# Предатель

Иоасаф Арианович Любич-Кошуров

Из сборника "Боевая жизнь. Пять рассказов из Русско--Японской войны".

## Иоасаф Любич-Кошуров. Предатель


## I


Веревкин хорошо знал Хын-Лунга.

Он даже считал его своим приятелем.

Как то раз вечером, когда Веревкин сидел на заднем дворе на серых каменных, с обсыпавшимися углами, ступеньках и играл на гармонике, пригибая голову то к левому, то к правому плечу, растягивая гармонику во всю её ширину и покачиваясь медленно из стороны в сторону, весь отдавшись тягучим, немного хриповатым звукам, то замиравшим в тонких нотах, то хрипевшим громко, как старые расшатавшиеся ворота, -- из за дощатой изгороди осторожно высунулась маленькая сухая головка с желтым, в мелких морщинах, лицом с черненькими глазками, в синем платке, повязанном по-бабьему.

Головка высунулась и сейчас же опять спряталась...

Потом показалась снова.

Гладкий высокий лоб блестел из-за изгороди как колено. Косые лучи солнца били Хын-Лунгу прямо в лицо. Он сощурил глаза, затем напряженно раскрыл их остановив на Веревкине...

Глаза приходились как раз в уровень с верхним краем загородки. Тонкие белесые брови поднялись над глазами, кожа на лбу собралась в морщины, длинные, извилистые, пересекавшиеся вертикальной морщиной посередине лбы и поднимавшиеся над бровями параллельно бровям.

Хын-Лунг схватился руками за перегородку и выставился из-за изгороди еще больше, до самого подбородка.

Пыльцы у него были большие, с острыми, выпиравшими на суставах, костяшками, с широкими желтыми ногтями.

Хын Лунг крепко держался руками за изгородь. Его ногти, казалось, впились в полусгнившую доску.

Закусив нижнюю губу, неподвижным, остановившимся взглядом он смотрел на Веревкина.

Когда гармоника в руках Веревкина, словно ослабевая или изнемогая, вдруг замирала и её звуки, вырвавшись перед тем из-под клавиши смело и резко, уходили опять внутрь и догорали там тихо и слабо, -- Хын-Лунг поводил длинной тонкой шеей медленно, почти незаметно.

Потихоньку шея у него словно вырастала или вытягивалась, как шея гуся...

Голова пригибалась тоже совсем по-птичьему набок, к плечу, -- совсем так, будто Хын-Лунг прислушивался к ястребиному клекоту, раздававшемуся далеко в небе.

А когда гармоника начинала опять хрипеть и ворчать или взвизгивала на высоких нотах и сам Веревкин, будто эти высокие ноты врывались ему в грудь и бушевали в нем самом, откидывался назад всем корпусом и запрокидывал голову, устремляя глаза кверху или прямо перед собою и сдвигая черные брови, -- Хын-Лунг тоже поднимал голову, выпрямляя шею, и его губы складывались в трубочку, будто он хотел присвистнуть, глаза вытаращивались; затем губы у него словно раздувало изнутри, и он произносил тихо:

-- Хо!..

Веревкин, наконец, увидел его.

Он перестал играть, положил гармонику на колени и сказал Хын-Лунгу:

-- Ну?

Потом прищурил один глаз, скривил губы и показал Хын-Лунгу кончик языка.

Хын-Лунг улыбнулся...

-- Хо, -- сказал он и закивал Веревкину головой.

-- Хорошо? -- спросил Веревкин, опять для чего-то нахмурившись...

На желтом лице Хын-Лунга появилось такое выражение, будто он проглотил что-то сладкое. Он повел шеей, прищурил глаза и ответил по-русски:

-- Хорошо.

Хын-Лунг умел говорит по-русски.

В этот вечер у них и началось знакомство -- у Хын-Лунга и Веревкина.

Хын-Лунг был "кули" -- жалкий человек, работавший слишком много для других и слишком мало для себя.

Он однажды сказал Веревкину:

-- Если бы я был лошадью... о...

И тут он потряс головой и поглядел вверх на небо. Потом остановил глаза на Веревкине...

Почти испуг прочел Веревкин в этих маленьких широко открытых глазках...

Испуг словно сразу и внезапно охватил душу Хын-Лунга и не мог вместиться в душе и хлынул наружу, навстречу взгляду Веревкина, расширив, как только можно глаза Хын-Лунга...

И вместе с тем Веревкину казалось, что Хын Лунг смотрит не столько на него, Веревкина, сколько внутрь себя, в свою собственную душу.

Потом веки у Хын-Лунга дрогнули и на ресницах блеснуло что-то на мгновенье...

Углы губ опустились, и Хын-Лунг стал кусать нижнюю губу, глядя вниз и все быстрее мигая веками и все кусая губу.

Но Хын-Лунг удержался.

Он не заплакал.

Он словно проглотил свои слезы и свою муку...

Веревкин видел, как по его длинной грязной шее, там, где был кадык, будто пробежало что-то в гортани, -- будто он и правда проглотил эти слезы и эту муку.

-- Скверно, -- сказал затем Хын-Лунг, -- когда человек начинает завидовать лошади.

-- Скверно -- согласился Веревкин.

Он хотел еще что-то сказать Хын-Лунгу, потому что он хорошо его понял и мог бы сказать ему много, но он сказал только одно это слово... У него и у самого защемило на сердце...

Хын-Лунг был худой -- кожа да кости... Веревкин видел его локти сухие и острые, выступавшие под тонкой грязной кофтой, его плечи, на которых кофта висела как на вешалке... А когда Хын Лунг нагнулся, и кофта натянулась у него на спине, прилипнув между лопаток в том месте где от кожи на кофте было темное пятно, и худоба Хын-Лунга стала еще более заметной, -- он вспомнил почему-то в это мгновенье худую, потертую чересседельником спину своей деревенской лошади, с мослаками, которые, казалось, терли кожу изнутри при каждом движении, при каждом шаге, двигаясь под кожей, как острые кости под слабо натянутой резиной.

-- Погоди, -- сказал он хмуро, встал, опираясь о плечо Хын-Лунга, и ушел в дом. Через минуту он вернулся, держа в руках бутылку с водкой...


## II


Японцы дали Хын-Лунгу целую пачку новеньких кредиток и круглое зеркало.

Хын-Лунгу незачем было теперь надрывать свои силы непосильной работой.

Но за это Хын-Лунг должен был служить японцам...

Ему сказал японский капитан:

-- Хын-Лунг! Ты станешь нам сигнализировать вон с того холма: ты будешь указывать оттуда русских.

-- Хорошо, -- сказал Хын-Лунг.

Он говорил тихо, опустив голову.

Он плохо сознавал, что он говорить.

В руке его была пачка шелковистых бумажек... И от пачки по руке до самого сердца в крови по жилам точно пробегал горячий огонь.

Голова у него горела.

Огонь, казалось, проникал в самый мозг и наполнял весь мозг собою...

И мозг пылал... Почти физически он ощущал, что точно искры вспыхивали в мозгу....

На лице у него то потухали, то выступали опять красные пятна.

Капитан продолжал:

-- А если ты, Хын-Лунг, передашься русским, так тебе все равно не жить.

Хын-Лунг поднял голову:

-- Я буду служить японцам.

Он крепко сжал в руке деньги... О, как их много!

И, мигнув глазами, он крикнул громко:

-- Да, я буду служить вам.

Глаза у него заблестели... Прямо в лицо смотрел он "капитану", то ослабляя пальцы в той руке, где были деньги, то сжимая их сильнее.

Он был как загипнотизированный.

Маленький, тщедушный человечек с желтым лицом стоял перед ним. Хын-Лунг видел, как он дышит, как мерно поднимается и опускается его узкая, впалая грудь под синим мундиром... Не отрываясь смотрел он на него и ощущал в себе что-то странное, -- точно то, чем дышит японец, что поднимает его грудь, невидимой силой вливается в него, в Хын-Лунга, помрачая сознание, загораясь огнем в огне его собственного сердца.

Точно победная, торжественная песнь звучала в душе. Точно бушевал, крутясь и поднимаясь все выше, пламенный вихрь.

Вот они, деньги...

Крепко он держит свое счастье и не упустить.

Даже зубами он скрипнул... Что-то плотоядное, дикое сверкнуло в глазах, разлилось по лицу, и лицо сразу изменилось и стало гадким, лишенным всего, чем природа отличила человека от зверя.

-- Ну, иди, -- сказал японец. -- Иди, Хын-Лунг.

Он отвернулся.

Может-быть, ему было противно смотреть на Хын-Лунга!

-- Иди, -- повторял он.

Хын-Лунг ушел.

Хын Лунг стал шпионом...

И вот был день...

Хын-Лунг стоял на вершине сопки и делал сигналы японцам...

А у подошвы сопки между грудами камней и кучками нанесенного ветром песка лежал, притаившись, Веревкин.

Он давно уже заметил Хын-Лунга.

Но он пока не знал еще Хын-Лунг ли это, или другой китаец.

Осторожно стал он подвигаться вперед, вверх по сопке.

Хын-Лунг стоял к нему спиною.

Ветер дул в лицо Хын-Лунгу, захлестывая вокруг его ног его синюю юбку. Юбка то прилегала к ногам, то трепалась сзади.

На голове у Хын-Лунга теперь была шляпа. Из-под шляпы вниз по спине висела длинная черная коса.

Когда Веревкин был уже недалеко от Хын-Лунга, Хын-Лунг вдруг повернулся.

Веревкин вскочил и вскинул винтовку к плечу...

Он и теперь еще не разглядел как следует Хын-Лунга...

В рогульках прицела он видел только худую желтую щеку да угол глаза.

-- Стой! -- крикнул он, и в тот момент, когда крикнул, ствол винтовки у него вздрогнул, колыхнулся на сторону, потом немного кверху и загородил совсем Хын-Лунга, -- будто это не ствол отклонился, а сам Хын-Лунг вдруг отпрянул в сторону с места, захваченного прицелом...

Веревкин живо поставил винтовку опять как следует.

И тут он увидел Хын-Лунга...

Хын-Лунг был бледен.

Прямо в глаза ему блестел штык, -- точно серебряный луч сверкнул навстречу его взгляду, когда Веревкин перевел винтовку.

Невольно он закрыл глаза... Потом открыл их и уставился, не мигая, на Веревкина.

Веревкин опять крикнул, не отнимая от плеча приклада:

-- Стой!..

И опять на конце винтовки вспыхнула яркая широкая полоса, как язык длинного белого пламени... Сверкнула еще раз и -- застыла...

Теперь штык только сверху отливал в серебро, а с боков и снизу казался почти синим.

Хын-Лунг опустил голову.

Веревкин подошел к нему еще ближе.

Теперь он опустил ружье.

-- Пойдем! -- сказал он.

Голос у него был отрывистый, немного глухой... Голос будто звучал где-то внутри его, глубоко в груди.

Смотрел он на Хын-Лунга исподлобья, сдвинув брови, и так же хмуро, как в тот раз, когда ему так стало жалко Хын-Лунга.


## III


Хын-Лунга нужно было передать китайским властям.

Сидя под караулом, Хын-Лунг слышал за стеной следующий разговор:

-- Послушайте: что, он еще цел?

-- Кто?

-- А этот, как его, Хын-Фынь... Как его?

-- А!.. Цел.

-- Можно снять фотографию?

-- Пожалуйста. Для журнала?

-- Для журнала.

И затем Хын-Лунг услышал какое-то мудреное слово, ему совсем неизвестное.

Впрочем, он и без того не совсем ясно понимал, о чем говорили у него за стеной.

Через минуту к нему вошел офицер в сопровождении солдата и сказал, кивнув головой на отворенную дверь:

-- Выходи!

Хын-Лунг поднялся и вышел.

Когда он переступал порог, он увидал недалеко от входа господина в высоких сапогах, подвязанных ремешками немного пониже коленок в кожаной куртке и клетчатом картузе.

Сапоги и куртка были совсем новенькие. Еще не обмявшаяся куртка шумела и шуршала при каждом движении. В руках господин держал фотографический аппарат.

Хын-Лунга заставили стать спиной к стене.

Он стал, выпрямился, сложил на животе руки, потом опустил их вдоль тела.

Его губы чуть-чуть шевелились, глаза останавливались то на господине в куртке, то на офицере, то на стоявшем с ним рядом солдате. Веки мигали слабо и коротко, едва набегая на глаза, и сейчас же опять поднимаясь и застывая неподвижно над глазами.

Словно он боялся пропустить что-нибудь из того, что вокруг него происходит.

Когда он увидел перед собою фотографическую камеру на трех высоких острых ножках, он вдруг повернул голову к офицеру, приложил руку к груди, под самый низ груди, и секунду или две шевелил губами беззвучно и с усилием, будто хотел говорить, а слова прилипали к губам.

Потом он выговорил, заикаясь:

-- Что со мной делают?

-- Стой спокойно, -- сказал офицер, поглядел на господина в куртке и повернулся опять к Хын-Лунгу.

-- Мы с тебя снимем портрет.

Он, может, думает, что его собираются расстрелять? -- проговорил господин в куртке, высовывая голову из-под черного платка, которым он было накрылся. -- А!..

На секунду он взглянул на офицера и затем скрылся опять под платок, протянув под ним руки и надвигая платок на аппарат.

Офицер махнул рукою:

-- Они этого не боятся.

-- А, не боятся! -- откликнулся фотограф из-под платка. -- Ну, хорошо.

И, выглянув из-под платка еще раз, он остановил теперь глаза на Хын-Лунге.

-- Стой смирно!

Хын-Лунг вытянулся и затих...

Фотограф снова убрал голову.

Видно было, как шевелятся его руки под платком, как он нагибает голову то вправо, то влево.

Вдруг он быстро высвободил голову из-под платка и крикнул немного визгливо:

-- Смирно, тебе сказано!

Затем перевел глаза на офицера:

-- Скажите ему...

Раздалось рыдание...

Хын-Лунг, закрыв лицо руками, медленно опускался на землю, прислонившись к стене и скользя по ней спиной и локтями, подгибая колена.

Слезы бежали у него по пальцам.

Плечи судорожно вздрагивали; грудь тяжело поднялась и опустилась трепетно, с перерывами.

Хын-Лунг сел на корточки возле стены, все не отнимая рук от лица, всхлипывая, вздрагивая всем телом.

-- Встань, смирно! -- крикнул ему офицер.

Но он только закачал головой и остался сидеть, согнув ноги так, что коленки поднялись высоко, почти до подбородка, и скрыв лицо в колени.

Он сидел и шептал. Но никто не слышал его шёпота, потому что он и стонал вместе с шёпотом, как от невыносимой боли, раскачиваясь из стороны в сторону.

Он шептал:

-- Я знаю одного капитана. Капитан снимал нас всех, -- отца, мать, меня и сестер, давно, давно... -- совершенно так же, совершенно так же... Боже мой, Боже мой!.. Отец мой, мать моя! Что со мной сделали... Ой, бедные мы, бедные!..


## --------------------------------------------------------


Источник текста: Боевая жизнь. Пять рассказов из Рус.--Япон. войны / И. А. Любич-Кошуров. -- Москва: Д. П. Ефимов, 1904. -- 81 с.; 19 см.