# Ворова мать

Николай Николаевич Ляшко

## Ворова мать


Рассказ Н. Ляшко.


## I.


Спала Федоровна в эту ночь на покрытом дерюгою садовом сене. Коса была не под силу, -- серпом сжала под вишнями и яблонями траву. Луг скосить умолила родича, да не верила, что скосит. Боялась за корову и тосковала по сенокосью, -- не пропитаются двор и сарай луговыми запахами.

Спала под тонкой холстиной, до подбородка невидная, худенькая и смутная в свете зари. Нос вострый, лоб восковой, в жилочках и морщинках, волосы серебряные.

Вечером дала слово встать до солнца, дополоть огород и сходить в село, -- нету ли от Никиты весточки какой. Вскинула сквозные с синеватым отливом веки, но сна превозмочь не могла. Поплыла, поплыла, а окошко дрогнуло и ну звенеть:

-- Динь-динь...

Трепыхнула руками и вынырнула из омута сна на свет:

-- Господи Иисусе...

Оглядела окошки, -- никого. Воздух был сквозным до синевы. В вишеньи тенькало, чирикало. Огород шептался шопотом предрассветного роста. Зевота свела челюсти и оскалила не по летам белые зубы Федоровны.

"Почудилось", решила она, тужась стряхнуть истому. Но слабость хрустнула локтем; в глаза прыгнули стеклянные мушки, запрядали, спутали думы и, померцав, погасли. Опять навалился сон, опять с окошка прыгнуло на пол:

-- Динь-динь-динь...

Федоровна схватилась, поджала под себя ноги и захолонула: со стороны огорода об окошко билась пичуга -- не то воробей, не то соловей, -- маленькая, серая.

"Весть подает", подумала Федоровна и шопотом укорила себя:

-- А я дура, а я дура...

Все лето с вишенья и огорода гоняла пичуг, чучело поставила. Поди, и эту пугала, бранила, а она вот на, -- может, с полуночи тревожилась, будила ее, старую.

-- Махонькая...

Умиление выжало из глаз по капле. Было уже раз так: постучала на заре пичуга, пошла Федоровна в село, а там письмо ей...

Да...

Сам Никита редко заглядывает, -- ой, редко. Перед войной, как смерть прибрала отца, был как-то тайком. Война давно кончилась, началась другая, новые порядки повелись, а его все нету. Может сгинул: вор, жизнь горькая, волчья...


## II.


День был богатым. Нетерпение, печаль и надежда -- все вместилось в нем. Федоровна звенела от настороженности. Все прислушивалась, думала о встрече, шептала разное, будто сын был уже дома.

Солнце поднялось в вышину голубого шатра. Она собралась итти в волость и оробела: уйдет, а Никита явится, походит, подумает о неладном да и уйдет. Потревожилась и не пошла.

Крепче всего ей хотелось, чтобы Никита поцеловал ее и сказал:

-- Ну, больше ты не ворова мать. Будет.

Неслыханные, желанные слова знобили. Она приготовилась к ним, откликалась на них своими и всхлипывала от горькой боли и боязни: не скажет сын ласкового, не снимет с нее тяжести. Ну, а хоть и не скажет, заветное тлело в душе, пило силы.

После полудня Федоровна охмелела от картофельного цвета, ветерков и золотого пчелиного звона. Перестала полоть, пожалела, что вишни отошли, насобирала палых яблоков на пирог, зарезала цыпленка, устряпалась и до вечера сидела на крылечке.

При каждом шорохе спешила на огород; выбегала на тарахтенье телег за ворота. А как затрюкали по ночному за задами перепелки в хлебах, да вызернилось золотом небо, затосковала:

-- Не придет, не придет...

Но дверь на ночь не заперла и легла в одежде. Одолеваемая сном, ушла в думы о завтрашнем дне и чуть оторвалась от них, в четырехугольнике двери вырос Никита и спросил:

-- Жива, мать?

-- Жива, жива...

Вскочила и глянула. Чужой будто, -- без усов и бороды. Лишь глаза родные, да и их, кабы не пичужки весть, не узнала бы в темени. С гудящим сердцем шагнула к четырехугольнику и, касаясь крепких губ, жестких щек, почуяла -- он, он, единственный. С его теплом на лице заметалась и забормотала:

-- Огня бы, да это... Ахти мне... Керосину-то нету... Лучиной вот...

-- Не надо, мать... у меня есть... Только это... завесь-ка окна, а то...

В сердце Федоровны вполз холодок. Она завесила окна и замерла. Никита закрыл дверь, повозился в вещах у порога, поставил зажженную свечу в накапанную на подоконник слюдку стеарина и глянул на мать:

-- Все такая же? Не-эт, сдала, сдала... Не гомозись, сиди... Плохо, знать, было.

-- Мне... мне ладно. Покормить тебя надо, -- отозвалась Федоровна и юркнула к печке: -- Наготовила, знала, что будешь...

Никита резко выпрямился и шагнул к ней:

-- Как знала? кто сказал?

Его расширившиеся глаза испугали ее.

-- Птичка весть подала, -- торопливо проговорила она.

-- Какая птичка? ты толком говори...

-- Да птичка... в окошко... под утро нынче...

Никита покраснел, готов был кричать, да вспомнил примету и смущенно протянул:

-- А-а, а я думал, что...

Стал ниже, сел на скамью, потупился и заиграл носком пыльного сапога. А когда мать подала пирог и жареное, оживился:

-- О-о, ай да мать! Целая буржуйка. Фу ты... вот так чудеса. Впору памятник этой самой птичке ставить...

Федоровна глядела на него растерянно. Окна завешаны, у двери корзина, чемодан. Что в них? откуда? Ее беспокойство передалось и Никите...

-- Да, мать, дела... -- неопределенно сказал он, отодвигая чашки. -- Не говори никому, что явился. Спасибо... дремлется что-то...

Взял с чемодана узел и ушел на сарай. А она осталась у стола с тлевшим под сердцем угольком: не будет, не будет желанного. С болью приподняла с пустой половины стола скатерть, накрыла ею посуду, перекрестилась:

-- Спаси меня, окаянную, -- и фукнула на свечу.


## III.


Утром поставила самовар и села. Сжала одной рукой локоть другой, тремя пальцами уперлась в висок, четвертым, большим, прижала мочку уха, а сухой мизинец оттопырила и оцепенела.

Ловили Никиту на кражах. Сидел в тюрьме. Пригоняли его в деревню. Ее прозвали воровой матерью. Горько, зазорно. Служила она молебны, дала зарок не брать ничего от сына.

Во время войны обыскивали ее; кричали, велели указать, где украденные Никитой вещи и деньги, где сам прячется он; грозили и ее угнать в Сибирь.

Сколько лет минуло, а он все хоронится. Значит, есть что-то за ним. Шевельнулась и так сжала руки, что они хрустнули: -- Ох, мать пречистая... Боль, серебрящая волосы, углубляющая морщины, свела рот и, вспугнутая шагами, затаилась.

Никита поздоровался и сразу же заговорил о мелочах. Вспомнил детство, отца, разные случаи. Умывался с приговорками и, сев к столу, бодро сказал:

-- Садись, мать. Отдыхать тебе пора. Хоть на старости да поживи. Садись...

Затаившаяся боль дрогнула в груди. Горло обожгла щекотка, -- ведь, для этих слов, поди, и родила она сына. Вот зазвучали же они, сыновние, снившиеся. Она вслушивалась в них сердцем, душою. Здесь, в избе поют они, жалеют ее лаской:

-- При отце горевала; я мыторился... -- горевала... Баста, будет...

Федоровна стала большой. Сердце охмелело, глаза замутились. Она торопливо передохнула и захлебнулась:

-- Да я... я что... все думала, придешь же, вместях будем... хозяйствовать... А то луг сдала... и нива вот... самим надо бы...

-- Ну, это ты, мать, оставь, -- прервал ее Никита и обескрылил ее слова.

Она сомкнула губы и сжалась.

-- Нельзя мне этого, сама знаешь: тебе проходу не давали, а меня и совсем...

Федоровна взметнулась, схватила Никиту за рукав и, будто поворачивая его на нужную дорогу, горячо проговорила:

-- Потерпи малость: увидят, иначе повелся, и отойдут.

-- А как я не хочу иначе вестись? -- хмуро спросил Никита. -- Может, мне стыдно так, что хоть в петлю, а только от людей подальше. Нет, мать, ни к чему ты это, ни к чему... не стоит... Ты без меня вот живи, а я предоставлю, я все предоставлю. Поняла? С тем и приехал. Пусти...

Никита стал выкладывать из корзины и чемодана ситец, валенки, сахар, шаль и разную мелочь. Сверток за свертком клал на скамью и говорил:

-- Вот, бери, прячь сюда... Эту корзину оставлю тебе... и постель оставлю. А теперь давай чай пить.

Федоровна заспешила к печке -- за ложкой будто, -- провела рукою по глазам и с мукой оттеснила слезы.


## IV.


За чаем сидела на кончике скамьи и жила своим. Никита расспрашивал о соседях, о деревне. Отвечала односложно, скоро умаялась и со вздохом сказала:

-- Наши все живут ничего. Город близко, в праздник народу приходит видимо-невидимо. Кто за хлебом, кто за картошкой, за молоком.

-- Прижучило, -- уронил Никита.

Это кольнуло ее.

-- Бедуют люди, а наши забижают их.

-- Чем забижают?

-- Дорожатся все. Сахару, керосину, мыла давай им. А где их взять, раз нету. Не картошка, чай, какая, на поле не растут...

Никита впервые видел мать занятой людьми и с усмешкой отметил:

-- А ты, выходит, мать, добрая.

И это кольнуло ее.

-- Это я-то? -- смущенно спросила она. -- Не с чего раздобреть. Ходит ко мне из города одна за молоком с мальчонкой. Даю. Муж на войну взят. Картошки обещала ей. Хорошая бабенка и мальчонка ладный...

Никита проглотил улыбку, взвихрил волосы, пробормотал:

-- Добрая, добрая ты, -- и указал ей место рядом с собою: -- Садись ближе, давай поговорим толком.

Она придвинулась к нему. Хотела положить на его плечо руку, но что-то удержало. Он вынул бумажник, раскрыл его и провел пальцами по разноцветным пачкам:

-- Видишь? за все труды твои. А то еще случится что, так хоть ты бедовать не будешь. Получай...

Вытаскивал пачку за пачкой, клал на стол и считал:

-- Двадцать тысяч, сорок, шестьдесят...

Опорожнил бумажник, придавил пачки смуглой пятерней и сказал:

-- Двести пятьдесят тысяч рублей. Все тебе. Всего покупай. Нужды чтоб ни-ни-ни.

Сердце Федоровны ушло в плечо и дергало руку. Голову глушил мутный шумок. Никита подумал, она опьянела от счастья. Он с улыбкой перенес руку с денег на ее плечо:

-- Хоть раз, да горазд, мать! -- и заторопил: -- Ну, прячь их, прячь, а то еще придет кто...

Она сидела, вытянув шею, полная гула, и не шевелилась.

-- Ну, ну... обомлела... давай я сам.

Никита снял с ее пояска ключ, открыл сундук, сложил деньги в ситцевый платок, ударил по ним:

-- Эх, родные! -- и сунул их под холст и одежу на дно сундука. Но тут же вынул их, взял одну пачку, разрознил ее и кинул в коробку матери к двум керенкам:

-- Это на мелкие расходы. Помни: в каждой пачке двадцать тысяч рублей. Не береги, а то пробережешься: дорожает все. И не скупись, этого сору много. Поняла?

Федоровна молчала.


## V.


Хорошо еще, что двор на отлете и изгородь есть. И так издрожалась вся.

Сын был дорог. Жалко его, но он и пугал и жутко с ним. Родной, кровь, а какой? что делал? откуда явился? чего боится? украл? убил? ограбил? Ведь, сам не скажет, а спрашивать боязно. А ну как глянет в глаза, улыбнется и отрежет: "Убил!" -- что тогда?

Смирилось сердце лишь под вечер. Закат был погожий и золотил печь и стены. У Никиты был расстегнут ворот рубахи. Он сидел за столом и рассказывал:

-- Хохлы избу зовут хатой. Полы глиняные, ровные, только блох много. Пашут на быках, плугами. Свиньи у всякого, коровы, а молока этого -- хоть залейся.

В голосе чуялся звон зависти к хорошей сытой жизни. Федоровна любовалась им, крепким, загорелым до ямочки ниже шеи. Казалось, не водила она его мальчиком в город, не отдавала в лавку, не был вором. Вернулся вот из солдатчины и рассказывает. Завтра пойдет в село, исхлопочет земли, поправит хозяйство, женится, пойдут внучата. Федоровну холодило ветерком счастья.

Но брякнули ворота. Никита приник к окну и затревожился:

-- Баба какая-то... выйди, а то увидит и загалдит, -- и с сердца схлынули тишина и холодок.

Федоровна метнулась к двери. Перед соседкой бегала по сторонам глазами и притворялась спокойной. Оставшись одна, стояла, как в чаду. От неловкости и лжи ломило голову, в глазах забилась муть, будто их засыпало пылью.

В темень вновь пришлось завешивать окна. Никита ел молча, а после ужина сказал:

-- Ну, мать, я завтра в дорогу. Собери чего-нибудь съестного, а то дорогою не купишь. Клади в чемодан.

Федоровна уткнулась лицом в руки и заплакала. Он сдвинул брови, растерянно пробормотал:

-- Ну, чего ты? будет, будет... Я приеду еще... На покой пора, а то поезд рано уходит, -- и ушел спать.

Она долго корчилась под тяжестью боли и одиночества. Выплакав слезы, поглядела на огонь свечи, дрожавший в мокрых ресницах золотой паутиной, и принялась за стряпню. Глухо топала босыми ногами и прислушивалась: а ну как придет кто на свет. Придется прятать глаза и лгать. Обрадовалась, когда все сделала. Задула свет, легла и почувствовала, что не уснет. Охала, утишала себя:

-- Спи, спи, старая...

Познабливало, кололись думы о деньгах и подарках, о зароке, о том, что она не посмела сказать всего сыну. Надо было что-то сделать, чтоб пришел сон. Крепко сомкнула веки, вжала в мозг глаза и с шепотом:

-- А-а, ну да, -- села.

Пробралась к сундуку, вынула платок с деньгами и вложила его в чемодан, под лепешки. Дрожащими руками опутала себя крестами покивала в сторону икон, легла и уснула.


## VI.


... Никита умылся в темноте. Сунул в чемодан полотенце с мыльницей и наткнулся на платок с деньгами. Вытащил его и замер. До зудящего в сердце озноба ощутил между матерью и собою кражи, тюрьмы, -- всю свою волчью жизнь.

Вытянувшись, увидел мать такой, какой она была вчера, -- робкой, молчаливой, печальной, и на цыпочках подошел к ней. Нагнулся и остановил глаза на сером расплывчатом пятне. С минуту глядел, хотелось зажечь свет, разбудить мать, но было страшно. А вдруг на прощанье она заговорит, заговорит по-настоящему, по-матерински?

Повел плечами, положил на пол деньги и заторопился. В глазах его осталось окутанное запахом садового сена серое пятно.


## VII.


На рассвете Федоровне привиделось беспокойное. Она локтем задела за что-то твердое, лишнее и вскинула веки. Скользнула взглядом по цедившим розоватую мглу окнам и пошарила вокруг руками. Рядом лежал с деньгами платок. Вскочила и пошла к скамейке, -- чемодана не было. Кинулась во двор, в сарай заглянула, -- пусто. Кликнула:

-- Никит!

Занемела и, пока вдалеке не заиграл пастух, ничего не слышала и не видела. Звуки рожка как бы кинули под ноги кур с цыплятами. Она встрепенулась, юркнула за кормом и еле овладела голосом:

-- Тип-тип-тип...

Руки дергало. Выгнав корову, опрокинула надоенное молоко, заперла избу и метнулась с деньгами через огород к дороге на станцию.

По сизеющим хлебам позолотою разливалось утро. Безлюдную дорогу обмахивали толпы колосьев и изумленно шептали бежавшей Федоровне:

-- Ш-што сс тобою? ш-што сс тобою?

Дорога зыбилась, меняла тона и сквозь толпы мчала Федоровну на мреющие крыши. В глазах сверкали ниточки, будто уже стояли покровские паутинные дни.

К станции ближе было дорогою, но Федоровна боялась встреч и свернула на межи. В запахах ржи, под голубыми взглядами васильков сил стало меньше, в душе все посмутнело и расплылось. Федоровна остановилась и, подрагивая, с минуту растерянно думала: куда это она в такую рань идет? Опомнившись, укорила свою память:

-- Решетом стала, дырявым, и ринулась дальше.

Не слышала росы, полоскавшей подол и ноги, размахивала рукою и жалобно говорила:

-- Не надобны мне деньги те... украл, небось, ты их...


## VIII.


На станции было людно. Одни пробирались за хлебом, другие приехали на подводах и ждали поезда. Говорили о ценах, менке, заставах и отрядах.

-- Эй, сына искаешь?! -- окликнул метавшуюся Федоровну однодеревенец-стрелочник. -- Уехавши! Кинул, небось, штуки те свои? Не поймешь, говоришь? Теперь ничего не поймешь. Дома-то долго жил?

Федоровне трудно было отвечать. Сердце колотилось часто, близко, -- стучало в узелок с деньгами. Когда стрелочник убежал, ей стало душно. Мнилось, сердце разрастается и втягивает ее в свою боль. Вот-вот подкосятся ноги. И некуда бежать, некому сказать. И не с кем словом перекинуться, не перед кем душу открыть... Надо молчать, молчать...

К горлу подкатил жар, стеснил грудь и разлился мурашками слабости. Федоровна заспешила под навес и плюхнулась на мешок с зерном. Прижала к лицу руки и запричитала. И чем труднее давались ей слова, тем теснее было груди, тем жарче палила скорбь.

Не увидит она избы, не услышит запахов садового сена, -- упадет здесь с узелком денег, в грязной рубахе и испустит дух. И там, где-то спросят, где же прибереженная для смертного часа рубаха, чьи это деньги, зачем она взяла их?

Она затряслась и закричала в руки о том, что она не виновата, что деньги -- сыновний грех, что у нее нет дочери, некому доглядеть за нею, -- оттого и рубаха грязная.

Сознавала, что кричит не о том, -- с ласковой дочерью всякий умрет в чистой рубахе. Как воск в пламень -- уходила в жажду оправдать себя, приблизиться к какому-то кусочку света о себе. Ведь, должна же быть где-нибудь эта искра. Ведь, должна же она где-то вновь стать Марфой.

Вдруг она стала легкой и потеряла власть над собою. Болезненно взвизгнула и развязала платок; путаясь в его концах, выхватывала пачки, разрывала их, комкала и кидала:

-- Вот они, вот...

Говор вокруг оборвался. Люди оторопели. За них ахнула какая-то женщина:

-- Ах ты, батюшки! -- и они ринулись к Федоровне.

Вырывали, перехватывали бумажки. Один, сильный, жадно схватил вместе с деньгами руку Федоровны и дернул ее. Боль и толчки смяли в ней легкость. Она вскинула помертвелые глаза, встрепенулась и испуганно вскликнула:

-- Ахти мне!

Люди будто ждали этого, -- опрокинули ее, ногами разбили мешок и из него мутным золотом брызнула пшеница. Хищными пальцами комкали деньги, совали их в карманы и толкались, как слепые, ужаленные. Глаза лили яростное и уже не напоминали белых небес с черными солнышками в кольцах. Первым опомнился старик в сальном сюртуке. Его качало плечами, а он кричал:

-- Стойте! раздавите!

Наклонился, вырвал из чьих-то рук клочья платка, в котором были деньги, и взмахнул ими:

-- Ничего нету! покалечитесь!

Его не слушали, толкались, пока в спины не плеснули криком:

-- Красноармейцы идут!

Толпа притихла и раздалась. Хозяин разбитого мешка упал на колени и принялся сгребать разбрызганную ногами пшеницу.

... Понять, что произошло, трудно было. Одни разводили руками:

-- Да кто его знает.

Непоживившиеся осыпали красноармейцев криками о каких-то деньгах, о платке. Старик в сальном сюртуке твердил, будто Федоровну ограбили.

-- Это мы-то ограбили? -- накинулась на него женщина, -- за эти слова да по кумполу бы тебя, старого дурака. Сама она в мешок забралась, вот и хлопнули ее -- не воруй...

Юркий, вероятно, поживившийся мещанин уверял, что Федоровну хватила падучая, и она упала на считавшего деньги старика:

-- С этого и закуралесилось...

Прибежавший стрелочник торопливым говорком:

-- Да это тутошняя... От горя это она: сын уехавши. Деньги? Какие там у нее деньги?.. -- угомонил красноармейцев и сбил с толку толпу.


## IX.


Очнулась Федоровна в запахах садового сена. Сама не подняла бы век, -- помог розовато-синий рассвет. Было тихо, обычно, а на скамье дремала соседка. Это озадачило и испугало Федоровну. Она превозмогла боль и села:

-- Лизанька.

-- Ась! ты что? -- вскочила соседка.

-- Сон умаял... тяжелый, страшенный. Дай водицы, пересохло все, -- просипела Федоровна и затревожилась: "Сон ли? али сон? ой, не сон, не сон".

Постучала зубами о край корца, залила водою грудь и с натугой встала:

-- Кричала я, небось, а?

-- Не-э. Егозилась все, а как привезли, вроде и не живая была.

-- Снилось, не приведи Бог что. Ты не томись, иди... Я ничего.

Соседка заглянула Федоровне в глаза, помялась и шопотом спросила:

-- А откуда, бабушка, у тебя столько денег?

-- Каких денег? -- испугалась Федоровна.

-- А на станции раздавала ты всем?..

-- Христос с тобою... где у меня? Одна корысть -- горе: Никита заявился, было, и стрекача. Я за ним на станцию, да не застала, уехал. А деньги снились мне. Сижу это вроде я на мешке, плачу и рву деньги. Сколько их там, и не знаю. Только много, много. Вот так.

Рукой показала, какую кучу денег видела во сне, и уже верила, что это было наяву. Не глядела на Лизаньку и шептала:

-- Сон это, сон... спасибо тебе... не осуди, а гостинец за мною.

Чувствовала: правда принесет расспросы, беду. Со словами лжи плелась по избе, по сенцам. Окунулась в розовый свет, сошла в него и стала у крыльца. Притворилась даже, будто зевает, и заспешила в избу. Выглянула оттуда -- не идет ли соседка обратно -- и в тревоге открыла сундук. Из коробки разноцветными пятнами в глаза ударила разрозненная Никитой пачка денег и выдавила из груди:

-- Не сон, выходит, не сон...


## X.


Совсем побелели волосы. Покойнее стало сердце. Все реже душа просила слов, а если и просила, то настоящих, пахучих. Глаза глядели пристально, и в них светилась боязнь чего-то не дождаться и потерять свет и все, что в нем.

Каждый день заходили однодеревенцы, соседи и родичи. Вздыхали и осторожно заговаривали о деньгах. Верили: раздавала она их на станции. В душе осуждали ее. Ждали чуда: полюбятся они ей, и она наградит их, -- укажет место наворованного Никитой. Мялись, говорили вкрадчиво, заботились, пытливо следили за нею и уходили с придушенной досадой, как от недавшегося клада: вот оно счастье, рядом, а не возьмешь.

Федоровна всем твердила о бедности, о сне и болезни. Это было самым горьким, гнетущим. Молва о ней, лепет детей пугали, знобили ее и лишали сна.

Она горестно думала о случившемся и корила себя. Не так старая, ой не так сделала. Коли не себе, так хоть раздать надо было кому следует. Ну, где это видано? Пришла к чужим и раскидала добро на ветер. Наградила неведомо кого, а обиженных обидела. Только с рук сбыть бы.

Крепче всего, верилось ей, обидела она ту, что с мальчонкой приходила из городка за молоком. Вот уж у кого душа, вот кто бедный и хороший. А мальчонка-то, мальчонка какой! Ей надо было дать. Тогда, поди, и Никите простилась бы толика волчьей жизни.

О женщине с мальчонкой Федоровна думала много и, думая, улыбалась и грустила. Порою ей слышались их голоса. И это было самым ярким в эти дни.

Ждала она их жадно. А сознание того, что говорить о случившемся не с кем, -- вот только с этой, а может быть, с ее мальчонкой -- распаляло жажду. Федоровна часто представляла женщину рядом, говорила с нею, мысленно падала ей в ноги и молила:

-- Не кидай ты меня... торопко мне с бедою... Не родила я дочери. Хоть ты поживи у меня перед кончиною...


## XI.


Женщина пришла на шестой день после отъезда Никиты. Федоровна не думала о ней в эту минуту, -- от печки увидела ее идущей по двору и обомлела. Кинулась, было, в сени, хотела сказать о своей радости и -- не посмела.

Тужилась казаться спокойной. Вглядывалась в женщину, в мальчонку и часто теряла нить разговора. Крепилась и таила главное: верила, наступит минута, станет ей невмоготу, и она заговорит. Намекала, что в избе не тесно жить и втроем, что по ночам ей знобко одной.

После обеда повела гостью на огород и взяла у нее мальчонку. Под яблоней провела щекою по его пушистой теплой голове и села. Слова жгли, теснились.

Прижала мальчонку и не то ему, не то женщине, яблоням, вишенью, небу, золотому пахучему свету стала рассказывать. Слова ее медом пали на лицо женщины и зажгли глаза. Она долго слушала неподвижно. Она вдруг встрепенулась, всхлипнула, приникла к болтавшимся в подоле Федоровны ногам сына и запричитала:

-- Не сама это ты делала -- сердце... Оно знает... Деньги, да будь они прокляты... Беда без них, а подумаешь, сдавит, духу нет... Горе они наше, змея лютая. А ты, бабушка, хорошая, какая ты хорошая...

Обнимая мальчонку, Федоровна обхватила руками ее голову -- нет, не голову: давно жданное: искорку света о себе -- и уже не могла говорить. Да и не нужно было.

Обе плакали. Мальчонка беззаботно слушал их плач, шелест огорода и сада, лепетал о чем-то, размахивал руками и мочил их в падавших из старых глаз горьких капельках.


----------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Красная новь". 1921. Nо 4. С. 59--68.