# Ибсен, Генрик

Анатолий Васильевич Луначарский

Ибсен Генрик Иоганн родился в 1828 году, умер в 1906 году.

Норвежский писатель, крупный драматург, значение которого распространилось далеко за пределами его родины. Родился в провинциальном городе Скиене [В современной транскрипции: Шиене] в среднебуржуазной семье, разорившейся еще в детстве Ибсена. Таким образом, в жизнь Ибсен вступил как типичный мелкий буржуа, которому приходится бороться с нуждой. Традиции, прочно сложившиеся, независимой семьи он сохранял в форме личной гордости и высоко развитого чувства собственного достоинства, а по отношению ко многим имущим лицам и группам, от которых ему приходилось часто зависеть, это положение развивало в нем чувство острого протеста. Уже рано Ибсен стал относиться с грустью и презрением к проявлениям низкопоклонства и малодушия со стороны мещанской бедноты к вышестоящим. Сам он начинает карьеру аптекарским учеником в крошечном городке Гримстаде. При таком общественном положении и таком настроении является совершенно понятным, что Ибсен становится радикалом. И личные несправедливости, которые ему приходится перенести, и те, которые падают на него через его маленькую родину, и те, которые он наблюдает в большом мире, -- все они заставляют его реагировать против себя с почти революционной запальчивостью.

Сложные события 48-49-го годов разно отразились в разных частях Европы. Среди других факторов революционных движений и совокупности революционных движений этих годов имелось и давало себя знать и наступление крупного капитала, сокрушавшего на своем пути самостоятельную мелкую буржуазию. Процесс этот очень оригинально проходил именно в Норвегии, стране, где по географическим и историческим причинам мелкая буржуазия сохранила первое место, где она задавала тон и отличалась гораздо большей экономической и бытовой свежестью, чем в других странах Европы. Это и предполагало для ближайшего будущего особое место за представителями именно норвежских мелкобуржуазных протестантов против вторжения капитализма, а среди них обеспечивало европейское значение за самым большим талантом этого рода, за Ибсеном.

Мы имеем в настоящее время весьма интересное письмо Энгельса, непосредственно относящееся к нашей теме. В 1890 году несколько шаткий социал-демократический писатель, Пауль Эрнст, позднее покинувший ряды социал-демократической партии, привлек Энгельса как бы в качестве арбитра в своем споре с Германом Баром о Генрике Ибсене (по женскому вопросу). Сам Эрнст характеризовал Ибсена как типичного мещанского писателя. Энгельс, однако, не согласился с таким чрезвычайно общим, а потому мало выразительным и с марксистской точки зрения по неконкретности своей негодным определением. Энгельс пишет Эрнсту:

"Всю Норвегию и все, что там происходит, вы подводите под категорию мещанства, а затем, не обинуясь, приписываете этому норвежскому мещанству то, что считаете характерным для немецкого мещанства. Но тут помехой являются два обстоятельства.

Во-первых, когда во всей Европе победа над Наполеоном ознаменовала собой победу реакции над революцией, и лишь на своей родине, во Франции, революция еще настолько внушала страх, что из рук вернувшейся легитимной власти была вырвана буржуазно-либеральная конституция, Норвегия сумела завоевать себе конституцию более демократическую, чем все существовавшие тогда в Европе.

И, во-вторых, за последние двадцать лет Норвегия пережила такой расцвет в области литературы, каким не может гордиться ни одна страна, кроме России. Считать ли их мещанами или нет, но, во всяком случае, норвежцы создают гораздо больше духовных ценностей, чем другие нации, и накладывают свою печать также и на другие литературы, в том числе и на немецкую.

Если вы взвесите эти факты, то должны будете признать, что они не вполне совместимы с включением норвежцев в категорию мещан, и притом мещан чисто немецкого пошиба; по моему мнению, факты эти обязывают нас точнее определить специфические особенности норвежского мещанства.

И вот вы, вероятно, найдете, что тут обнаруживается большая разница. В Германии мещанство является плодом неудавшейся революции, прерванного и задержанного развития; оно получило свой своеобразный и резко выраженный характер трусости, ограниченности, беспомощности и неспособности к какой бы то ни было инициативе благодаря Тридцатилетней войне и следующей за ней эпохе, когда все остальные крупные народы переживали бурный рост. Характер этот немецкое мещанство сохранило и впоследствии, когда Германию снова подхватил поток исторического развития; он был достаточно силен, чтобы наложить свою печать и на все остальные общественные слои Германии в качестве всеобщего немецкого типа, пока наконец наш рабочий класс не прорвал эти узкие рамки. Немецкие рабочие как раз в том отношении являются самыми ярыми "отрицателями отечества", что они сбросили с себя немецкую мещанскую ограниченность.

Таким образом, в немецком мещанстве надо видеть не нормальный исторический этап, а доведенную до предела карикатуру, образец вырождения.

Напротив, в Норвегии мелкое крестьянство и мелкая буржуазия -- с небольшой примесью средней буржуазии -- какими они примерно были в Англии и во Франции в XVII веке, в течение ряда столетий представляют собой нормальное состояние общества. Здесь не может быть речи о насильственном возвращении к устарелым этапам развития из-за неудавшегося крупного движения и из-за какой-нибудь Тридцатилетней войны. Вследствие своей изолированности и природных условий страна отстала, но общее ее состояние все время соответствовало производственным условиям и благодаря этому было нормальным. Лишь в самое последнее время в стране спорадически появляются начатки крупной промышленности, но для самого могучего рычага концентрации капиталов -- для биржи -- тут нет места; к тому же консервирующее влияние оказывает огромный размах морской торговли. В то время как повсюду в других государствах пароход вытесняет парусные суда, Норвегия все увеличивает свое парусное судоходство и обладает если не самым крупным в мире, то вторым по величине парусным флотом, принадлежащим главным образом мелким и средним судохозяевам. Так или иначе, это внесло движение в старое застойное существование, и движение это, по-видимому, отражается на расцвете литературы.

Норвежский крестьянин никогда не был крепостным, и это обстоятельство -- как и в Кастилии -- накладывает свою печать на все развитие. Норвежский мелкий буржуа -- сын свободного крестьянина, и вследствие этого он -- настоящий человек по сравнению с жалким немецким мещанином. Точно так же норвежская женщина из мелкобуржуазной среды стоит неизмеримо выше немецкой мещанки. И каковы бы ни были недостатки ибсеновских драм, в них все же отображен -- хотя и маленький, среднебуржуазный, -- но неизмеримо выше немецкого стоящий мир, в котором люди еще обладают характером, способны к инициативе и действуют самостоятельно, хотя часто и причудливо, с точки зрения иноземного наблюдателя" [Письмо Энгельса к Паулю Эрнсту от 5 июня 1890 года Луначарский цитирует по изданию: "Маркс и Энгельс об искусстве", Под ред. А. В. Луначарского, изд. "Советская литература", М. 1933, стр. 200-201. Цитата дана с сокращением. (Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, стр. 220-221.)].

Эта блестящая характеристика, данная Энгельсом, окончательно убеждает в правильности тех общих линий марксистского анализа творчества Ибсена, который уже был дан раньше (например, в статье Плеханова) [Имеется в виду работа Г. Плеханова "Генрик Ибсен", вышедшая отдельным изданием в Петербурге (1906) в издании "Библиотеки для всех". См. об этом в статье Луначарского "Ибсен и мещанство" в 5 томе наст. изд.].

Творчество Ибсена действительно выражает собой протест этого твердого и крепкого мещанства против чуждых ему капиталистических начал и во имя... Вот тут-то и находится трудность вопроса. Во имя чего, к чему, собственно, могло это крепкое мещанство звать в своей литературе, как к идеалу?

Прежде всего, совершенно очевидно, что пророки такого мещанства должны были звать к индивидуализму, к личности сильной и независимой, к могучей воле: это не только были основные добродетели их предков в золотой век норвежской мужицко-рыбацкой экономики, но это был также залог возможности отстоять себя от буржуазной стихии.

Однако говорить о сильной воле несколько смешно, если при этом не указывать никакой цели для этой воли. Конечно, возможны были чисто консервативные тенденции борьбы с капитализмом во имя сохранения независимости мелкого ремесла и торговли. Но это мелкое ремесло и торговля, хотя медленнее, чем в других странах, все же фатально разрушались наступлением капитализма, а вышедшая из рядов мелкой буржуазии интеллигенция не могла просто примириться с консервативными позициями, она должна была их как-то идеализировать, приподнять, придать этим лозунгам блеск, стремление вперед к высшим культурным формам.

Тут-то и начиналась подлинная трудность, ибо мещанство не в состоянии было создать какого бы то ни было нового общественного идеала, оно перестало верить в прочность прошлого, оно все более видело податливость и угодливость со стороны своего класса в настоящем, и оно не смогло нарисовать каких бы то ни было подкупающих перспектив для будущего.

С этой точки зрения совершенно права Роза Люксембург, когда она по поводу того же Ибсена говорит, что он при всей своей огромной талантливости дал поразительно мало положительного, не обладая таким образованием, которое открыло бы перед ним основные тенденции его эпохи [Имеются в виду следующие высказывания Розы Люксембург об Ибсене из ее статей, посвященных Л. Н. Толстому: 1) "Столь же неутомимые поиски правды видят обычно и в творчестве знаменитого современника Толстого -- Ибсена. Но в то время как в драмах Ибсена великая идейная борьба современности находит гротескное выражение в зачастую едва понятной игре, схожей с кукольным театром, где действующие лица напоминают кичливых карликов, -- причем Ибсена-художника постигают неудачи из-за слабости Ибсена-мыслителя, -- мысль Толстого не в состоянии причинить никакого вреда его художественному гению" ("Толстой как социальный мыслитель"); 2) Говоря о поисках Л. Толстым правды, Р. Люксембург отмечала, что "эти поиски не имеют ничего общего с карликовой мировой скорбью изображенной Ибсеном и Бьернсоном "личности", которая, замкнувшись в клетке мелкобуржуазного существования, не в состоянии подняться над своим драгоценным мужским или женским "я" (О посмертных произведениях Толстого). -- См. Роза Люксембург, О литературе, Гослитиздат, М. 1961, стр. 94-95, 121].

Действительно, Ибсен был человеком с огромным идеалистическим порывом, естественно вытекавшим из той социальной позиции, которая нами только что обрисована, и без всякой определенной программы.

Двадцатилетним человеком он испытывает ярость перед картинами, свидетельствующими об угнетении наций и классов. Он призывает к борьбе против тиранов, он пишет поэтические послания к мадьярам и поддерживает их борьбу за свой народ. Он бросается в борьбу за собственную национальность против "угнетателей шведов" [Имеются в виду эпиграммы молодого Ибсена, его стихотворение "К мадьярам", а также цикл сонетов под названием "Проснитесь, скандинавы!", написанные в 1848-1849 годах]. Он пишет неясную, незрелую, но бурлящую негодованием пьесу "Каталина", в которой хочет пересмотреть процесс оклеветанного бунтовщика. Здесь впервые начинает улыбаться ему некоторый успех.

Была как раз одна линия, в которой могла соединиться вся норвежская "публика", -- эта была линия норвежского патриотизма. Начинавший расцветать в Норвегии капитализм также был заинтересован в известной степени независимости от шведской администрации и датских капиталов. Крепкое и до наших дней продолжающее еще бороться за первое место в государстве среднее и мелкое мещанство видело в викинговском прошлом Норвегии не только основу для патриотической гордости, но и для высокого классового самосознания. Вот почему пьесы Ибсена, писанные им до переезда в Христианию (1857), пользовались хотя и не очень громким, но несомненным успехом. Сюда относились: "Богатырский курган", "Фру Ингер из Эстрота", "Пир в Сольхауге", "Воители в Гельгеланде".

Успехи эти привели Ибсена в Христианию и сделали его директором Национального драматического театра в 1864 году [Пост художественного руководителя труппы Национального театра в Кристиании (г. Осло) Ибсен занимал с 1857 по 1864 год]. Норвежская буржуазия в целом до такой степени убеждается в полезности Ибсена, как барда норвежского национального достоинства, что ему дают пенсию от стортинга. Но положение Ибсена крайне двойственное. Он вовсе не поэт, лауреат господствующих классов. Он весь дрожит от негодования при виде того разложения характера, того царства фальши, жадности, беспринципности, которое он видит вокруг себя. Его поездка в Рим -- это вовсе не триумфальное путешествие лучшего молодого поэта нации за казенный счет. Это вместе с тем почти бегство из родины, с проклятиями этой родине.

В "Комедии любви" Ибсен в первый раз бьет прямо по лицу окружающей общественности, в первый раз старается нанести возможно более тяжелый удар возмущающей его, выродившейся форме семьи, и это вызвало против него бурю негодования.

Со времени этого бегства начинается новый период в жизни Ибсена. Это будет период борьбы за человеческую цельность и величие, как их представляет себе крепкий мещанин, и против ненавистного для крепкого мещанина слабодушия, двудушия, против того, что свидетельствует о разложении его собственной крепости или тех черт, какие он видит в своем сыне, враге, -- крупном капиталисте.

Как бы грандиозными, монументальными фигурами, стоящими у входа в это общественное творчество Ибсена, высятся два основных его героя -- Бранд и Пер Гюнт.

Пьеса "Бранд" имела огромное значение для самосознания мещанства или, вернее, она имела бы такое значение, если бы этот класс, лишенный будущего, мог бы быть как-нибудь спасен.

Бранд -- это образ цельного и сильного человека, учителя жизни, который напоминает всем и по всякому поводу о необходимости для человека быть цельным, прекратить всякий самоанализ, прекратить всякую борьбу импульсов, перестать признавать долгом одно, а делать другое, перестать совершать поступки, чтобы потом угрызать себя зубами совести и т. д., решаться сразу, за решение держаться до смерти и этим достигнуть того единства, в котором заключается и объективная сила человека, и красота его, и этическое достоинство.

... Вот сущность учения Ибсена. Образ этого цельного человека, каким рисует его Бранд, есть образ крепкого хозяина. Оружие, которое хочет выковать Бранд, есть наиболее привычное для крепкого мещанина оружие, но то отсутствие практической программы, о котором говорим мы выше, превращает все это построение в какую-то пустую форму.

Ибсен неоднократно убеждает читателя: мне все равно, что будет делать этот герой, какую цель он изберет, лишь бы он отдался этой цели целиком и полностью. Это еще пустее, чем кантовский категорический императив. Это этика класса, который сохраняет в себе еще живые силы, но не знает, какую общественную роль он может играть.

Одно у каждого есть достоянье,

Которым поступаться он не должен, --

Святыня "я" его -- его призванье.

Его нельзя связать, сковать; нельзя

Перехватить, как реку на пути, --

Свободно течь должно в морское лоно,

К своей великой цели.[*]

[*] -- Слова Бранда из второго действия одноименной драматической поэмы (ср. Генрик Ибсен, Собрание сочинений в четырех томах, т. 2, изд. "Искусство", М. 1956-1958, стр. 184).

Здесь есть своеобразная мистика. У каждого человека есть уже какая-то великая цель, неизвестно, какая она, дайте ему только свободу и пусть он сам даст величайшую свободу своей основной страсти, своему призванью, -- и все будет хорошо.

Так приобретает интеллигентско-идеалистический характер основной мещанский прицип: хозяин -- король у себя на дому. Ибсен, однако, прекрасно понимает, что этот пустой формальный идеал есть только идеал, что действительность уже не отвечает ему. Он пишет:

Пройдись-ка по стране, людей послушай, --

Узнаешь, что здесь каждый научился

Быть понемножку всем -- и тем и сем:

Серьезным -- в праздники, за службой в церкви,

Упорным -- где обычаев коснется

Таких, как ужинать на сон грядущий,

Да плотно, как отцы и деды наши!

Горячим патриотом -- на пирах,

Под звуки песен о скалах родимых

И твердом, как скала, народе нашем,

Не знавшем рабского ярма и палки;

Натурою широкой, тороватой, --

На обещания за винной чашей:

Прижимистым при обсужденье трезвом --

Исполнить их иль нет.[*]

[*] -- Цитируется монолог Бранда из первого действия драматической поэмы "Бранд" (ср. Генрик Ибсен, т. 2, стр. 151-152).

Здесь все сказано с полной ясностью. Здесь есть и гордость в прошлом, которая теперь, по мнению Ибсена, превращается уже в простое фразерство, и констатирование крушения этого прошлого.

Но мало того. Сам полумистический конец "Бранда" весь звучит против Ибсена и так, как будто Ибсен и сам понимал глубокую бесплодность своих призывов. Ибсен хочет звать свой народ все выше и выше. Но куда? Это неизвестно самому Ибсену. Вот и Бранд зовет своих последователей все выше и выше в горы, в снега и льды, для чего? Неизвестно. Пустая картина. Шествие к вершинам, которые бесплодны, на которых нельзя жить, на которых нет никакой цели. И когда, в конце концов, Бранд на этом нелепом пути погребается льдиной, он восклицает: "Разве недостаточно -- quantum satis voluntatis, то есть полномерной воли?" -- и вдруг неожиданно, как бы критикуя самого Ибсена, раздается голос божий, deus ex machina [бог из машины -- лат.]: "Sum deus caritatis" [Я бог милостивый -- лат. Цитаты из финала драматической поэмы "Бранд" приведены неточно (ср. Генрик Ибсен, т. 2, стр. 380)].

Это значит, что Ибсен как бы признает, что весь путь Бранда -- необычайных требований к себе самому, мучительной нетерпимости к своим ближним, -- все это ложный путь, что на самом деле та наивысшая сущность бытия, к которой он звал человека, гораздо мягче, добрее, имеет большее отношение к любви, которую Бранд презирает, чем к подвигу, который Бранд превозносит.

Трудно сказать, имел ли Ибсен уже тогда в глубине своего сознания сомнение по поводу своей высокой проповеди. Весьма возможно, что и ум и сердце подсказывали ему, что созданный им из арсенала его класса кумир пуст и холоден, но, во всяком случае, он продолжал некоторое время борьбу во имя его. Бранд все-таки остается у него положительным человеческим типом и, как отрицательный тип, ему противопоставлен Пер Гюнт.

Это сложная пьеса, переполненная всякой фантастикой, символикой, аллегорикой, но в общем смысл ее совершенно ясен. Это изображение человека (вероятно, персонификация норвежцев вообще), который разлагается, гнется, видоизменяется в зависимости от обстоятельств. Он также сохранит себя, но он сохраняет себя тем, что становится мягким, как воск, и принимает любую форму, и тогда оказывается, что он подобен луковице, с которой можно снимать ее одежки и, таким образом, уничтожить ее всю, кроме одежек, -- то есть кроме различных форм, которые принимал на себя Гюнт, у него нет ничего за душой. Значит, он похож на ту пуговицу, которая случайно отлилась без петельки. Он не может исполнить никакого назначения, у него нет главного, что делает известное существование подлинным бытием, его нужно просто бросить в тигель и переплавить. Если что-нибудь спасет его, по Ибсену, то это только что норвежская женщина, Сольвейг, несмотря на все его недостатки, его любит и что в воображении ее, как консервативной охранительницы очага, он найдет то зерно своей личности, которое потерял в своих авантюрах.

Гюнт есть, таким образом, с одной стороны, сатира против крупнобуржуазного духа, проникшего его маленькую страну; с другой стороны -- поэтическая тоска по монументальному, импонирующему самоопределению; с третьей стороны -- как бы программа, надежда на спасение какими-то внутренними путями, просветлением, которое можно найти в чувствах, у себя дома и т. д. Все вместе проникнуто несомненным пессимизмом, отступлением, резигнацией.

В огромной, столь же как "Пер Гюнт" фантастической, местами совершенно темной, пьесе Ибсена "Кесарь и Галилеянин" сказывается дальнейшее отчаяние в возможности найти выход из создавшегося положения.

Юлиан изображен сильным человеком. Он выполняет программу Бранда. Он твердо отстаивает против наступающей исторической эпохи то, что он считает более высоким началом. Но эпоха его подавляет. Бессилие великой личности -- вот что выдвигает здесь Ибсен, и эта идея ему часто приходит в голову.

Претенденты на корону, целый ряд талантливых людей оказываются отброшенными историей. Они претендуют на корону, исходя из какой-нибудь оригинальной идеи, им принадлежащей. А вот король Хокон, тот действительно имеет право на корону, но это потому, что он угадал идею времени. Идея гегелевская.

Не мало ли угадать идею нашего времени? Возможно ли было для Ибсена найти то разумное, которое не могло не стать действительностью?

Этого Ибсен мог бы достигнуть, только оторвавшись от своего класса и перейдя к пролетариату, но на это он был не способен. Вот почему он сам может быть только претендентом на корону, только Юлианом, сопротивляющимся против наступающего капитализма, только храбрым защитником безнадежных позиций, которого история не могла не убрать с пути.

Больший интерес представляет следующая эпоха в деятельности Ибсена. Именно в это время он занимает одно из первых мест среди европейских драматургов. Он переходит почти к реалистическому методу. Он берет свое время, свою современную среду и современные проблемы. Он утверждает свое мастерство на достижениях французской драмы -- Ожье, Сарду, Скриба и ему подобных. Но уже в этот период его деятельности, который можно условно назвать социально-реалистическим, мы находим и некоторые приемы символизма, то есть стремление придать фактам и речам, происходящим на сцене, двойное значение, дать им некоторое углубленное истолкование.

Все драмы этого периода вообще носят характер борьбы против капиталистического разврата, против жадности и лицемерия. Присматриваясь ко всем этим Берникам, Боркманам, Сольнесам [Берник -- персонаж пьесы "Столпы общества", Боркман -- персонаж пьесы "Йун Габриэль Боркман", Сольнес -- персонаж драмы "Строитель Сольнес"], приходишь иногда к выводу, что Ибсен, который должен же в качестве крепкого мещанина защищать брэндовскую независимость и цельность личности, не видит себя морально вооруженным, чтобы отрицать их основную страсть -- стремление к богатству, к общественной власти. Все они оказываются виновными не благодаря своей бессовестности, а именно благодаря тому, что недостаточно бессовестны. Они на своем пути раздавливают чужие личности, близкие и далекие, раздавливают их индивидуально или в массах, но само по себе это как будто бы не заставляет Ибсена осуждать их. А вот сами они не умеют нести гордо эту свою вину или, вернее, попросту отринуть ее и заявить, что им все позволено. Сами они оказываются потом жертвами какой-то внутренней трещины, какой-то внутренней укоризны, которая и разрушает в дальнейшем все их будущее.

Было бы, однако, очень односторонним сказать по этому поводу, что Ибсен может быть зачислен и в идеологи крупной буржуазии. Было бы совершенным парадоксом сказать, что брандовская воля к цельности и ницшеанская империалистическая воля к власти одно и то же. Ницше, пожалуй, мог бы обвинить героев капиталистической наживы как раз в том, что они сохраняют в себе еще следы совести.

У Ибсена это носит совсем другой оттенок, Ибсен указывает здесь на то, что бесчеловечность цели, которой приносятся в жертву чисто человеческие чувства и отношения, непосильна ни для одного человека, кроме, может быть, какого-нибудь морального урода, вовсе не привлекающего симпатии поэта. Еще в своем "Эпилоге" [Имеется в виду пьеса Ибсена "Когда мы, мертвые, пробуждаемся. Драматический эпилог в трех действиях" (1899)] Ибсен причисляет сюда (конечно, символически) даже искусство. Пренебречь живой женщиной для того, чтобы, "используя ее" как натурщицу, превратить ее в предмет своей славы, -- это значит совершить преступление, которое не простится [Имеются в виду отношения между Рубеком и Иреной, послужившей моделью для его скульптуры "Восстание из мертвых". (См. "Когда мы, мертвые, пробуждаемся", д. первое и третье. -- Генрик Ибсен, т. 4, стр. 447-448, 483.)]. Надо держаться ближе к крови, к земле, к непосредственно ценному, к индивидуально живому, к конкретному. Устремляясь на своем большом корабле в большое плавание, ты, превратившийся в капиталиста мещанин, потерпишь крушение именно потому, что бездушные твои цели заставят тебя совершить множество преступлений по отношению к живой жизни, а она за это разобьет самую твою волю.

Быть может, с этой именно точки зрения надо понимать и то неожиданное провозглашение "caritatis", которое мы имеем в "Бранде". Это уже было предчувствием дальнейшей точки зрения Ибсена.

Тут происходит такой диалог:

Ибсен. Человек должен иметь великую цель и приносить ей все в жертву.

Капитализм. Моя великая цель -- нажива, я все принесу ей в жертву.

Ибсен. Твоя цель слишком бесчеловечна, и потому ты сам осужден стать жертвой этой бесчеловечной страсти.

Таким образом, Ибсен не может сказать, какова же должна быть цель человека, но, требуя от человека героизма, он отвергает его торгашескую, его циничную, современную ему форму -- капиталистическое накопление.

Следует еще остановиться на одной пьесе Ибсена, также показывающей внутренние колебания Ибсена даже в тех вопросах, которые ему кажутся наиболее для него святыми.

Требовать правды во всех человеческих отношениях, бороться с лицемерием, срывать все и всяческие маски, разве это не подлинный лозунг лучших представителей крепкого мещанства, с отвращением относящихся к городским усложнениям жизни, ухищрениям капиталистической цивилизации?

Да и пьеса "Дикая утка" кажется задуманной для того, чтобы всячески доказать этот тезис.

Семейство Экдал живет в атмосфере отвратительной лжи. Грегерс, брандовский тип, -- хочет во что бы то ни стало света. Прежде всего, отринуть фальшь, обман. По мнению Грегерса, всем станет легче или, во всяком случае, все станет выше, если туман обмана будет рассеян. Пьеса, однако, представлена так, что Грегерс является не рыцарем истины, а ее Дон Кихотом. Он приносит только новые лишние мучения. Он становится сам смешон в своем фанатизме. Вывод, к которому приходит зритель, таков: надо быть гуманным; в некоторых случаях обман есть вещь спасительная.

Разве это не звучит компромиссом? Разве здесь Ибсен сам не является "дикой уткой" с надломленными крыльями?

Быть может, еще более глубокий удар по себе самому наносит Ибсен пьесой "Гедда Габлер". Реалистически (как понимала эту роль Элеонора Дузе) -- эта пьеса есть блестящий по глубине и полноте этюд женщины-сноба, напряженной и пустой истерички, стремящейся к блистательным эффектам, к доказательствам своей власти, трусящей перед скандалом, лишенной какого бы то ни было интереса к подлинно положительным началам жизни, своего рода формалистки, кажущейся, мнимой силы. Но требования, которые Гедда ставит своим окружающим, до такой степени напоминают брандовские требования, что многим критикам, режиссерам и артистам казалось, будто бы действительно Гедда гораздо выше, чем Tea, что она есть положительный тип, что она есть то, чем хотел бы Ибсен видеть женщину.

Аберрация не случайная. Ибсен здесь как бы иронизирует над самим собой. Героика демонизма, которая сослужила бы свою службу в обстановке, взятой из саг о викингах, превращается в нечто отвратительно фальшивое в наше время. Кого принято осуждать, время ли это, слишком серое и будничное, или таких Гедд, которые, не понимая этого, разыгрывают преступный и мучительный маскарад, вторгаясь в его мещанский уют со своими ядовитыми химерами?

Ибсен не говорит об этом. Растерянность звучит из замечательной пьесы "Доктор Стокман" или "Враг народа". По существу, это есть пьеса борьбы честного крепкого мещанина против капитализма. Капитализм приходит с определенной ложью. Основывается курорт, который на самом деле бесполезен, даже вреден. Однако он приносит доходы. Вскрыть лежащую в основе ложь -- значит оставить без дохода многое множество людей. Но правда должна быть сказана, отсюда конфликт. Ибсен не видит, однако, никаких решительно общественных сил, которые могли бы поддержать правдоносца.

Какой же вывод, должен ли доктор Стокман смолчать? Нет, он должен говорить. Может ли он надеяться при этом на победу? Нет, она невозможна в настоящее время. Есть разве только весьма ненадежный и слабый луч, что когда-то в далеком будущем человечество изменится и что можно педагогически действовать в этом направлении.

Так что же делать? -- Исполнить свой долг и остаться одиноким.

Конечно, Стокман не враг народа. Заглавие дано иронически. Будучи другом правды, он старается растоптать несомненно вредоносную ложь, но народ не хочет такой дружбы, народ слеп, народ глуп, а потому, в конце концов, все-таки Стокман враг народа, враг общества, потому что он враг масс, не верит в них, враг потому, что он каждому хочет сказать: "Не надейся на массы, надейся только на себя". Но разве это мудрый совет?

Это не мудрый совет, а результат отчаяния, причем отчаяние это было продиктовано не столько тогдашней европейской обстановкой, то есть объективными условиями, сколько собственным коренным мещанским индивидуализмом Ибсена, то есть его социально-субъективными условиями.

Чем дальше, тем больше Ибсен уходил от пьес, в которых преобладал еще реалистический метод, к пьесам совершенно символического характера, образчиком которых является, например, "Эпилог". Действия здесь смутные и почти отсутствуют. Все диалоги являются намеками на постепенно и неясно открывающееся прошлое. Поступки имеют не прямое значение, а переносное. Оба эти элемента всегда боролись в Ибсене и получили в конце преобладание.

Такая неясность манеры происходит от двух причин, из которых одна -- положительная, другая -- отрицательная.

Положительной причиной является то, что Ибсен не крохобор, не драматург мелких публицистических тенденций вроде... [В тексте машинописи далее следует пропуск. Фраза не окончена.] Он вовсе не преследует цели представить перед нами вообще некоторые сцены жизни, ни стремления доказать какую-нибудь свою идейку при помощи сценической иллюстрации. Им всегда владеет большая идея, а такую большую идею выразить чисто реалистически, не допустивши в компоновке фигур и событий некоторое насилие над действительностью, почти совершенно невозможно. Ибсена не стесняют отдельные неправдоподобия, примеси фантастики, двойное толкование событий, лишь бы -- этим самым его основная мысль получила свое художественно-волнующее изображение, ибо Ибсен никогда не забывает, что драматург должен действовать не голой убедительностью, а образом. И, зарождая эмоцией эмоцию, он пользуется всеми способами поэтического искусства для того, чтобы взять в плен своего зрителя и внушить ему свою точку зрения на жизнь.

В этом не было бы еще ничего плохого. Неправда, будто пролетариат, например, не может иметь своего символического театра. Если слово "символ", -- которое отнюдь не должно истолковываться непременно в смысле мистической символики или своеобразной микропсихической символики символистов-декадентов, -- оказалось бы по этим ассоциациям неприемлемым, можно было бы предложить другой термин, может быть термин "синтетического образа". Во всяком случае, пролетариату придется часто для воплощения своих огромных идей, чувств и дел ломать рамки реалистического события, создавать особые, повышающие конкретный реализм картины, которые лучше передавали бы всю полноту того или другого явления, того или другого усилия, чем это можно сделать через правдивый и конкретный факт, совершенно похожий на частичную действительность, каким является каждый житейский факт в отдельности.

Но худо то, -- и отсюда произошли всякие неясности ибсеновских символов, -- что он сам не знает, куда он, в сущности, зовет и на что он, в сущности, намекает. У Ибсена дело не в том, что он хочет найти конкретный язык для огромных идей и чувств и вынужден как бы создавать для этого новые слова, не обретаемые им в потоке повседневщины, а в том, что он не знает хорошенько, что хочет сказать, и потому говорит слова невнятные, пусть-де публика за невнятным словом чует что-то большое, но это худо.

Символический или синтетический образ таков, что он как бы расшифровывается, получает свое настоящее бытие в сознании того класса, которому он направлен. Это конгениальное сознание вскрывает (возьмем самый простой пример) за простой комбинацией Серпа и Молота громадное вложенное сюда содержание. Но что за содержание можно, например, вскрыть за фашистским знаком? Так называемый "хаккенкрейц" служил в разное время символом разных сект и разных народов. Есть разные толкования его: то это орудие для добывания огня, то это изображение примитивной турбины, то это колесо, то еще что-нибудь, а на самом деле, в конце концов, -- ничего.

Нечто подобное бывает с ибсеновскими символами: идти все выше, прочь от долин в горы, быть верным себе, быть влюбленным в море и т. д., что все это значит? В сущности, ничего. Если к этому прибавить большую склонность Ибсена спускаться со своих высот, то на очень низкий насест, то на заявление, что дайте только нам свободу, а мы уже не злоупотребим ею, то на дряблый пессимизм, то к тусклой мистике, -- то мы поймем чувство глубокой неудовлетворенности, которое возникает в настоящей активной публике, публике, представляющей творческий класс, от знакомства с театром Ибсена.

Кого может удовлетворить теперь Нора, которая требует от мужа, чтобы он к ней серьезнее относился, но которой ни на минуту не приходит в голову, что она такой же человек, как муж, и должна была найти свое собственное социальное место, или Эллида, которую тянет незнакомец до тех пор, пока она не получает свободу идти за ним [См. сцены из третьего и пятого действий пьесы Ибсена "Женщина с моря" (1888) (Генрик Ибсен, т. 4, стр. 53-58, 94-95)]; получив такую свободу, она остается с мужем.

Но нам совершенно понятна та огромная роль, которую Ибсен играл в свое время. Во-первых, всякий раз, как большая массовая публика была преисполнена чувством неопределенного протеста, либеральными устремлениями к свободе, опасениями перед подавляющим фактором капитализма и т. д., всякий раз, словом, как ощущалась потребность в неясном, радикальном течении, Ибсен принимался как пророк такого течения, и даже сама неопределенность его была при этом хороша, ибо она подходила к разным странам, разным группам и неуточненность его программы делала из нее некоторое "пасспарту" [виза, пропуск -- от франц. passe-partout]. С другой стороны, когда наступали эпохи разочарования, когда обреченные в своем социальном существовании классы, разного типа и оттенка мелкие буржуа впадали в отчаяние, -- они могли находить в соответствующих к этому настроению произведениях Ибсена поэтическое оправдание себе, высокое и в самой туманности своей величественное преобразование собственного своего бессилия в нечто роковое и волнующее.

Вряд ли в настоящее время возможен новый расцвет Ибсена. Вряд ли можно и очень многому научиться в его технике. Попытки вроде той, которую недавно сделал Московский драматический театр, бывш. Корша, когда он постарался придать современное истолкование "Строителю Сольнесу", обречены на неудачу [Премьера пьесы Г. Ибсена "Строитель Сольнес" в Московском драматическом театре (бывш. Корш) состоялась 23 марта 1931 года (постановщик К. А. Марджанов). Стремясь придать пьесе современное звучание, постановщик изменил в ней расстановку действующих сил, переставил акценты. Вокруг постановки развернулась полемика. А. В. Луначарский откликнулся на спектакль статьей "Полезный Ибсен" ("Литературная газета", 1931, No 17, 29 марта)].

Это не значит, что Ибсен не должен являться на наших сценах. В наших театрах он должен играть роль прекрасной иллюстрации для могучего стремления лучшей из мелкобуржуазных формаций создать самостоятельную позицию перед лицом наступающего капитализма и прекрасного доказательства полной неспособности даже талантливейших писателей мелкой буржуазии добиться этой цели.

У нас будет, вероятно, осуществлен такой театр, который даст возможность, в особенности молодежи, проходить историю культуры, поскольку она отразилась в типичных и талантливых драматических произведениях, непосредственно воспринимая ее со сцены и обсуждая эти отражения, взятые во всей полноте их сценического воплощения.


## Примечания


Впервые напечатано после смерти автора в журнале "Литературный критик", 1934, кн. 12, декабрь.

Статья предназначалась для Большой советской энциклопедии и была, по-видимому, написана в конце 1932 или в самом начале 1933 года (соответствующий том БСЭ сдан в производство 26 ноября 1932 г.). В журнале "Литературный критик" текст статьи подвергся редакционной правке.

Печатается по тексту машинописи, хранящейся в ЦПА ИМЛ (ф. 142, ед. хр. 171).


----------------------------------------------------------


Текст издания: Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 6. М., 1965, с. 243-256.

Исходник здесь: http://lunacharsky.newgod.su/lib/ss-tom-6/-genrik-ibsen/