# В землянке

Иоасаф Арианович Любич-Кошуров

(Из рассказов фейерверкера Сорокина).

Из сборника "В Порт-Артуре" (9 рассказов из боевой жизни).

## Иоасаф Любич-Кошуров. В землянке


(Из рассказов фейерверкера Сорокина)


## I


-- Была у нас одна старуха; этакая, как сказать -- в роде монашки. Высокая -- во! Как жердь. Все монашки -- низенькие, а она высокая.

Да... Рулем звали, потому что, опять говорю, как была она высокая, то и нос ей от рожденья был даден как надо быть... Тоже очень большой был нос.

Потому и Рулем звали.

И худищая -- страсть... Вся высохла. Шея это длинная-длинная. Голова трясется.

В черном платье ходила и в платке с бахромой. Тоже и платок черный -- под цвет.

И вот я что скажу: баба ведь она, если так разобрать, обыкновенная баба; только что старая... А оденет платок и сейчас мое почтенье...

Вот тебе и баба...

Платок это, как мантия -- до пяток; под горлом булавочкой заколоть и на груди булавочкой, а видать -- не видать, что булавочкой. Как мантия... Да...

Сложить ручки и стоит.

Смотришь, смотришь на нее... Господи Боже... Ну ведь, ей Богу же пахнет от неё ладаном или кипарисом, или еще чем...

Ей Богу!

Лицо желтое, руки желтые... Платок этак над глазами шалашиком... И глаза как из погреба смотрят.

Темные глаза у ней были само собой, а тут еще от платка темно...

Как не живая... Либо еще что хуже.

Стоит и молчит.

И раз, помню, стояла-стояла она так-то...

И вдруг -- бац!..

-- Нынешней ночью, -- говорит, -- сподобилась я, матушка Пелагея Петровна (это дьяконица наша -- Пелагея Петровна)... Да... сподобилась, -- говорит опять, -- я быть на том свете...

И сейчас открыла рот...

Зубы это редкие черные, рот, как яма...

-- Господи Иисусе Христе...

Перекрестила рот.

-- Сподобилась, -- говорить опять.

Конечно, молод я тогда был, глуп...

Полчеловек, одним словом; у дьякона в работниках служил... Два рубля получал...

Знаете, жуть взяла...

Погляжу погляжу... Ах ты, Господи... Думаю:

-- Все люди, как люди... А у ней все равно как все провалилось: и глаза и рот... Все одно, как и сама провалилась.

Платье это, платок -- все черное. Да...

-- Сподобилась, -- говорит...

Глядь я на дьяконицу.

Чай она пила... Вприкуску, конечно. Так у ней сахар в зубах и остался...

Вынула сахар, положила на стол.

-- М-м-м -- говорить. -- Как же это?

Тут она и пошла, и пошла...

Батюшки мои! Говорила, говорила... Ах ты, чтоб тебя! Доведись теперь, ни в жизнь бы не поверил.

Врала, конечно... Я думаю так, приснилось ей и больше ничего. Мало ли что может присниться! Я к тому собственно и говорю.

Ведь, знаете, была она у меня вчера... Эта самая, ей Богу!.. Как же... А померла... Еще вон когда... Еще я только от дьякона отошел...

Лежу это я вот хоть как сейчас, скажем... Да... Вдруг, мое почтенье! Потянуло-потянуло ладаном, кипарисом, сосновой доской, и вот тебе и раз... Хлоп -- она... Да... Чернеет что-то в углу.

Думаю:

-- Кто!.. Солдат в шинели?..

Гляжу... Вот тебе и солдат!

-- Шарокин, Шарокин!..

Шамкает...

-- А? -- говорю.

И уж гляжу, нет тебе ни землянки, нет тебе ничего... Сразу, значит. Так и выкинуло. Только внизу что-то: ш-ш-ш-ш -- как ракета... А я все выше-выше. Глядь туда, глядь сюда -- и ей нету. Ничего нету.

Чувствую только, что меня подпирает что-то снизу. И этак как-будто немножко тепло... Все равно, как теплым духом наддает.

Тихо, конечно.

Явственно слышно: ш-ш-ш... Шипит.

