# Очерки

Сергей Васильевич Максимов

Чухлома

Лесные жители

В сокращении

С. В. Максимов


Произведения, не входившие в сборники


Максимов С. В. Избранное / Подготовка текста, сост., примеч. С. И. Плеханова.-- М.; Сов. Россия, 1981.

Максимов С. В. Крылатые слова, СПб, 1899


СОДЕРЖАНИЕ


Чухлома

Лесные жители


ЧУХЛОМА


Гродок Чухлома, как и большая часть ему подобных, был первоначально не иное что, как куча беспорядочно сгруппированных лачужек, в общем имевших название села, деревни. При учреждении штатов Екатериною II этой груде домишек дали название уездного города, приходскую церковь назвали собором, присланы были чины, и между ними один особенно должен был заботиться о том, чтобы сосед при постройке нового дома не пригонял бы своего двора и хлевов к окнам и фасаду соседнего дома: если же желал строиться на главной проезжей улице, то не выдвигал бы своей хаты дальше линии соседних домов и прятал бы углы подальше с глаз долой, не вырубал бы четного числа окон, загораживал бы двор забором, по возможности бревенчатым или дощатым, рыл бы канаву против дома и потом каждую весну осматривал бы ее и прочищал. При новых порядках горожане плакались друг другу, горевали, жаловались на крутые тяжелые времена и ходили с поклоном и приносом к градоначальнику, чтобы претворил гнев на милость, не велел бы ломать и крушить отцовских наследий, а давал бы им догнивать самим при пособии только весенних дождей да осенних непогод. И новопожалованный городок оставался бы в том же плачевном виде, такой же серенький и гниленький, каким был и до штатов, если бы тотчас не посещали его беды непрошеные, всегда от бабьей глупости или ребячьих шалостей. Сайки пекут да не к месту сгребут уголья, овин топят да не погасят, с лучиной пойдут на подклеть да забудут лучину под соломой, баловливых ребятишек оставят дома да не отберут у них огнива и трута; смотришь -- и зарделся городок заревом на дальнюю и ближнюю окольность; и вспыхнет, как порох, вся эта гниль деревянная в смеси с соломой и смолой, а тут как назло и ветер-то понесет на строения. В эти три часа городка как не бывало, только печи одни да кое-где черемуха, обгоревшая по вершине, остаются свидетелями недавнего пожарища. Весь же обгоревший люд, перепачканный сажей, в лохмотьях, небольшими кучками-семьями бродит из одной соседней деревни в другую, прося у доброхотных дателей на погорелое место. На будущее же лето городок забелеет новыми домами, складется церковь каменная с новыми громкими звонами, присланными из Москвы каким-то благотворителем, не велевшим объявлять свое имя и место жительства, и ведет обстроившийся городок свою эпоху от пожара до другого и готов считать важным событием в своей жизни и постановку на крышу кадушек со шваброй, и проезд губернатора или архиерея, и проход армейского полка с барабанами и отрывистой песней, и рекрутский набор с бабьим воем и раздирающей душу песней, и замещение старого чиновника новым. Такова участь всех тех городков уездных, которые заброшены далеко от больших судоходных рек и торговых трактов, как бы, например, и костромская Чухлома. Судьба указала ей место подле озера, сравнительно, пожалуй, и большого, но не обильного рыбой настолько, чтобы дать ему известность хоть даже и такую, какую дали ерши озеру Галицкому. Вся выгода Чухломы в этом отношении, стало быть, только та, что она никогда почти не сидит без рыбы, имеет под руками хорошую чистую воду, но, как брошенная в глушь, имеет незавидные, далеко не блистательные преимущества. Два-три раза в неделю суждено ей слушать звон почтового колокольчика; с одним отвозят, с другим привозят почту, необычный звон уже интересует всякого от мала до велика, едет ли это вечно мятущийся в вечном разгоне становой, проведавший про какое-нибудь мертвое тело в уезде, или хлопотун-исправник и другие чиновники отправились на именины или крестины или родины к ближайшему соседу помещику, у которого сохранились завещанные отцами и дедами гостеприимство и хлебосольство, стародавние, сгустившиеся и до половины кристаллизовавшиеся наливки и десятки сортов разных печений, солений, пряженья. И коротает свою скучную в однообразную жизнь уездный житель, распределяя ее по крайнему разумению и завету отцов и подчиняясь неизменным законам и указаниям времен года. Запирается он на всю холодную снеговую зиму в своих теплых домах и топит их до жаркой температуры дешевыми, почти непокупными дровами. Время это -- для одних время преферансов, ералашей и вистов, крепких пуншей и сытных ужинов, подчас предваряемых танцами; для других -- время поседок с песнями и плясками и супрядков с пряжей, но без плясок и песней, и для всех вообще -- с рыбным столом до святок, с свининой и хворостом, сушеным печеньем после святок, с блинами и катаньем на масленице и хреном да редькой в великом посту. А между тем незаметно проходят морозы одни за другими: на рождественские уездный люд не ел до звезды, на Крещенье -- до воды, афанасьевско-тимофеевские и последние морозы -- власьевские -- потрещали в полях и в углах на улицах и не принесли с собой и за собой ничего особенного. Только на сорок мучеников пекут уездные жители жаворонков из теста да кресты на средокрестной неделе, а там -- и Пасха с куличами, творогом и яйцами и Дарья (19 марта), на которую расстилают для беленья кросна по замерзям; а вот и весна -- мать-красна, по народному присловью. С весной и легче дышится и веселей гуляется, с первыми признаками этого благодатного светлого времени года у всех на душе и свежо и привольно -- и у этого пестрого хоровода, сбившегося на лужку подле собора, и в кучке ребятишек, щелкавших в бабки или играющих в пристенок тут же подле, и у той толпы взрослых бородатых мужиков, которые загородили всю городскую улицу и ездят верхом друг на друге -- стена на стене -- по уставу ломовой игры в городки; все весело спуталось, и всем хорошо, в чехарде одним, в горелках другим и в гуляньях по аллеям почтовой дороги третьим. Так по праздникам, а по будням хозяева на Еремея-запричальника подымают сетев с овсом и рожью, хозяйки сеют горох и рассаживают по грядам рассаду капусты и свеклы, на вешнего Николу городьбу городят и выгоняют лошадей на ночнину, коровы еще с Егорья (23 апреля) гуляют в поле. На Федота (18 мая) развертывается дуб с пятак, на Федосью (29 мая) рожь пойдет в колос, а затем и в налив, по гумнам вереницы мышей побегут, и наступит лето с земляникой от Иванова дня, с черникой от Прокофья-жатвенника (8 июля) и с грибами и свежей рыбой от Петра и Павла. Пошел городской люд всех сословий и возрастов на луга -- с ягодами вернется домой, пошел на бор -- грибов принесет; в сладость ему и в удовольствие всякого рода новая новинка с неизбежным трепаньем за правое ухо. И так же однообразно и немногосложно идет и летняя жизнь на свежем, здоровом воздухе, как шла в запертых и теплых комнатах и избах зимняя жизнь уездного городка. Резко выдается всякое редкое событие, по-видимому, простое и обыкновенное, но временно делающееся чем-то торжественным, праздничным. Таков особенно приезд местного архиерея, ревизующего свою епархию. За несколько недель знает об этом все население городка от мала до велика и за несколько дней уже окончательно готово к его приему. Исправник со становыми и благочинные уехали уже на заставу, соборная церковь вымыта, и из-под колокольни вынесен весь лом: измятые паникадила и подсвечники; священники, появляющиеся на улицах в новых рясах и шляпах, перепоясаны праздничными вышитыми поясами, в перчатках и с камышовыми, также праздничными, палками; к отцу протопопу принесли много сортов всяких вин и рыб, в доме его поселился лучший городской повар, обнаруживший свое присутствие страшным хлопотаньем и стуком на целый город. И вот наступил давно ожидаемый день: народ, явившийся было на ограду с косами и ведерками, всей массой высыпал на большую дорогу и расположился по почтовым аллеям, городские разместились частью за околицей, частью подле церкви -- все ждет готовое и нетерпеливое. Пономарь давно уже просвечивается на соборной башне между колоколами и ждет только сигнала -- первой пыли, на большой дороге. Из ближнего села несется безалаберный перезвон все учащеннее, все время от времени живее и резче; звон этот раздается долго и не перестает ни на минуту: видно, владыко в селе не остановился и продолжает ехать дальше под звон городских колоколов на общее удовольствие и радость. Два дня городок занят этим и потом целую неделю ведет разговоры о том, что сказал владыко дьякону Илье, что благочинным, что отцу протопопу, и потом долго вспоминает о том же, если не предстоит ему новый сюрприз -- в приезде губернатора -- далеко уже не так мирном и кротком. Губернатора ждут не неделей, а месяцем раньше в присутственных местах, из которых казначейство всегда каменное, ежедневно поднимает пыль столбом, дым коромыслом, у сторожей бороды выбриты и даже прорезаны в некоторых местах бритвой; приказной люд причесался, и обчистился снаружи; на почтовой дороге и денно и нощно целые волости мужиков работают и горстями, и боками, и лопатами и топорами. Смотришь, дороги и узнать нельзя: на мостах новые перекладины, перила стоят прямо и весело поглядывают своей свежей дымчатой краской с красными и белыми полосками; самая дорога как ладонь, ям и рытвин, от которых захватывало дух и замирало сердце у всякого проезжего, как не бывало; подле городской будки, всегда пустой и необитаемой, откуда ни взялся инвалид с алебардой; в присутственных местах не найдешь уже ни одного стекла битым, у винных подвалов, вместо одного, поставлено трое часовых, и солдатские штаны, рубашки уже припрятаны с глаз долой куда-то дальше; даже свиньи, всегдашние, неизменные свиньи, сквозь землю провалились; на почтовых станциях, вместо двух заветных пар лошадей, согнали по 20 и 25 пар из окольных обывательских; по соседним лесам раздалось щелканье из ружей в дичь, назначенную к столу начальника губернии; по рекам и озерам замелькали огоньки в ночной ловле рыбы с острогой. Все принарядилось и приготовилось к предстоящему торжеству и как будто замерло, чуя скорую и сильную грозу: народ не толпится ни на улицах, ни на почтовой дороге, пономарь не стоит на колокольне, все идет иным путем, исправника давным-давно нигде не видать, становые как будто сгинули да пропали. Глухо, как будто с того света, время от времени ходят нерадостные слухи, сообщаемые вполголоса, что его превосходительство там-то на исправника пригрозил, там-то судью и казначея обещал под суд отдать и в острог посадить, там-то городскому голове бороду выщипал, там-то на почтмейстера и благочинного обещал пожаловаться почтовому и духовному начальству, смотрителя уездных училищ не принял с представлением, учителей выгнал вон. И замирает уездный люд в какой-то безысходной истоме, с обливающимся кровью сердцем и окончательно падает духом, когда заслышатся зловещие десятки почтовых колокольцев и выскочит в город первая тройка с запыленным, непроспавшимся, перепуганным до последнего нельзя исправником. Благополучно ли, с громом ли и молнией пронесется гроза, все же время и привычка возьмут свое, и уездный городок опять вступит в свою колею, во все права своей однообразной, безысходной, скучной жизни; к хорошему и окончательному довершению плачевной картины за летом наступает безотрадная осень с грязью по колена на улицах, с грязью выше колен по задворьям, с ливнями без перемежки на целые недели, с завываньями холодных ветров в трубы и во все скважины утлых деревянных домишек. Требуются двойные рамы и приноровка к той одуряющей зимней жизни, срок которой так длинен и до безобразия утомителен. На семь месяцев опять запирается весь уездный люд в своих домах, домиках и домишках, развлекаясь на первых порах моченьем и соленьем брусники и клюквы, вяленьем брюквы и репы с репорезова дня (15 сентября) и лакомясь свежей пшенной кашей с свежим льняным маслом на Пятницу-льняницу (28 октября) и капустницу -- порою свежей капусты в начале октября. А там и Кузьма и Демьян с гвоздем, Михайло с ледяным мостом, Федор-Студит -- на дворе студит, а на Введенье приезжает и сама зима, в теплой одежде, на пегой кобыле.

Счастлив тот уездный городок, на бездолье которого судьба выкинула счастливый жребий собирать у себя раз в неделю по будничным дням людные базары с громким народным смехом, в котором так много жизни, и вдвое счастлив городок этот, если в нем бывает ярмарка, если только не отняло от него этого счастливого права ближнее село, поставленное в лучших обстоятельствах, на более бойком и удобном месте.

Ярмарка -- такое событие, которое способно мутить и волновать всю ближнюю и дальнюю окольность уездного городка. За несколько недель думают об этом в городе и с полнейшим нетерпением и интересом следят за всеми приготовлениями: как появляются, бог весть откуда, груды досок, жердей, как из них образуются балаганы, как балаганы эти заставляют всю городскую площадь и ширину ее и как, наконец, начинают появляться в городе набитые доверху, закрытые кожей и плотно перевязанные веревками возы с товарами. Парочки лошадок с кибиткой привозят бородатых хозяев-офеней, накануне самого дня ярмарки -- в так называемое подторжье -- с раннего утра собирается деревенский люд в своих одноколках, на разбитых, измученных лошаденках. К вечеру в этот день весь городок, до того всегда спокойный и тихий, наполняется разнохарактерным густым бестолковым гулом, из которого нет никакой возможности выделить что-либо общее, имеющее какой-либо частный смысл и значение. Резче выдаются голоса ближних, и гулом мельничных колес в густом бору отзываются дальние ряды всего ярмарочного народа, явившегося сюда за барышами и с надеждою на прибыльный сбыт и лучшую участь, чем была та, которую несет православный народ до ярмарки. Нет ни одной одноколки, внутри которой не лежало бы какого-нибудь предмета для сбыта -- масла, ниток, сермяги, холста, пряжи, и нет ни одного хозяина, которого не мутило бы желание приобрести взамен своего что-нибудь из чужого: суконную шапку, решемской кафтан, галицкой выделки овчинку, макарьевские валенки на зиму, ивановского ситцу, московский платок, и проч., и проч. К ночи город населяется в сто -- в двести раз плотнее и разнохарактернее; некоторое время в сумерках бродят еще к нам разные новые лица, из которых большая часть только раз в год -- и именно в этот раз -- видит свой уездный город, но скоро все мало-помалу стихает, гул редеет, и все, как бы сговорясь и по какому-то незримому приказу, смолкает, и город становится как будто вымершим, как вымирал во все будничные дни до ярмарки. Спит и богатый мужик в доме обывателя -- старинного знакомого человека, с которым давно уже доводится водить ему хлеб-соль, спит и бедняк -- оборванный, замученный мужичок, свернувшись калачиком на своей неуклюжей коротенькой одноколке, рядом с сердобольной хозяйкой-сожительницей, во всем покорной, ни в чем не перечащей своему мужу, спит на отводной квартире и чиновник дальнего городка, в котором не бывает ярмарки, приехавший сюда закупить огурцов и разной столовой и чайной посуды для домашнего обихода, спит и купец в своем балагане, более всех счастливый, более всех выигрывающий в общем смятении, на которое завтра поутру посмотрит с живейшим участием весь городской народ, а вечером и он поплетется туда же в ряды, сначала присмотреться и приторговаться, чтобы на другой день уже обезлюдевшей ярмарки сделать и себе годичный запас всего крайне нужного и неизбежного.

Не без сожаления, не без сердечного участия и не всегда сдерживаемой тоски смотрят потом все городские, как прежним порядком выезжают вон из города значительно обмельчавшие купеческие возы и как будто увозят их радость, с которою они встречали те же возы дня за три; в церквах уже не слыхать веселого праздничного перезвона, улицы по-прежнему пусты, хотя и значительно сорнее, чем были до ярмарки, балаганы ломают и убирают до последнего колышка, до последней щепки.

-- Ужасти как жалко, так что плакать хочется, что всего только в три дня ярмарка кончилась, даже и потанцевать не удалось нынче! Хоть бы полк пришел!-- вздыхают городские барышни на первых же днях после ярмарки.

-- По указу губернского правления ярмарке местной дозволено производить торг только в течение трех суток с 24 по 27 включительно!-- успокаивает барышень городской любезник, но никогда не достигает своей цели; барышни настойчиво требуют, чтобы ярмарка продолжалась непременно месяц, два, три, четыре... чтобы полк стоял в это время, чтобы актеры привозили театр; любезник успокаивает их тем, что зависит все от воли начальства и что нельзя же так, чтобы все время была ярмарка, надо же и в присутствие ходить, а то в делах произойдут упущения.

Все успокаиваются на том заключении, что в губернском городе жить лучше, а еще лучше в столицах, где каждый день ярмарка.

-- Ну, батюшка Тихон Мироныч, что купили, что продали?-- толкуют между собою высшие городские власти.

-- Меринка-то своего, что подпалой был, сбыл Митрошка-барышник мужичонку из Сосницкой волости за двадцать пять рублей -- понравился. Так как-то, знаете, он ему перцу в неприличное место посыпал, в ноздрях да в ушах волосы выщипал, а как вывел, так конь передом и задом -- понравился, сбыл!.. Ну а вы что изволили?

-- Да опять дридидаму двенадцать аршин на шаровары, не могу, чтобы не широкие были. Избаловала меня кавалерийская служба, с нее самой привычку эту несу... Супруга ваша?

-- Известно, тряпья всякого нацапала: ситцев да кисеи да колец разных. Мучение-с!..

-- Истинно, мучение, Тихон Мироныч,-- мало по одной, по десяти, целым присутствием по рядам-то ходят да совещают, а купец -- известно -- рад бабьему толку, да шалью им и оказывает свое высокопочитание, а потом и взвоют наши барышни до новой ярмарки.

-- Тяжелы времена, тяжелы стали. Пущай наши барышни да попадьи, таков закон уж, стало быть, а то вон и мещанки-то в немецкие платья оделись да и шляпки напялили. Тут уж и пришествие антихриста поневоле вспомянете!..

-- Ну а вы что, приказные франты наши городские?

-- Да сукнеца-с на сюртучок-с.

-- Я того же-с, Тихон Мироныч.

-- Платочек шелковой, голубенькой-с на шею-с заместо галстука -- очень уж щетиной надоедают-с -- колют!..

-- А вот что, Тихон Мироныч, ярмарка-то наша, замечаю, безлюднее становится, народу съезжается меньше.

-- Народу в Петербург очень много стало ходить, оттого и купцы неохотно собираются, да вот и офеней что-то мало, прежде, бывало, два-три воза в месяц и без ярмарки навертывались. Рассказывают, Москва их сбила!

-- Недостаток и несовершенство путей сообщения мешают развитию производительных сил государства, железных дорог надо побольше, чтобы обмен продуктов производился и радикально и безостановочно! Вот в чем вся суть, господа!-- решил недоразумение смотритель уездного училища, всегдашний глашатай всех книжных, вычитанных идей и судья и присяжный ценитель без апелляций.

-- Однако все-таки скучно же, господа, без ярмарки, с нею как-то веселее, все, знаете, на людях, и для тебя будто и весь содом-то ярмарочный затеяли...

-- Да уж чего бы Галич, например, и так же уездной городок, как наш, а смотришь, и там веселее! И гораздо веселее и не в пример веселее!

-- Веселы те уездные города, где дворянства много и уездные предводители богатые люди, а посмотрите-ка там, где не живут дворяне, где нет службы по выборам,-- ад кромешной, с тоски удавиться можно!..

-- Да и это точно, как и верно то, что и вся-то наша уездная жизнь под одно присловье подходит; день да ночь -- сутки прочь. Большего от нее не жди и не обманывайся! Везде хорошо только там, где нас нет, а куда ни заберемся -- всюду свое привезем. Во грехах мы родились, грехами повиты, грехи нас и в гроб сводят. Черного кобеля не домоешься добела! И это верно!


ЛЕСНЫЕ ЖИТЕЛИ


Ой же вы, леса, леса темные!


Перестаньте вы праву веровать.


Веруйте вы в господа распятого,


Самого Егорья-света храброго.


Стали леса по-старому,


Стали леса по-прежнему.


Выходил Егорий на Святую Русь,


Увидал Егорий света белого,


Света белого, солнца красного.


Леса, непочатые и дремучие, подавляющие человеческий дух и силу, побеждены земледельцем. Он принадлежал к новому пришлому народу славянского племени и русского имени и принес с собою сюда три нехитрых, грубого дела, но испытанных орудия. С ними, с тремя кусками железа, кое-как отточенного и кое-как укрепленного на деревяшках в виде косы, топора и сохи затеял он борьбу с могучими силами суровой природы.

Борьба оказалась тяжелою и в большинстве случаев непосильною. Затянулась она на целые века; потребовала всей жизни отдельных людей, вызвала напряжение соединенных сил всего наличного числа способных к работе от мала до велика. Как сказочному богатырю злая вражья сила ставила на пути по семи неодолимых преград, так и этому, подлинному и живому богатырю негостеприимная суровая страна рассыпала эти преграды (или, по выражению народных сказаний, "заставы") щедрой рукой в поражающем избытке. Но, по примеру того же богатыря, Егория-света храбра (поэтически олицетворяющего в себе весь русский народ), этим лесам темным, выросшим в высочайшую стену от земли до самого неба, сказан был легкий, но крепкий зарок, который приведен в начале этой главы.

Вышедшему на тяжелую борьбу с испытанными орудиями, сноровкой и терпением прислужился добрый дух-покровитель: он указал вход и выход, надежное место, где укрепиться. Борьба потеряла много страхов и опасностей, стала обещать успех и победу.

Земледельческому племени послужили помощью и оказали покровительство те же водяные пути: озера и реки, которые издревле облегчали труд движения и переселений. Они вывели земледельцев из дальних прикарпатских стран; они же привели их и сюда на очень отдаленный север, в самые негостеприимные страны. И, поставив лицом к лицу со врагом, они же обеспечили возможность и первого натиска, и последующих нападений. Земледельцу стоило лишь проставить ногу и укрепить ее на надежной почве, чтобы и с немудреными орудиями дальнейшая победа была обеспечена. Прибрежья рек и озер именно представляются такими местами, которые наиболее обеспечивают быт людей и борьбу их с лесами.

Озера и реки нуждались в низменностях, на которых хвойные леса расти не любят (за исключением еловых, редкого насаждения). На озерных и речных прибережьях олабевшая и остановившаяся сила хвойной растительности заменяется новою растительностью лиственных пород, более благоприятных для земледельца. Ежегодно спадающая с деревьев листва приготовляет перегной, благодетельный для хлебных растений. На такой почве для невзыскательных хвойных пород слишком много пищи, и, взбираясь на высокие места, они оставляют широкие приречные равнины и низменности в свободное пользование деревьев лиственных пород. Между ними березы, осины, черная ольха и ивы разных пород занимают наиболее видные места, причем остается довольно простора и для открытых мест с болотистыми растениями, и для лугов с кормовыми травами. Если леса низменностей принадлежат к числу красивейших лиственных лесов, получивших вследствие своей особенности особое название шахры и пармы,-- они в то же время наиболее обеспечивают жизнь пахарей. Борьба с ними в значительной степени облегчена. Деревья растут низкими, с тонким стволом и короткими сучьями; садятся они не так часто одно от другого, наподобие чищенных рощ. Среди них открываются прелестные местности с роскошными лугами, воспользовавшимися обсыхающей ежегодно наносной почвой с веселыми озерками, с говорливыми ручейками, с улыбающимися холмами. У подножия их непременно раскинулись и укрепились деревушки, и ведет отсюда человек, понуждаемый своими многосложными надобностями и требованиями, тяжелую вековечную борьбу с лесом, который мрачно глядит с горных высот, обступивших веселую и живую картину, как резкий и подавляющий контраст. Картина низменностей этого рода кажется веселой уже потому, что лиственные леса разнообразятся роскошными подлесками, состоящими из кустарников. Лиственные леса не дают темной тени, так называемого увея, и потому в них нет клочка, которым бы не воспользовались разнообразные сорты трав и на которых не могло бы приняться и возрасти брошенное в землю семя хлебных злаков. Травянистая чаща обилует сочными листьями и пестрыми цветами -- излюбленным местом певчих птиц, которые перепархивают в густые ветви подлесков, но избегают и боятся густых чащоб хвойных лесов.

Дремучие хвойные леса -- действительно заклятые и непримиримые враги земледельческого труда уже потому, что занимают те пространства, которые могли бы воспитывать злаки хлебных растений. Господствуя на земле сплошными насаждениями в громадном избытке, они порождают и поддерживают ту суровость климата, которая столь враждебна нежным колосьям хлебных злаков. Как холодильники природы, они привлекают обилие влаги, которая является еще большим препятствием для всяких успехов земледельческих занятий. Сила и быстрота роста хвойных пород настолько велика и могущественна, что отбитая тяжелыми усилиями под пашню земля не медлит покрываться новою порослью елей или сосен, лишь только человеческий труд потребует отдыха, лишь только на один -- на два года отвлечется от земли внимание пахаря. Напряженность последнему надобится чрезвычайная, а работа на новых местах требует действительно богатырских сил. Эта вековечная борьба с лесами в северном земледельце породила даже ненависть к ним, доходящую до крайних пределов и очевидную в наши дни печальными последствиями безрасчетного истребления лесов, когда безнаказанно нарушены границы, полагаемые природою для истребления: срублены леса на горах, вырублены на источниках рек и т. д. У северных земледельцев, в противоположность южным и западным, эта ненависть доведена до того, что все селения стоят на полном солнечном припеке и тщательно и намеренно избегают даже прохладной тени лиственных и кустарниковых деревьев, отводя лишь изредка, в исключительных случаях, местечко, и то на задворках, бесполезным деревцам рябины и черемухи.

Хотя с точностью неизвестно время, когда русские люди пришли в дикие страны непочатых и недоступных хвойных лесов, тем не менее известны до мелких подробностей орудия, способы и последствия той тяжелой борьбы с суровой природой, на которую они обязательно натолкнулись. Впрочем, ограничиваясь здесь географическими пределами страны, носившей в древнем Новгороде название Заволочья и Двинской земли, мы на первых же страницах первоначальной летописи встречаем прямые указания, что эта страна была хорошо известна первым насельникам славянского племени, основавшим торговый Новгород. "Волок", отделяющий системы рек, текущих на юг и запад, от тех рек, которые направляются в Студеное море по северному склону лесистой земли, был обхожен и пройден.

В XI веке новгородцы уже собирали дань с Печоры; в XII предпринимали в знакомые места, в Двинскую землю, частые военные походы, а с XIII не только начали здесь правильную, обдуманную и настойчивую колонизацию, но получали дань даже с отдаленного заморского Терского берега. Населялись русскими людьми и Обонежская пятина, простиравшаяся вплоть до Белого моря, по сторонам Онежского озера, и новгородские области -- Заволоцкая (по обеим сторонам Северной Двины, от реки Мезени до реки Онеги), Пермь (по верховьям Камы и Вологды) и Печора (от реки Мезени до Канинского полуострова). В XIII веке существовало даже независимое от Новгорода и совершенно самостоятельное владение между реками Вяткой и Камой, основанное новгородскими выходцами еще в предшествовавшем веке под именем Хлынова (что теперь Вятская губерния).

Привели сюда этих новых поселенцев многоводные реки -- издревле испытанные и облегченные пути для народных переселений, на этот раз замечательные своим обилием и направлением течения. Сплошная цепь озер, соединенных между собою протоками, указала надежные места для первоначальных водворений, а частая и роскошная сеть рек, прорезающая область дремучих лесов во всех направлениях, вводила в самую лесную глушь и выводила на простор богатых морских побережий. Захватом верховьев реки и одновременно с ними и преимущественно устьев побочных рек обеспечивались начальные шаги наиболее опытных и смелых передовых водворенцев. Постройкою на этих местах укрепленных городков (Великий Устюг и Вологда, Вага и Холмогоры, Каргополь и Соль-Вычегодская) упрочивалось дальнейшее существование земледельцев на избранных ими пунктах. Шли сюда новгородские люди с издавна приобретенным навыком к постройке "хором" и судов, еще с 1016 года известные под бранным словом "плотников", приданным им киевскими полянами и степняками. Шли новгородцы безбоязненно и охотно расселялись на просторе свободных от заселений мест под защитою укреплений по речным подолам и угорам -- "садились на сыром корени", по красивому выражению древних юридических актов, "где лес от века не пахан". Поселялся здесь новгородец на свой страх и в надежде на свою силу, как выговорил один за всех св. Антоний Римлянин: "Не приях ни имения ото князя, ни от еаископа, но токмо благословение, и паша на чужой земле ни вдвое, ни во едино, ни себе покоя не дах: да то все управит Мати Божия, что есмь беды принял о месте сем".

Впусте лежащие земли были свободны, никому не принадлежали. Свободен был и искавший себе на них оседлого жилища и хлебородного места народ славянского племени. Во всякое время он волен был оставить избранное место и обменять его на другое. Если кто-либо нанимался для работ -- ежегодно на осенний Юрьев день (26 ноября) он имел право оставить этого хозяина и искать другого. Простор для передвижений был обширный и неограниченный. Самый способ владения землею покровительствовал тому, что наше сельское население было подвижное: народ искал оседлости c покидал найденную землю ради той же оседлости. И чем дальше в глубь времен, тем обычай этот был сильнее и деятельнее. Непрерывным потоком двигался народ на северо-восток России искать пашен. Полетел вместе с ними и воробей -- в глухих трещах неизвестная птица. Выжигая еловые и срубая сосновые леса, пахарь, особенно на пустошах, давал простор лиственным лесам и самым сильным между ними -- березовым. Береза стала развиваться в таком множестве, что в среде лесных инородцев родилось глубокое убеждение в том, что появление белой березы знаменует их погибель и владычество "белого царя".

Приходили люди на новое место, поднимали целину, ставили починок -- одинокое жилье "на нови, без пашни" -- как объясняют древние акты. Починок прозывался селением (селом), когда срубался соседний лес, подсушивался и выжигался, заводились новые мелкие хозяйства и с ними новые зимние жилья (с печкой для отопления, а потому истопки, истьбы, т. е. избы). Впоследствии селения, из дерева и среди дерев, прозваны были за то деревнями, займищами, селищами, запашками. Они были именно теми отдельными хозяйствами, выродившимися из сел, когда сельские поля удлинялись, а полосы хозяев удалялись от дворов; надобилось много времени на перехода и переезды в дорогое для пахаря летнее время, а изстаринная трехпольная система земледелия требует, чтобы полосы были под руками на задворках, а выгоны и пустоши -- на глазах и недалеко. По земле, которая тянула к селу, деревенщина соединялась с селом, "по разрубам, разметам", отправлениям земледельцу и государству, но имела и свой участок, который жители дробили между собою на жеребья по дворам и семействам. Там же и в то время, когда селища и займища превращались в деревни, объявились на русской земле и погосты в глубокой русской древности. Это излюбленные и избранные места с одиноким жильем, куда в языческие времена окрестный народ собирался для общего дела: суда или торга, а в христианские -- и для молитвы, так как на погостах выстроены были храмы и указано было место для погребения усопших. И до нашего времени эти одинокие селения сохранили свой характер временного сходбища (для гостьбы, погостить), оживленного лишь божьим храмом и при нем жильями духовенства и церковников. Погост немедленно переименовывался в село, лишь только счастливый и удачный выбор места оправдывался на деле, и затем привлекал новых поселенцев и обстраивался домами промышленных и торговых людей. Рядом с этими переименованиями постепенно исчезали из народной памяти и разнообразные прозвища пахаря (изорник, смерд, ролейный закуп, наймит и т. п.), и получилось новое крещеное имя, господствующее теперь на всем пространстве русской земли,-- крестьянина (хрестьянина, христианина).

Из оседлых жилищ в починках и займищах, в селах и деревнях выходили крестьяне с огнем и железом на такую же истребительную войну с лесом, какие вели некогда целые народы, с корнем стиравшие с лица земли своих противников, заграждавших путь и занявших попутные места. Приемы земледельческих племен насколько древни и просты, настолько же верно действуют, разнообразны и распространены повсеместно под множеством названий. В Древней Руси этот первоначальный способ возделывания земли посредством роздерти, росчисти, роскоси, гари назывался на северо-западе лядинным, на северо-востоке -- повинным; на ученом языке он прослыл под названием хозяйства подсечного. Новая земля, отбитая от дремучих лесов, в старину звалась притеребой, теперь в разных местах зовут ее разными именами: на великорусском севере это -- новь, новина, кулига, в белорусских лесах это -- лядо, лядина, огнище. Тем не менее, как ни разнообразны названия способов, каждый прием поразительно однообразен и прост.

Крестьяне выбирают в дремучем лесу способное и удобное место. На лесистом севере таковыми считаются ровные и сухие, где растет ельник в смеси с березником, мелкий, но густой мешаный лес, где толщина деревьев не превышает двух с половиной вершков. Если преобладает белая ольха, почва считается наилучшею. В местах поюжнее лучшим признаком лядины полагается густая чаща ели (ольха же указывает на непригодность почвы), и наоборот, на севере (по Олонецкой и Архангельской губерниям) сплошные еловые леса считаются для новин непригодными деревьями, решительно не по силам здешним крестьянам для росчистей и поджогов под пашни.

В летнее время, между двумя посевами ярового и жнитвой озими, на избранном месте, называемом лядо, лядина, ледина, а также, по примеру инородцев, сельга, вырубается лес и, по возможности, сваливается рядами или, как говорят,-- постелью. