, то тогда было бы правильно ограничить изображение характеров в трагедии только людьми высшего ранга, но так как очевидно обратное, то самым разумным будет дозировать лекарство в соответствии с характером болезни.

Я не отрицаю, что для большинства зрителей имеют свою пользу так же и трагедии, в основе которых лежат поучительные и необычные исторические события или хорошо придуманный рассказ, где действующими лицами являются особы высшего ранга. Сильный контраст между "Тамерланом" К. Марло и "Баязетом" того же автора может произвести впечатление на нерешительный народ и заставить его отдать свои симпатии монарху, обладающему характером первого, тогда как его собственное легкомыслие или интриги хитрых людей могут привести его в состояние вражды и беспокойства даже при наличии наивысших оснований для полного удовлетворения.

Чувства и пример Катона из трагедии Д. Эдисона могут вдохнуть в зрителей правильное понимание ценности свободы, когда они увидят, как этот честный патриот предпочитает лучше умереть, чем быть обязанным тирану, способному из гордости или из мести пожертвовать государственным строем своей страны и свободой человечества. Я сделал попытку увеличить область, принадлежащую самому серьёзному виду драматической поэзии, и был бы рад видеть это дело продолженным чьей-либо более талантливой рукой.

Пьесы, основанные на моральных рассказах из частной жизни, могут быть особенно полезны тем, что непреодолимо будут убеждать умы в необходимости напрячь во имя добродетели все душевные способности и силы для того, что бы задушить порок в замом его начале. Те, кто думает, что это означает возложить слишком много на театр, не понимают всей силы этого благородного вида искусства. У. Шекспир, давший нам столь удивительные свидетельства своей гениальности как в трагедии, так и в комедии, пишете в " Гамлете" следующее:

Что сделал бы, была б на то причина,

Беда такая, как моя беда?

Залил слезами зал, и половина

Партера утопилась бы тогда?

Иль памятуя о моём, о многом,

Вперяясь в тот зияющий провал,

Он молниеподобным монологом

Толпу слепую в клочья б разорвал.

И далее, в том же монологе:

Я где-то слышал,

Что люди с тёмным прошлым, находясь

На представленье, сходном по завязке,

Ошеломлялись живостью игры

И сами сознавались в злодеянье.

Чудо! И, тем не менее, совершенно естественное. Однако я не буду своими замечаниями отнимать Ваше драгоценное время; разрешите мне только заметить, что он настолько твёрдо убеждён в способности хорошо написанной и поставленной пьесы произвести приписываемое ей действие, что заставляет Гамлета рискнуть спасением своей души и скорее довериться представлению, чем посланцу с того света, который принял на себя, как он выражается, " облик его благородного отца" и уверил его в том, что он и есть его дух. " Мне нужны, -- говорит Гамлет, -- более надёжные улики".

" Поставлю драму я.

Что б уловить в ней совесть короля".

Такие пьесы являются лучшим ответом тем, кто отрицает законность существования сцены.

Сознавая новизну своей попытки, я полагал, что от меня будут ожидать известных объяснений, с другой стороны -- я не хотел упустить возможности сообщить кое-что о пользе трагедии вообще и о том, чего следует здраво ожидать от дальнейшего совершенствования этого превосходного вида драматургии.

< Далее следуют обычные для того времени комплименты в адрес сэра Джона Эйльса>.


## Действующие лица:


Сэр Генри Торрогуд, лондонский купец.

Джордж Барнвелл, его приказчик.

Трумен, другой приказчик Торрогуда.

Блент, слуга Мильвуд

Мистер Барнвелл, дядя Джорджа Барнвелла.

Мэри, дочь Tоррогуда.

Сара Мильвуд, куртизанка.

Люси, слуга Мильвуд.

Офицеры, их адъютанты, тюремщики, палачи и слуги.


Место действия -- Лондон и его предместье. Действие происходит во времена правления Елизаветы I.


## Акт I. Сцена 1.


Лондон. Комната в доме Торрогуда.

Входят Торрогуд и Трумен.


Трумен. Сэр, корабль из Генуи прибыл. ( Подаёт письмо).