А ну как, -- думаю, -- пошипит-пошипит, да не хуже давешнего, когда ракету пустили... Да заряд-то в ней фунта четыре!..

А наддает -- здорово наддает. Шинель так и отшибает в сторону.

Хорошо, значит, лечу...

И вдруг вижу этак в роде окошечка... Вверху значит... Да... Отворилось. И что же, вы думаете, сейчас бац, -- сел у окошка Семен Федоров; сел и трубку курит.

Облокотился этак на подоконник.

-- Федоров! -- кричу.

А он себе, хоть бы что... Пых да пых... Как пыхнет, так его сейчас и затянет дымом. Только и видно -- чуть-чуть трубка светится...

Потом гляжу перестал курить, выбил трубку о подоконник.

-- Ну? -- говорит.

Облокотился о подоконник обеими руками, вниз смотрит. Совсем высунулся.

-- А, -- говорит, -- это ты, Сорокин?..

И сейчас мне -- руку.

-- Хватайся...

Схватил я его за руку... Так и повис. Думаю:

-- Не приведи Бог оборвусь...

Одначе ничего, втащил он меня... Прямо, значить, в окно. Гляжу, Господи Иисусе Христе... Где я?..

Этак хатки стоят беленькие-беленькие... Да... фаянсовыя... И около хаток на порожках старички в белых халатах... Лужок, это значить, цветочки по лужку; ручей течет.

Я сейчас:

-- Фёдоров!

-- Тише, -- говорить, -- у нас не полагается...

Я, конечно, шопотом:

-- Где я?..

А он опять:

-- Тише...

Ну и, как вы знаете, какой он был сквернослов, -- выругался.

Потом говорить:

-- И без тебя сию минуту много шуму.

И сейчас пригнул пальцем ухо сзади...

-- Погоди, -- говорит.

Прислушался... Да... Вниз смотрит.

-- Так и есть, -- говорит, опять трое бредят.

-- Какие, -- говорю, -- трое? Где бредят?

-- А там, -- говорит.

И пальцем сейчас тык вниз. Глянул потом на меня, нахмурился.

-- Знаешь ты где?

-- Где?

-- Во сне...

-- Как, -- говорю, -- во сне?

-- А очень просто... Во Сне. Заснул, значить...

Врет, -- думаю...

-- Ну говорю, а Руль?..

-- И Руль, -- говорит, -- во сне.

-- А то, что шипело?

-- И шипело во сне.

Вытаращил я глаза.

Гляжу на него, молчу. To-есть, понимаете, все равно как обухом. Все равно, как отбил он мне все в голове.

Одначе думаю: Во сне, так во сне! Мне что? Мне все одно.

Подумал, подумал... Ежели, думаю, во сне так мне и времени совсем осталось почти что ничего.

-- Можешь ты мне, -- спрашиваю, -- наших показать, -- какие побиты? Хоть, говорю, с нашей батареи?

-- Отчего, -- говорит, -- не показать.

-- Можешь?

-- Да тебе кого?

Сказал я, кого. А сам гляжу, гляжу кругом. Думаю: рай?.. Так нет, какой это рай, когда я во сне? И гляжу -- хаты действительно фаянсовые... Что, думаю, такое? И опять же, что за старички? Может, богадельня?..


## II


Хорошо; значит, пошли мы.

Идем, это, по ручью, бережком... Цветы кругом желтые, синие, красные -- всякие... Огромаднейшие цветы! Во -- с подсолнух. Я сначала и подумал. Думаю:

-- Может, это старички сажали.

Да...

Спрашиваю:

-- Федоров, что это, подсолнухи?

-- Дурак, -- говорит, -- какие тут подсолнухи!

Взял сейчас, сорвал один цвет.

-- На!

Понюхал я... Ах ты Господи! Одним словом, благоухание.

-- Можно, -- спрашиваю, -- взять с собой?

-- Можно, -- говорит, -- у нас это не возбраняется. Только, -- говорит, -- чтоб не топтать.

Дальше идем... Гляжу -- рай-древо, кустов должно пять или больше, -- белая и голубая; в цвету... На листьях шпанские мухи ползают.

Только, например, скажем... Это, конечно, так и должно быть: шпанские мухи-- они всегда на рай-древе. Только гляжу, одна муха задела другую и сейчас: дзынь... Потом опять задела и опять -- дзынь...

