# Символисты и адамисты

Василий Львович Львов-Рогачевский

Акмеизм в критике. 1913--1917

СПб.: Изд-во Тимофея Маркова, 2014.


## В. Львов-Рогачевский


## СИМВОЛИСТЫ И АДАМИСТЫ


I


О кризисе символизма заговорили давно и заговорили сами поэты-символисты.

В 1907 году в 12-й книжке "Золотого руна" была напечатана заметка К. Бальмонта "Наше литературное сегодня", в которой поэт с грустью признавал наступление "мутной осени", отсутствие крупных талантов и перепроизводство маленьких дарованьиц, которые, обрадовавшись беговым формулам, без конца занимались словесным спортом.

К. Бальмонт упрекал поэтов в отсутствии внутренних переживаний, в самохвалении, в кружковой сплетенности.

В 9-м номере "Весов" за тот же год Бакулин признается, что "декадентство дифференцируется, вернее, умирает".

Там же писали о распаде в декадентской среде Андрей Белый и Зинаида Гиппиус.

Наконец, в журнале "Аполлон" за 1910 год появилась нашумевшая статья Александра Блока "О современном состоянии русского символизма", и в этой глубоко искренней статье-исповеди талантливый поэт ставит вопрос: "быть или не быть символизму?"

Старейший из символистов Д. Мережковский ответил А. Блоку слишком резко и огульно обвинил представителей целого течения в том, что революция оказалась для них только "общим местом и что они трагедию подменили балаганом" {Газ. "Русское слово". 1910 г. 14 сент.}.

Во всех этих статьях чувствовались великая мука искания, горячее стремление найти связь с народом и обновить содержание поэзии.

Те, которые проповедовали эстетизм и полную свободу художника "в этом волшебном мире", те пришли к глубокому разочарованию в "своеволии" и стали мечтать о служении, заговорили о мистическом народничестве, о Руси, о "Коробейниках" и о Н. Некрасове.

Еще совсем недавно в очень почтенном журнале-двухмесячнике символистов "Труды и дни", в котором представители группы делятся результатом своей серьезной, вдумчивой работы, была напечатана статья Конст. Эрберга "Искусство -- вожатый" {"Труды и дни". 1912 г. кн. 3., стр. 10.}, и в этой статье автор ставит вопрос, каким должен быть язык для того, чтобы он был близок полудикой душе народа и вместе с тем явился художественным?

Кругом символистов заговорили об искусстве, обращенном к народу, пришли к обновляющему творчеству.

Победители оказались побежденными!

Конечно, кризис символизма заключается не только в "своеволии" и самовлюбленном эстетизме, но и в самом методе творчества.

Поэтов-символистов губило господство в их творчестве абстракции над жизнью, господство рассудочности над непосредственными впечатлениями. Символы-схемы, как тощие коровы фараоновы, пожирали тучных коров и становились еще более тощими. Эти схемы быстро усваивались сотнями маленьких блоков, бальмонтов, брюсовых; движения, свежести, непосредственности не было.

Надо было искать выхода.

Гениальнейший из поэтов Гете давно указывал на этот выход.

Он учил схватывать индивидуальные черты, делать усилия, чтобы выйти из области отвлеченной мысли. Настоящую жизнь искусства видел он в том, чтобы схватить и изобразить частное, воспользоваться тем поводом, который дает действительность. Свои стихотворения он обычно писал "по поводу", на случай.

"Пока мы держимся общего, -- говорил он Эккерману, -- всякий может под нас подделаться, но в изображении частного никто не подделается. Почему? Потому что другие не пережили" {См. разговоры Гете, собранные Эккерманом. T. I. стр. 42, 49.}.

Для того чтобы прийти к этому выводу, символисты должны были вступить на новый путь и прийти к новым методам, должны были отвести символу подобающее место в своем творчестве. Но этого они сделать не могли.

Символисты за 20 лет совершили огромную работу. Они обогатили язык поэзии, разработали поэтику, достигли необыкновенной гибкости и музыкальности стиха, заставили уважать поэта и любить поэзию.