Торрогуд. Благодарение Небу! Буря, которая угрожала нашей царственной госпоже ( здесь намёк на правившую королеву Анну), религии, свободе и законам, на время отвращена; высокомерный и мстительный испанец (выпад против испанского короля Луиса I, фактически Филиппа V, хотя формально, по пьесе -- это Филипп II), разочаровавшись в займе, который он надеялся получить в Генуе ( во времена действия -- независимое государство), должен теперь ждать медленного притока богатств из своего Нового Света, что бы наполнить пустые сундуки прежде, чем он выполнит своё намерение -- напасть на наш счастливый остров. Благодаря этому мы выигрываем время, необходимое для приготовления к отпору, который при помощи Неба предотвратит нас от его злобы или обратит задуманную им беду против него самого.

Трумен. Только бесчувственный человек может быть равнодушен к безопасности своей Родины. Но, сэр, могу ли я узнать, какими средствами... Не сочтите за дерзость...

Торрогуд. Ваше любопытство похвально, и я с тем большим удовольствием удовлетворю его, так как это вам покажет, как честные купцы именно своей коммерческой деятельностью могут по временам внести свою лепту в дело безопасности своей страны, подобно тому как они постоянно заботятся о её счастье. Так что, если в будущем вы подвергнетесь соблазну совершить греховный или низкий поступок, то, поразмыслив о достоинстве нашей профессии, вы должны с честным пренебрежением отказаться от всего того, что непристойно её.

Трумен. Если Барнвелл или я, имеющие перед собой ваш пример, своим дурным поведением принесём ущерб почтенному купеческому званию, то нам не должно быть прощения!

Торрогуд. Вы льстите себе, молодой человек.


Трумен почтительно склоняется.


Но я не обижаюсь. Подобно тому как звание купца никогда не унизит джентльмена, так оно и не исключает возможности не быть им. Только смотрите: никогда не старайтесь быть приятным в ущерб искренности. Однако возвращаюсь к вашему вопросу. Генуэзский банк согласился за большие проценты и под залог хорошего обеспечения предоставить королю Испании сумму денег, достаточную для того, что бы снарядить огромную Армаду. Будучи об этом хорошо осведомлена, наша бесценная Елизавета ( которая не напрасно прозвана " матерью народа") послал своего мудрого и верного секретаря Уолсингема для переговоров с купцами нашего города. И они все согласились дать указания своим агентам повлиять, если возможно, на генуэзцев, с тем что бы они порвали соглашение с испанским двором. Это уже сделано; правительство и банк Генуи, трезво взвесив и правильно рассудив свои подлинные интересы, предпочли дружбу лондонских купцов дружбе с монархом, который горделиво величает себя королём обеих Индий (таков был титул, присвоенный испанскими королями после открытия Америки и пути в Индию, под обеими Индиями подразумевается Восточная Индия ( собственно Индия) и Западная Индия ( Южная Америка)).

Трумен. Счастливый исход разумных переговоров! Сколько крови и богатств спасено благодаря этому! Великая королева! Как непохожа она на тех монархов, которые пользуются опасностью нападения внешних врагов, как поводом для угнетения народа под бременем больших налогов.

Торрогуд. Да, не такова наша королева, чьей богатейшей казной является любовь народа, счастье которого составляет её величайшую славу.

Трумен. Защищать нас при таких условиях -- значит совершить благодеяние, равно достойное как той, которая его совершает, так и тех, кто его принимает. Сэр, есть ли у вас для меня какие-либо приказания сейчас?

Торрогуд. Только внимательно просмотрите записи и поищите, нет ли каких-нибудь неоплаченных счетов ремесленников; если таковые найдутся, пошлите и рассчитайтесь по ним. Мы не должны заставлять ремесленников терять время, столь необходимое обществу и их семьям.


Трумен уходит.


< За этим следует сцена, описывающая разговор купца с дочерью. В атмосфере взаимного доверия и любви у Мэри формируется доброжелательное отношение к отцу. Трудно переоценить значение Торрогуда в её жизни. Мэри обещает не выходить замуж без его согласия, а он, в свою очередь, клянётся, что не будет настаивать на кандидатуре жениха против её воли. Далее в действие пьесы вводится молодой человек Джордж Барнвелл, служащий, так же, как и Трумен, в конторе Торрогуда. Барнвелл знакомится с женщиной лёгкого поведения -- мисс Мильвуд, которая заставляет его украсть деньги. Окончательно запутавшись, Барнвелл по наущению Мильвуд решает убить своего богатого дядю с тем, что бы получить его наследство>.


## Акт III. Сцена 3.


Тропинка на некотором расстоянии от деревни.

Входит Барнвелл.