Все равно, как рюмки...

Золотые!..

To-есть, конечно, в середке у них требуха, а сверху-- золотые.

И, знаете, не пахнет... To-есть, ничуть ничего. Например, взять нашу муху... Вонь, смрад... А те -- ничего. Ни капельки.

Только звенят...

Я сейчас к Федорову:

-- Занимаетесь этим?

-- Насчет мух?

-- Да, -- говорю, -- насчет мух. В аптеку, -- говорю, -- можно.

-- Аптекарей-то, -- говорит, -- у нас нету.

Только гляжу: бац -- райская птица... С индюка. Да... Тоже огромадная...

Хвост, это, перья -- так и горят.

Прямо к кустам. Подошла и сейчас -- долб... Значит, шпанскую муху. Потом другую -- долб, потом третью.

Потом, подняла крылья, вытянула шею...

-- Кукареку-у!..

To-есть не кукареку, а еще как-то... Да... совсем тебе петух.

Пропела и крыльями по бокам -- хлоп-хлоп...

Федоров говорить:

-- Райка, райка...

Подозвал ее... Протянул, это, руку, будто что сыплет. Да... Подошла она.

Он ее сейчас по голове... Погладил.

Ну, ничего, пошли дальше.

Идем это, значит... Смотрю -- Акимов.

И откуда выскочил, -- Бог его знает... Только вижу он. Шинель это в накидку, рубаха распоясана. На ногах туфли. Без шапки.

Стоит, смеется.

-- Эй, -- говорит, -- Сорокин!

Выпучил я на него глаза.

-- Как, -- говорю, -- сюда попал?

Потому что на моих же глазах его разорвало... Где рука, где нога, а голова прямо через бруствер. Да...

Гляжу на него, думаю: Премудрость... Ведь собрать -- одно чего стоило; опять же говорю: нога вон куда, рука вон куда, а голова -- за орудия.

И вдруг -- весь... И вдруг -- целый, и вдруг идет.

-- Акимов! -- говорю...

И гляжу-гляжу на него... Голова то его... А ноги -- разве разберешь! Ну -- главное голова цела -- значит, слава Богу. Поцеловались.

-- Как живешь?...

-- И ах, как, -- говорить, -- хорошо.

И вдруг бац -- стол. Бац -- графин, -- рюмки, да... закуска. Все. -- Садись, -- говорит. Сели.

Налил он водочки, закусочки нарезал.

-- Со свиданьицем...

Я это погляжу, погляжу... Хатки это в сторонке фаянсовые, старички сидят...

-- А полагается! -- говорю.

Взял это рюмку, а сам -- на старичков. Да...

Потом это нагнулся поближе к столу...

-- Господи Иисусе Христе...

Взял и выпил. Утерся скатертью. А сам опять на старичков. Одначе ничего. Хоть бы что. Только один крякнул. Крякнул и сейчас усы разгладил и бороду вытер.

-- Ну, -- говорю, -- так как? Ничего!

А он опять:

-- И ах, как хорошо.

Выпили еще по одной...

-- Хочу -- говорит, -- хлопотать, чтоб жену да ребятишек сюда выписать... А то мне-то хорошо, а им-то...

Закрутил головой.

Чуть было не ляпнул:

-- Да ведь ты друг мой милый, помер. Ведь разорвало тебя... Небось -- скажи жене -- и руками и ногами.

Да, думаю:

-- Господь с ним. Может и не помнит, что его разорвало. Да...

-- Хочу -- говорит, -- хлопотать насчет жены.

-- Что ж, -- говорю, -- хлопочи... Хлопочи брат...

Ну выпили еще по одной. Поднялся он...

-- В канцелярию, -- говорит, -- пойду.

-- Насчет жены?

Да, насчет жены.

Простились...

Пошли дальше. Идем: Петров -- денщик... Всунул руку в сапог, в другой руке щетка. Другой сапог около стоит, совсем чистый.

И вижу -- офицерские сапоги.

-- Петров! -- говорю.

Поднял он голову. Поглядел, потом говорит:

-- Погоди.

Плюнул на щетку. Раз, раз. Пошла работа! Вымазал сапог, поставил на солнышко, чтоб обсох. Ко мне:

-- Здравствуй, -- говорит.

И я тоже:

-- Здравствуй.

Конечно, за ручку.

-- Ты, -- спрашиваю, -- при ком теперь?

-- Да все при них, -- говорит, -- при господине Алферове.

Я сейчас дерг себя...

Дескать: стой!..

Потому что знаю -- Алферова-то вон еще когда убило.

-- Да ведь, погоди, -- думаю, -- ведь и его убили, Петрова.

Ничего ему не сказал.

-- Ну, как? -- спрашиваю -- лучше тут?

-- Хорошо, -- говорит... -- Харчи хорошие, обхождение хорошее.

-- А их благородие?

-- А вон они, -- говорить.

Гляжу -- окно. И сидит в окне Алферов, календарь читает. Потом, как швырнет календарь.

-- Ни газет тебе, -- говорит, -- ничего. Хоть сам выдумывай, что на свете делается... Ну ни дать ни взять, как на батарее.

Снял я шапку.

-- Здравия желаю, ваше благородие!

-- А, -- говорит, -- Сорокин! Здорово, брат. Погляди-ка, готовы сапоги?

А Петров уж вот он.

-- Пожалуйте.

Подал ему сапоги прямо в окно. Чудно у них! Ну разве можно в окно!

И гляжу, -- окно, как окно, а стен нет. Чудно!

Одел, значит, сапоги Алферов. Слышно сквозь окно, как они скрипят. Значит, там у него пол. Одел и уж бац -- вот он выходит...

Кителек это беленький, чистенький; в руке палочка.

И пошел себе лужочком. Идет, палочкой помахивает, посвистывает... Головой это кочь-кочь...

И видно, что совсем ему хорошо, только газет нету. Да...

Солнышко это светит, шпанки звенят... Райские птицы тут, рай-древо... Помирать не надо...

Гляжу и думаю:

-- Чего робеть...

Сейчас к Фёдорову:

-- Можно, -- говорю, -- выкупаться? -- Валяй, -- говорит.


## III


Ну, после купанья пошли мы дальше.

Идем это, слышим вдруг -- шум.

Что такое?

Ну, как вам сказать, все равно вот, как мышь в подполье... Да... Царап-царап.

Только много громче. В роде как под полом у них мостовая, и там весна началась, и дворники с тротуаров лед это скребками гребут-гребут.

Остановились.

Я говорю:

-- Что?

И только сказал, гляжу под ногами тута этакая доска не доска, плита не плита... Да... Кольцо ввинчено.

Федоров сейчас за кольцо.

-- Гляди, -- говорит.

Глянул я. Смотрю, внизу это земля, вверху облака... И схватился, значит, одной рукой за облако наш же солдатик... Царапается, а взлезть не может.

Другое облако у него под ногами, совсем маленькое, так и качается...

И как это он, значит, подтянется, подтянется на руках к верхнему облаку, а его туда-сюда... раскачивает... А сапоги по нижнему-то облаку др-р-р... др-р-р...

С гвоздями сапоги -- так и дерут.

Увидел нас.

-- Братцы!

Федоров кричит:

-- Канат!

Я тоже:

-- Канат!

Да, тоже, как и он... Значить, маленько попривык и осмелел.

И опять же вижу, человек сорваться может.

И слышу вдруг:

-- Лови!

Шасть -- канат... Хороший канат, я уж сразу вижу корабельный.

-- Кидай! -- кричит Федоров, -- трафь на нижнее!

Бросил я канат... И так, знаете, ловко угодил -- прямо на нижнее облако, прямо, ему под ноги.

Нагнулся он, подхватил.

Ну, верхнее облако сейчас и поплыло дальше... Дескать, чего мне тут делать, сами теперь обойдутся.

Солдат это, значит, давай себя канатом обматывать, давай обматывать.

Обмотал.

-- Тащи!

Потянули мы...

И только подтянули так на вершок-- глядь, и нижнее облако закружилось, закружилось на одном месте и поплыло себе за верхним.

До свиданья!

Ну, вытащили мы солдата, смотрим: лицо в крови, ноги в крови... Одна нога перевязана бинтом, другую, должно, не успели... Так вся, как бурак...

Вытащили, значит...

А я как уж совсем тут обрусел, сейчас недолго думавши:

-- Доктора! Санитаров! Носилки! -- кричу. Да...

И вдруг, мое почтение -- доктор. Вот он.

Подошел.

-- Снять, -- говорит, -- бинт!

А солдат:

-- Ваше благородие, как можно бинт снять, она у меня на одной ниточке.

Он опять:

-- Снять!

А солдат:

-- Перевяжите, ваше благородие, лучше сначала другую. -- Никаких, -- кричит, -- перевязок!

Ах, ты Господи! Что вы с ним поделаете?

И что же вы думаете, ведь, сняли.

II только что, слава тебе Господи, сняли, как ни в чем не бывало.

Даже не хромает... Даже кровь пропала. Во!

Глядь, откуда ни возьмись -- офицер этот в кителе. Остановился. Поглядел, поглядел...

-- Да, -- говорит, -- молодцы наши доктора...

II пошел себе дальше.

Я сейчас к Федорову:

-- Что такое? Как так?..

-- Дух, -- говорит, -- тут такой лекарственный... В роде, значит, как в Крыму. Чуете?

-- Как в Крыму? -- спрашиваю.

-- Да, как в Крыму...

Чудеса! Прямо чудеса!..

-- И ничего, -- говорит, -- не берут! Ничего... У нас, -- говорить, -- дух вольный... Кто хочет, -- говорю, -- сейчас разинь рот и глотай...

Ловко?.. То-то и дело. Так уж заведено. Потому если и так рассудить, например: чай или, скажем, деготь...

Пришел в лавку.

-- Ну-ка, молодчик, свесь там фунт или два...

А как ты дух свесишь?

И опять же его ни в пузырек, никуда. На то он и дух. Дальше пошли.

Вижу опять окно. И сидят под окном двое солдатиков. Высунулись в окно, вниз смотрят. Только спины и видно да затылки.

Один ноги задрал.

Остановились мы.

Я спрашиваю:

-- Что делают?

-- Слушай! -- говорит Федоров.

И вдруг слышу: ш-ш-ш... Потом шлеп! Потом, опят немного погодя: шлеп...

Слышу, что внизу шлепает и шипит внизу.

Все равно, как плюют на что... Только плюют-то -- плюют, а зачем оно шипит?..

-- Плюют? -- спрашиваю.

-- Плюют...

Гм... Удивительная вещь!

-- А для чего плюют?

-- Играют, -- говорят. -- Карт тут нету, так они -- в плевки. Да пойдем, -- говорит, -- поглядим.

Подошли.

Гляжу (в окошко то все видно), внизу это, значит, может, саженей на пятьдесят японская батарея. Скорострельная. Да жарят так, что страсть... Бум-бум... Выстрел за выстрелом. Страсть.

Палец к орудию приложить нельзя... До того, значит...

А они это... Сейчас один:

-- Твоя очередь, валяй!..

А другой свесится с подоконника, возьмет и плюнет...

И так трафит, чтобы на орудие...

И значит, ежели попал, сейчас и шлепнет... А потом зашипит.

Ш-ш-ш... Потом: шлеп...

-- А ну-ка, -- говорю, -- братцы, дайте мне.

И только, что было приготовились (конечно, подвинулись, дали мне место, а один даже говорит: "весьма приятно"), только приготовился, гляжу -- наш батарейный... Только не на японской, а на нашей стороне.

Кричит:

-- По местам!

Все равно, как он сдернул меня сверху.

Так и полетел вниз кубарем... И уж, гляжу, я в землянке и уж пояс застегиваю.

И вот сейчас, хоть убей меня -- ей Богу не знаю, сон ли это, или другое что...

Сорокин кончил свой рассказ.

-- Расскажи, -- слышатся голоса, -- Сорокин, расскажи еще!!!

Сорокин молчит. Он уже устал рассказывать.

-- Истинно, рай, -- замечает кто-то и вздыхает -- Эх-ма-хма...

Будто ему никогда, никогда не побывать в этом раю... даже и во сне.


## --------------------------------------------------------


Источник текста: В Порт-Артуре (9 рассказов из боевой жизни) / И. А. Любич-Кошуров. -- Москва: Д. П. Ефимов, 1905.