# Моль

Пьер Лоти

Журнал "Нива", 1907, No 21.

## Моль


Очерк Пьера Лоти


В моем родовом доме, похожем на уголок древнего Востока, в тусклый и облачный весенний вечер, сквозь темные полуспущенные занавеси, проскользнул печальный луч заходящего солнца, прорезав длинною полосою света тьму комнаты.

Из складок красного бархата, вышитого золотыми архаическими рисунками, отделилось что-то чрезвычайно маленькое, как бы притягиваемое этим отблеском умирающего дня...

Попав в полосу света, эта бабочка-моль, это еле заметное ничтожество, видимо окрылившееся лишь нынешнею весною, начала восторженно летать...

Несколько еще месяцев тому назад, когда я плавал в китайских водах, эта бабочка-моль представляла из себя какого-нибудь отвратительного маленького червячка, поедавшего втихомолку, в вечной темноте и в вечном безмолвии моего дома, ткань дорогого бархата.

А сегодня новая жизнь опьяняла эту былинку, била в ней ключом! Это маленькое пространство представлялось ей беспредельным, этот умирающий луч солнца -- ослепительным. Этот час был часом ее юности, часом любви, целью и венцом всего существования бывшей личинки.

Быстро-быстро, в исступлении радости жизни, она трепетала покрытыми шелковистою пыльцою крылышками, зачерчивая в воздухе причудливые линии...

Мимоходом, необдуманным щелчком, я сбросил ее на пол. На красном восточном ковре я вновь разглядел ее маленькое, сраженное ударом тельце, извивающееся в предсмертных судорогах. И из сострадания, чтобы без дальнейших мучений вернуть это ничтожество в беспредельность небытия, я ударом ноги прекратил его микроскопическую агонию...


* * *


В Константинополе, в такой же сумрачный апрельский вечер, по деревянному мосту, соединяющему Стамбул с Перою, я проходил при закате весеннего дня, тусклого и пасмурного, как сегодня. Все нищие, наводняющие эту часть города, были на своих местах; вдоль перил моста тянулся ряд знакомых лиц: слепые, изувеченные, идиоты, изъеденные ранами. Между ними находился жалкий ребенок -- четырех-пяти лет, с скрюченными руками, с больными, гноящимися глазами. Ежедневно и неподвижно лежал он на куче лохмотьев, с краю тротуара, апатичный, с медлительными движениями личинки. Сзади него примостилась старуха, его мать, выставляя багровые остатки обеих ног, отрезанных по колено.

С нежностью в голосе, безногая женщина позвала ребенка, сказав ему по-турецки:

-- Приди надеть плащ, Махмуд! Скорее, ветер становится холодным!

Он покорно поднялся и подошел к ней. Его плащ восточного покроя был маленький, старый, из какой-то бесцветной, полосатой материи. Мать подавала ему эти лохмотья, а он протягивал ей жалкие, изуродованные руки. Вдруг, не успев еще надеть второго рукава, он вырвался, охваченный внезапным порывом шаловливости, и начал бегать, описывая какие-то безумные, причудливые круги, тут же, перед прохожими, забавляясь видом рукавов своего плата разлетающихся, как крылья бабочки, от дуновения поднявшегося холодного ветра..

Отблеск вечной, мимолетной юности, случайно проснулся и в нем. Между его предками когда-то были и здоровые люди, знавшие порывы чисто-животной радости. Что-то из их наследия на мгновение возродилось в его тщедушном, искалеченном тельце.

В удивлении я смотрел на него, привыкнув видеть его всегда неподвижно-лежащим, и каким-то чувством глубокой печали повеяло на меня от его жалкого и мимолетного порыва веселья, от его какой-то нелепой беготни...

Безногая мать, беспокоясь за него из-за проезжающих лошадей и экипажей, звала его, сердилась, старалась дотащиться до него, чтобы поймать его.

Но он все вертелся и вертелся вокруг равнодушно проходивших мимо него людей; вертелся до самозабвения, похожий на серую ночную бабочку...

Но он вернулся к своему ложу нищеты и, беспомощно упав па него, более не двигался.

Нечто более жестокое, чем мой щелчок бабочке-моли, поразило это маленькое, но уже рассуждающее существо: забота о крове и куске хлеба на ужин; сознание своего несчастья, так отличавшего его от других; ужас при виде своих изуродованных рук...

С опущенной головой, он смотрел теперь в землю угрюмым, нехорошим взглядом, мигая воспаленными, гнойными веками...

Источник текста: журнал "Нива", 1907, No 21. С. 343.