Барнвелл ( с маской и пистолетом под кафтаном). Мрачная темнота обволакивает лицо дня; солнце либо скрылось за облаком, либо с необычайной быстротой ушло на запад,

чтобы не видеть того, что я обречен совершить. С тех пор, Как я приступил к осуществлению своего ужасного намерения, не кажется, что земля дрожит при каждом моем шаге. Прозрачный поток, протекающий вот там и образующий при своем падении водопад, и тот, когда я проходил мимо, печально пробормотал: " Убийство!" Земля, воздух и вода кажутся озабоченными; и в этом нет ничего странного, ибо весь мир потрясен и вся природа содрогается, когда провидение допускает гибель хорошего человека. Справедливые небеса! Кем я собираюсь, стать по отношению к тому, кто был единственным братом моего отца, кто со временем его смерти заменил мне отца, кто взял меня младенцем и сиротой, воспитывал меня, окружил нежнейшей заботой, беспокоился обо мне с отеческой нежностью... И вот я здесь, чтобы убить его... Я замираю от ужаса, когда подумаю о своем бесчестии... Это еще не свершилось... Что, если я оставлю свое кровавое намерение и убегу отсюда?.. (Идет, затем останавливается). Куда, куда

я скроюсь?.. Двери моего хозяина, некогда дружески раскрытые для меня, теперь закрыты навсегда; что до Мильвуд, то без денег она не пожелает меня видеть, а я не могу жить без нее. Она так твердо завладела моим сердцем и так деспотично управляет им!.. Да, в этом причина моего падения и моего горя... Это больше, чем любовь, это лихорадка сердца, безумие желаний... Напрасно пытаются природа, разум и совесть противостоять этому. Бурная страсть заставляет их склониться перед собой, а меня толкает к прелюбодеянию, воровству и убийству... О совесть! Слабый наставник добродетели, ты только показываешь нам, что мы отклоняемся, но не имеешь силы отвратить нас с гибельного пути... А! Вот в той тенистой аллее я вижу дядю... Он один... Где маска? (Вынимает

маску). Это его час для размышлений о себе. Таким образом, он приготовляет свою душу для небес, тогда как я... Но что мне за дело до неба! Совесть, умолкни...

Прочь, совесть, прочь! Нет места пустословью!

Что с блуда началось, окончится то кровью.

(Надевает маску, вынимает пистолет и уходит).


## Акт IV. Сцена 5.


Барнвелл. О, если это возможно, спрячьте меня от себя самого! До тех пор, пока моя душа жива в моей груди, я спрятался бы от людских глаз и солнечного света, но все напрасно. Посмотрите на мои руки, алые от крови! Это зрелище заставит даже статую содрогнуться или превратит живого человека в камень


## Сцена 8.


Мильвуд. Если бы я имела все это, то я бы проклинала ваш варварский и грубый пол. Вы все обворовывали меня, прежде чем я узнала вашу настоящую цену. Потом вы бросили меня слишком поздно, чтобы осознать, что вами потеряно. Каждый из вас все больше и больше усугублял мое положение, и все, что я имею, -- это бедность и угрызения совести. Моя душа была надменна и остается такой же до сих пор, а еще зависима и презренна. Богатые, независимо от их достатка, я знаю, становятся еще более развращенными. Но я считаю, что необходимо быть состоятельной, и в конечном итоге я приложила все усилия, чтобы разбогатеть. Вы называете мои стремления порочными. Пусть будет так! Они были такими же, как и всё моё общение с мужчинами.

<Убив своего дядю, Барнвелл вскоре попадает в тюрьму. Суд приговаривает его и его возлюбленную к смерти. Сидя в тюрьме, Барнвелл раскаивается в своих преступлениях и идёт на казнь морально возрождённым>.


## Акт V. Сцена последняя.


Место казни. В глубине сцены -- виселицы с ведущими к ним лестницами. На сцене толпа зрителей, Блент и Люси (слуга и служанка Мильвуд).


Люси. Боже, какая толпа!

Блент. Как ужасна смерть, когда она так обставлена!

Люси. Небо, поддержи их! Только ты можешь их подкрепить! Все остальное бесполезно.

Офицер ( за сценой). Дорогу! Э, пропустите! Дайте пройти заключенным.

Люси. Они уже здесь. Внимательно смотри на них. Каким скромным и успокоенным кажется молодой Барнвелл! А Мильвуд выглядит дико, она вся взволнована, потрясена, в удивлении.


Входят Барнвелл, Мильвуд, офицеры и палачи.


Барнвелл. Гляди, Мильвуд, вот наше путешествие завершается. Жизнь, как сказка, которую окончили рассказывать, пришла к концу. Смерть, этот мрачный и неизвестный путь,-- вот все, что отделяет нас от вечных радостей или вечных мук.

Мильвуд. Неужели пришел уже конец всем моим прекрасным мечтаниям? Разве молодость и красота были даны мне, чтобы быть проклятой, а разум только для того, чтобы привести меня к гибели? Да, только для этого, только для этого, и ты, о небо,

добилось худшего. Или у тебя припрятана еще какая-нибудь неиспытанная беда, что-нибудь похуже, чем позор, отчаяние и смерть, безжалостная смерть, непреодолимое отчаяние и снедающий душу позор, что-нибудь такое, чего ни ангел, ни люди не сумеют описать, и только черти смогут понять и перенести? Ну, что ж! А теперь вылейте все это на обреченную голову, чтобы я смогла почувствовать самое плохое и не смогла бы противостоять людской морали и пренебрегать ею...

Барнвелл. И все же, прежде чем перейти через ужасную пучину смерти, прежде чем ты погрузишься в вечные муки, склони свои упрямые колени, свое ожесточившееся сердце, чтобы умилостивить гнев Божий. И кто знает, быть может, в твои последние мгновения небеса даруют тебе благословение и прощение, хотя ты при жизни и презирала их?

Мильвуд. Зачем говоришь ты о прощении такому существу, как я? У меня нет надежды на прощение, у меня почти нет желания его получить. Я не могу покаяться и не могу молить о пощаде.

Барнвелл. Подумай, подумай только, что значит навсегда, навсегда быть несчастной, и не противопоставляй себя силе, которая может сокрушить твою тщеславную гордость.

Мильвуд. Это погубит меня, я чувствую -- погубит. Потоп гнева заливает мою душу. Все адские муки -- пустяки по сравнению с тем, что я чувствую.

Барнвелл. О, не отягчай своей вины отчаянием, грехом, более неугодным небесам, чем все остальные, которые ты свершила.

Мильвуд. О, я настолько грешна, что мне не может быть прощения!

Барнвелл. Не говори так; даже думать так -- святотатство! Насколько этот высокий свод выше земли, настолько милосердие небес превосходит наше представление о нем. О, какое земное существо осмелится определить милосердие, не знающее границ!

Мильвуд. Это еще не возрождает надежды. Хотя милосердие и безгранично, но оно свободно. А я была обречена на вечные муки еще до начала мира, как тебе были суждены вечные радости.

Барнвелл. О, милосердное небо! Распространи свою жалость на нее! Пусть заструится потоками твое милосердие, чтобы изгнать ее страхи и исцелить ее израненную душу.

Мильвуд. Этого не случится. Твои молитвы пропадают в воздухе или возвращаются с двойным благословением на твою же грудь, но мне они не помогут.

Барнвелл. И все же послушай меня, Мильвуд!

Мильвуд. Прочь! Я не хочу тебя слушать. Я говорю тебе, юноша,-- небеса предназначили мне быть ужасным примером того, как они могут наказать.


Барнвелл начинает молиться.


Если ты хочешь молиться, то молись за себя, а не за меня. О, как его пылкая душа изливается в словах, и вместе они возносятся на небеса, на небеса, чьи врата, даже если бы

я и захотела молиться, закрыты для моих молитв несокрушимыми засовами... Я не перенесу этого. Да, худшее из мучений -- это видеть, как другие наслаждаются тем, что нам никогда не дано испытать.

Офицер. Время, предоставленное вам, истекло.

Мильвуд (в ужасе). Куда должна я идти? Я бы хотела не жить, но и не умирать... Хотела бы перестать существовать... Просто не существовать, никогда!..

Барнвелл. Коль скоро мир и покой не даны ей здесь, пусть она обретёт их там, где менее всего ожидает, и пусть это будет её адом. Пусть на нашем примере все учатся, что надо бежать при первом же приближении порока. А если всё же грех попутает, то нужно помнить, что:

Все люди, коль они на грех соблазнены,

Покаются пускай, и будут прощены.

Кто покаянья не принёс, тем без прощенья умирать.

Грешить дано всем людям, а небесам -- прощать.


Все уходят.


1731 г.

В середине XVII века уже была опубликована баллада под названием "Джордж Барнвелл". В центре повествования -- судьба молодого человека, который проходит свой путь от Сити до Ньюгейта. Куртизанка Мильвуд способствует нравственному падению Джорджа. Фабула баллады и была использована Д. Лилло в своей драме. В балладе Барнвелл лишь преступник и злоумышленник, а в пьесе он -- жертва и несчастный, заблудший персонаж. Предлагаем текст этого народного источника.


"Джордж Барнвелл"


Баллада


Джордж Барнвелл у входа стоял --

Покупателей, сэр, поджидал он.

Фартук сзади он свой завязал,

Но сюртук свой снимать, сэр, не стал он.

Вдруг леди, уж так хороша,

Восклицает пред ним: -- Вот досада!

В кошельке у меня два гроша:

Что ж, отвесьте на них шоколада.

Рам-ти-ти, и т. д.

Был от пудры парик ее бел,

На щеках же румяна горели.

Тут и Джордж словно мел побелел,

На ногах устоял еле-еле.

Леди, быстро смекнув, что к чему,

Возжелав капитал приумножить:

-- Милвуд звать меня, -- шепчет ему, --

Как-нибудь навестите, быть может?

Рам-ти-ти, и т. д.

Джордж, из лавки сбегая тайком,

Проводил у нее вечера, сэр, --

Бросив дело, дурак дураком,

Оставаясь подчас до утра, сэр.

Сам не свой, он пустился в разгул,

Вне себя от накрашенной девы:

Трубку в зубы -- и бренди тянул

Целый день у "Адама и Евы".

Рам-ти-ти, и т. д.

Ну, а вскоре -- вконец ослеплен

(Нет, нельзя замолчать преступленье!) --

Присвоил всю выручку он --

И ложками стал есть варенье.

Хозяин молил: -- Пропадешь!

Развяжись с этой гнусной змеюкой.

Пропадешь, пропадешь ни за грош --

Ой, каюк тебе будет, каюк -- ой!

Рам-ти-ти, и т. д.

Но все уговоры не впрок --

Глупца исправляет могила...

И вскорости за порог

Был выставлен нищий кутила.

И дядюшка Джорджа -- добрей

Другого на свете и нету:

-- Прочь, прочь от моих, мол, дверей --

Не дам я тебе ни монеты!

Рам-ти-ти, и т. д.

Но Милвуд -- с ней просто беда! --

Кремень вместо сердца, что ли?

-- Коль хочешь являться сюда,

Тащи-ка деньжат, да поболе!

Поди припугни старика --

Ножом, топором или палкой:

Смягчится он наверняка,

А нет -- так прикончить не жалко.

Рам-ти-ти, и т. д.

Пистолет протянула ему,

Заряженный пулей, как должно.

-- Что ж, пойду и оружье возьму,

Но выстрелить -- нет, невозможно!

Вон и дядя -- как толст, негодяй!

Высох, словно былинка, теперь я...

Мне отплатишь за все, скупердяй!

И ножик всадил в подреберье.

Рам-ти-ти, и т. д.

Все, кто слушал меня, за мной!

К развязке история близится:

С любопытствующей толпой

Вместе с Джорджем мы около виселицы.

-- Если б с Милвуд я рядом стоял --

Разорвал бы ее на части.

Коль сластями бы я торговал,

Спас бы дядюшку от напасти.

Рам-ти-ти, и т. д.

Уцелели влюбленных тела.

Вас рассказом бабуль изумлю я:

Их обоих колдунья взяла

И швырнула на пол "Чистоплюя".

И соседи наперебой

Торжество превозносят Закона:

Джордж-Георгий на вывеске той

Попирает змеюку-дракона.

Рам-ти-ти, и т. д.

Печатается по: " Хрестоматия по западноевропейской литературе. Восемнадцатый век", сост. А. А. Аникст, Л. Н. Галицкий, М. Д. Эйхенгольц, М., "Учпедгиз", 1938 г. 688 с. С. 87 -- 94.

Первое издание перевода: Лилло Д.; Lillo G. Лондонской купец. Трагедия, и Притворная Агнеса или Сельской стихотворец. Комедия, / прозою перевел Андрей Нартов. -- В Санктпетербурге : при Императорской Академии наук, 1764. -- 110, 140 с.; 8о см.