И вот, в доме символизма, который пока еще живет, в доме символизма, где совершается упорная работа, суетятся наследники, шумят и на разные лады повторяют: "Мавр сделал свое дело... Мавр должен уходить".

Что же представляют собою наследники и смогут ли они принять к сведенью последнюю волю символизма и использовать его огромный опыт?


II


В конце прошлого года я познакомился с тезисами акмеистов и адамистов. Название показалось мне таким же претенциозным и смешным, как знаменитый "кларизм" М. Кузьмина (так! -- Сост.), возвещенный в 1910 году в "Аполлоне".

Вычурная кличка мешала правильному пониманию задач и принципов Сергея Городецкого, Н. Гумилева и единомышленников их, но ясен был протест против схем и абстракций прошлого и стремление повернуть к действительности.

Прежде чем в первом номере "Аполлона" (1913 г.) появились детски-наивные, бездоказательные и непродуманные статейки Н. Гумилева и Сергея Городецкого о принципах новой школы, прежде чем выступили акмеисты или адамисты в "Литературке", я в своем новогоднем обзоре высказал сожаление, что Сергей Городецкий, читавший доклад в кабачке "Бродячая собака", не воздержался от крикливых придуманных кличек и дружественных рекомендаций. "Ведь речь-то его сводилась, -- писал я, -- к пропаганде нового реализма, к борьбе против мертвых и сухих абстракций и такое выступление можно только приветствовать". В Литературном обществе выяснилось, что о новом реализме акмеистов говорить не приходится.

Для меня было ясно уже раньше, при беглом знакомстве с тезисами акмеистов, с их тощим и детски-бессодержательным журнальчиком "Гиперборей", с запоздалыми и дружескими рецензиями "Гиперборея", что они, позаботившиеся о кличке, не подумали о своих задачах.

Для меня было ясно, что новый реализм должен выполнить то, о чем стали мечтать символисты, что он обратится к народу, к его переживаниям и пережитому, выдвинет группу людей, связанных общностью идеалов и взглядов на задачи искусства, что эта группа покончит с традициями кружковой сплетенности и перейдет к серьезному изучению действительности, не преклоняясь перед властью вещей.

Но акмеисты или адамисты уже казались не на высоте. То, что они написали в "Аполлоне" и то, что они по-детски лепетали в "Литературке", имеет мало отношения к обновленному реализму.

Адамисты не позаботились о том, чтобы обосновать взгляды нового течения. Не позаботились ответить на вопрос, поставленный старшим поколением. Наскоро придумали название, наскоро собрали воедино поэтов, чуждых друг другу по приемам, по мироощущению, по отношению к общественности, и назвали случайно сошедшихся талантливых людей школой "акмеистов" или "адамистов".

Что ж? К сотне кличек прибавили целых две новых, в которых запутался даже председатель собрания.

Я с большим удовольствием читаю многие стихотворения Сергея Городецкого, этого поэта-непоседы, в особенности солнечные стихотворения из его книги "Ярь", посвященные символисту К. Бальмонту. Не трогают меня холодные "Жемчуга" Н. Гумилева, посвященные "учителю" символисту В. Брюсову, не трогают его элефанты, крокодилы и лесные злаки, но за его стихами я охотно признаю звучность, пышность и красивость; прекрасны хрупкие и по-женски тонкие стихотворения Анны Ахматовой об утраченной любви, но при чем тут адамизм или акмеизм и что у них общего?

Из всех поэтов сборника, которых выпустил цех, только Нарбут вполне определенно и слишком резко вступил на путь крайнего натурализма, но этот крайний натурализм ничего не имеет общего с обновленным реализмом.

Ни Сергей Городецкий, ни Гумилев <не> явились учителями Нарбута. Учитель Нарбута -- Ив. Бунин.

Этот большой, серьезный поэт-реалист вот уже 25 лет работает вне школ. Сколько раз эстеты-символисты доказывали, что Бунин не поэт, а он продолжал идти своей дорогой. И теперь если восторжествует в поэзии здоровая, реалистическая струя, то в этом будет заслуга прежде всего Бунина, а не Городецких и Гумилевых, которые жнут, где не сеяли.

Но ученик Бунина Нарбут не сумел использовать опыт отцов. Он оказался во власти вещей, во власти горшков. Его интересное красочное стихотворение "Горшеня" поспешили превратить в какой-то манифест, в знамя нового Адама.

Сергей Городецкий написал своего неудачного "Горшеню".

Поэтам, лишенным идеалов, захотелось стать рабами вещей.

Сергей Городецкий не сумел учесть всей опасности этого ультра-натуралистического пути, который ведет к грубой и скучной прозе.

Он утверждает, что Нарбут, описывая украинский мелкопоместный быт, уродство маленьких уютов, "не является простым реалистом, как могло бы показаться взгляду легкому на завоевания, в победителях ищущему побежденных".

Всегда победоносный и побеждающий С. Городецкий сравнил "горшки, коряги и макитры" Владимира Нарбута с горшками Никитина и наивно уверяет нас, что "горшки Нарбута рождаются впервые".

Как далеко это преклонение перед горшком, преклонение новоявленных фетишистов и "вещелюбов" от того глубокого постижения действительности, о котором писал Гете, заклеймивший грубый эмпиризм.

По словам Гете, Клод Лоррен знал действительный мир наизусть, до мельчайших подробностей, но этот мир для него служил средством для выражения содержания его прекрасной души.

Такими реалистами были у нас в России Гоголь, Достоевский, Толстой, и таким реалистам чужды фетишисты крайнего натурализма. Гоголь и Достоевский создавали художественные образы-символы.

То, что теперь выдают за новое Городецкий и Гумилев, есть возвращение к тому западноевропейскому натурализму, беспозвоночному, безыдейному, который давно пережит на Западе и который чужд русской литературе.

Вместо того чтобы выполнить последнюю волю символистов и загореться великой любовью к народу, к человеку, новые поэты из декадентской башни с окнами цветными вышли на улицу, но дальше вещей, дальше горшков не пошли.

Как приговоренные к смерти, они стали цепляться глазами за каждую мелочь и с поразительной отчетливостью запоминать детали, а вокруг вставал целый мир, бились народы, поднимались миллионы рабов... И они не видели этой борьбы.

За горшком проглядели человека!

И когда на вещь они смотрели во все глаза, -- их сердце молчало.

М. Неведомский и Ф. Батюшков в лице акмеистов и адамистов приветствовали "зеленые молодые побеги", а на меня пахнуло от доклада Городецкого старческим холодом. Нет у молодых поэтов той "желторотости" русских мальчиков, которую так любишь у героев Достоевского. Нет волнующего искания.

Из всех поэтов, которые выступили как живые иллюстрации к докладу Городецкого, глубоко взволновал всех только Н. Клюев. Но какое отношение имеет он к акмеистам и адамистам? В своей рецензии о первой его книге я противопоставил его стихи, воплотившие горе и радость народа, холодным изделиям бесчисленных мастерочков.

После первой книги Н. Клюев стал желанным гостем разных кружков.

Мне тяжело смотреть, когда Н. Клюева представляют публике то парнасец Валерий Брюсов, то мистик -- Свеницкий, то развязный певец Голгофы -- Нона Брехничев, то акмеист -- Сергей Городецкий. Как это унижает талант!

И об этом я сказал в "Литературке".

К сожалению, вместо того, чтобы отвечать на мою речь, в которой я ставил вопросы и аргументировал, мне ответили мальчишескими резкостями.

Молодые поэты любят, когда им говорят старые литераторы неожиданные приятные приветствия и благословляют их длинной, никчемной цитатой из Гегеля, но они не задумываются над теми вопросами, которые стоят перед "наследниками" символистов.

В своем искажавшем факты и малосодержательном отчете Философов все-таки был прав, когда новую группу назвал "декадентами 1913 года".

Сами акмеисты или адамисты причисляют себя к семье декадентов, а если так, никакие Гегели не спасут новую группу.

Если строить новую школу, то прежде всего надо порвать с традициями декадентства, с традициями неутомленных неврастеников, крайних индивидуалистов -- упадочничества.

Новое вино надо вливать в новые мехи...


III


Очень жаль, что Сергей Городецкий выступил в качестве мэтра и руководителя группы молодых писателей и взял их, по трогательному выражению Ф. Батюшкова, "под свое крылышко".

Слишком неустойчив, суетлив и шумлив этот талантливый поэт.

В 1907 году во второй книжке "Факелов" появилась статья Сергея Городецкого "На светлом пути". В этой статье поэт неоднократно и на разные лады повторял: "всякий поэт должен быть мистиком-анархистом, потому что как же иначе? Неужели только то изображу, что вижу, слышу и осязаю?".

Поэт, юноша (ему было 23 года) выпустил тогда свои первые книги "Ярь" и "Перун" и поспешил причислить себя к группе поэтов, не приемлющих мира.

Прошло пять лет. Сергей Городецкий выступает с новым манифестом, таким же красноречивым и убедительным, как первый. Теперь он -- глава школы, "мэтр", и теперь он приемлет мир. Теперь каждый поэт должен быть акмеистом или адамистом, потому что как же иначе?

В статье "Некоторые течения в современной русской поэзии", напечатанной в No 1 "Аполлона" (1913 г.) и почти дословно повторенной в "Литературном обществе" 15 февраля, Сергей Городецкий торжественно возвещает о катастрофах символизма и пишет:

"Борьба между акмеизмом {Слово "акмеизм" представители новой школы производят от акме -- высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора.} и символизмом, если это борьба, а не занятие покинутой крепости, есть прежде всего борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету Землю" (стр. 48).

Вчерашний мистический анархист, вместе с Георгием Чулковым жаждавший чуда и преображения мира, становится новым Адамом и вместе с Н. Гумилевым спешит "опять назвать имена мира", изобразить только то, что видит, слышит и осязает.

Интересно, с каким манифестом Сергей Городецкий выступит через год?

Пять лет тому назад мистический анархист Георгий Чулков тоже пытался "взять под свое крылышко" Вячеслава Иванова, Александра Блока и других поэтов.

Мистических анархистов жестоко высмеяли. К новой группе отнеслись гораздо благосклоннее, ибо слишком назрел вопрос о новой форме.

Но решать его могут не те, которые выступили в адамовом костюме!

Мы лично убеждены, что обновленному реализму в поэзии предстоит огромное будущее и знаем, что русская мятежная жизнь выдвинет своих Уитманов, Верхарнов и Бяликов.

Это будут не "декаденты 1913 года".

Это будут другие, здоровые, сильные, верящие люди, не изжившие себя и неутомленные жизнью.

Новый поэт-трибун придет прославить пламя борьбы, страсти и бури, он обратится к народу, как власть имущий, как родной ему, и он сможет с полным правом сказать:

Слово мое -- для народа!

Мой лозунг -- для всех!

Печатается по: В. Львов-Рогачевский. Символисты и адамисты // День. 1913. No 74 (23 февраля). С. 3. "Бакулин" -- псевдоним В.Я. Брюсова. Подразумевается брюсовская статья "Торжество победителен" (Весы. 1907. No 9. Сентябрь. С. 53--57). В комментируемой заметке Львов-Рогачевский ссылается на свое более раннее выступление: Львов-Рогачевский В. Символисты и наследники их // Современный мир. 1913. Кн. 1. Январь. С. 99--106 (см. выше в нашей подборке). Клод Лоррен (1600--1682), французский живописец и гравер пейзажей. В финале своей статьи Львов-Рогачевский цитирует ст-ние У. Уитмена "Одного -- воспеваю я" в переводе К. Бальмонта.