# Дед и внук

Петр Андреевич Львов-Марсианин

## ЛЬВОВ-МАРСИАНИН


## ДЕД и ВНУК


Государственное издательство

1927


Дед Федот встал чем свет, когда еще не звонили к ранней обедне, и семью всю взбудоражил неведомо зачем. Пошарил в потемках па полке спички, гремя горшками и чашкою и ложками. Оправил свечку в фонаре и сходил на двор посмотреть скотину. Шагнул в передний угол, Взглянул па образа -- святые, прокопченные и от давности слинявшие. Перекрестился, зазудел молитву знакомую: "Господи Исусе Хресте...". Покосился на печку и тявкнул:

-- Акулина, печку топить пора... Отче наш, иже еси... Акулина, слышь, штолича. Вставай... и на небеси да святится имя твое... Акулина в рот те так! Из квашни тесто прет горой... да приидет царствие твое... Остави нам долги наша... Тьфу, всю молитву перепутал из-за тебя, старый идол. Сызнова придется: Отче наш, иже еси...

Старуха, жена Федота, заворочалась но всей печке. Валенки сыскала не сразу, Стала слезать с печки задом, шаря ногою приступку и шамкая беззубым ртом:

-- Богородица дево, радуйся...

Спустившись на пол, уставила па старика сонные злые глаза.

-- Что ты брешешь спозаранку, старый пес, прости господа!

Федот мотнул последний раз головой и круто оборвал молитву. Сыскал под лавкою новые онучи с лаптями. Обуваясь, ерзнул сердитым взглядом на полати, где храпел сын Николай и насвистывала носом сноха.

-- Николай, Миколай...

Сын перестал храпеть и буркнул впросонках.

-- Слышу. Чай, не глухой...

-- Вставай.

-- Рано еще...

-- Ноне праздник большой. Я иду к обедне. Скотину нора кормить.

Николай почесался и свесил с полатей лохматую голову с измятой рыжей бородой. Начал жмурить сонные глаза от огня, словно глядел на яркое солнце. Лампа горела тускло и мигала. В окна смотрела еще черная ночь. Николай съежился. Лениво зевнул и юркнул под теплую шубу и опять захрапел. Федот выругался:

-- Лентяй ты эдакий.

Опять взглянул на полати и забудил сноху:

-- Марья, вставай. Корову доить пора.

Сноха зазевала громко, во весь рот:

-- Ы-ы-ы... Не хочется. Уж больно тепло пригрелась.

Глаза Федота уперлись во внука Ваньку, спавшего на лавке недалеко от теленка. Решил внука побаловать, взять с собой к обедне.

-- Ванютка,-- сказал он ласково,-- вставай, голубок... богу молиться со мной пойдешь...

В голосе деда Федота звучала нежность. В глазах залучилась теплота. Видно было -- дед крепко любил внука.

-- Вставай, милый. Рубаху новую наденешь... и валенки с вечера я высушил в печке...

Двенадцатилетний внук приподнял с подушки русую курчавую голову, посмотрел на деда бессмысленными, сонными глазами.

-- Не пойду... не хочется...

-- Дурачок ты эдакий, пойдем богу молиться.

-- Спать хочется, дедушка.

Дед Федот хотя и не рассердился, но показал вид строгости -- голос повысил и лаптем притопнул.

-- Я тебе задам.

Ванька захныкал.

К ранней дед Федот не успел -- задержали домашние хлопоты. Изба была полна народу, но дед Федот любил все присмотреть своим глазом. Не зря же звался хозяином дома и держал крепко в руках сына и сноху. Зря не ругался, но и поблажки не давал никому.

За работой не видел, как и время ушло. Дед Федот вышел из дома, когда уже рассвело набело и народ давно протоптал дорожки на рыхлом снегу, выпавшем ночью. Он волок за собой внука, держа за руку, и приговаривал:

-- Помолишься господу богу и радию забудешь... Ванька барашком топтался за дедом, насупленный, недовольный. В голове туго застряла мысль о радио. Вчера в сумерках избач Васька-комсомолец оповестил всех ребят, что утром станет говорить Москва со всем светом по случаю смычки города с деревней. Очень уж хотелось Ваньке послушать разговор Москвы. Шел за дедом и соображал, как бы улепетнуть.

-- Дед, больно руку. Пусти.

-- Терпи, скоро церковь...

Поровнялись с избой-читальней. У крыльца длинный-предлинный шест с натянутой проволокой. В сенцы лезли парни, девки. К окнам липли ребятишки.

-- Нишкни и думать у меня о радии.

Ванька захитрил:

-- Да я что... И не пойду, ежели ты не пускаешь.

-- То-то у меня. Больше помни бога. Дед не худу учит тебя.

Дед Федот успокоился и доверчиво освободил руку внука.

-- Постоим обедню, послушаем проповедь попа, пойдем домой чай пить с горячим пирогом... Хорошо и на душе весело...

Дед Федот оглянулся и остановился в недоумении,-- а внука и след простыл. Широко открыл рот и глаза. Мозолистые руки сжались в кулаки.

-- Ах, постреленок. Хитрости набрался, родного деда провел... Я ж тебе задам, паршивец.

И лицо стало пасмурное, злое.

Бурею двинулся к избе-читальне. В его закорузлом мозгу ворошились взбудораженные мысли. Перекрестился, но злоба еще пуще забурлила по всей дедовой внутренности.

Рывком распахнул дверь и зверем ввалился в читальню. Злые глаза уперлись прямо в стол. Нащупал взглядом незатейливый ящик. Вокруг ящика теснились парни, девки. Избач бросил деду Федоту приветливое слово:

-- Добро пожаловать!

И запустил улыбку ласковую прямо во внутренность, к самому сердцу. Сразу как-то отлегла вся злоба.

-- Дед, дорогой товарищ, слушай, что говорит радио... Из Москвы. Утрой только ноне... по случаю, значит, нашей смычки. Страсть как хорошо слышно.

Избач приставил к уху деда трубку и сказал как-то особенно вкрадчиво:

-- Слушай и соображай.

Дед усмехнулся глазами, а затем всем лицом. Промолвил виновато, словно провинившийся:

-- Наслушаюсь -- в пионеры запишусь.

Дед вдруг сосредоточился. В ухо запрыгали из трубки четкие слова:

-- Алло. Алло. Алло. Москва. Радиостанция имени Коминтерна.

Дед насупился и, казалось, все внимание сосредоточил к уху. На суровом лице залегла строгость вдумчивая. Из трубки посыпалась явственная речь.

Лицо у деда Федота то оживлялось, то хмурилось. В глазах заострялся гневный блеск.

В церкви зазвонит к поздней обедне. В читальню гулко ворвались звуки гудевшего колокола и вклинивались в ухо, словно назойливые шмели. Дед Федот недовольно крутнул головой.

-- Э, дьяволы, мешают безо время...

И заслонил ладонью свободное ухо.

Дед Федот с Ванькой прослушали радио до конца и вышли из избы-читальни в полдень.

Дед молчал, внук шагал за дедом и без умолку говорил о чудесах радио. У колодца дед задержался и сказал Ваньке:

-- Ты дома зря зубами не ляскай.

Из сеней выглянула сноха. Посмотрела и крикнула:

-- Где же вы были? Обедня давным-давно кончилась. Чай пить ждем.

В этот раз ничего не рассказывал дед Федот. Ни слова не проронил о случившемся. Семейные решили, что сам сердится. Молчали. Переглядывались.

А у деда творилось чудное... Пройдет два-три дня, пойдет в избу-читальню, и пропадает там часами. Дед забывал иногда креститься. О чем то другом думал. Спросить боялись. К Ваньке приставали... Молчал.

Однажды в праздник дед ушел по-обычному к обедне. Вернулся чуть не к обеду, пошарил в кармане шубы и вынул поминанье. Повертел, загадочно взглянул на внука, ухмыльнулся.

-- Что же ты без просвирки пришел?-- сердито спросила бабка.

Дед Федот сначала недовольно взглянул на старуху, а затем сказал отрывисто, словно отрубил:

-- Можно и без просвирки жить.

-- Какой поп-то служил?

Старик выпалил, словно из пушки:

-- А чорт его знает,-- и зачавкал пирог.

Слова деда, казалось, придавили всех сразу. Бабка перекрестилась. Сноха робко взглянула на иконы. Николай принялся вытирать ладонью вдруг запотевшее лицо. Старуха зевнула, перекрестила рот и зашептала молитву. Дед Федот покосился на сноху, на Акулину лютым сентябрем, помолчал, а затем сказал строго:

-- Вот что, Николай. Ноне пойдем в артель тракторную и запишемся. Станем полосовать землю машиной. Пользы-то больше будет. Натужимся, Николай. Прибыль будет большая, и жизнь начнем ладить по-другому.

Все вытаращили глаза на деда. Николай отцу не возражал никогда. И теперь смекнул и сказал без обиняков:

-- Ты, батя, удумал хорошее дело.

Старуха набожно перекрестилась и молвила невпопад:

-- Ну, и слава тебе, господи. Знать, батюшка проповедью тебя вразумил на такое хорошее дело.

Старик крутнул головой и усмехнулся:

-- Поп, только не наш, а из Москвы...

Старуха от изумления даже губы вытянула трубкой:

-- Ну? Разе московский служил поп-то?

-- Московский. Уж только больно горласт... На всю Рассею слышно...

Ванька фыркнул. Сказал, как взрослый:

-- Дедушка, возьми меня, я тоже в артель пойду.

А мать приставила губы к самому уху:

-- Да где были-то?-- толком скажите.

Ванька юркнул из-за стола на середину избы.

-- Слушали...-- и весело захохотал.

Дед Федот повернулся в передний угол, -- лицо несердитое, доброе, улыбающееся. Сказал без сердца, мягко:

-- Радио слушали.

Надвинул шапку на голову и ушел, плотно прихлопнув дверь.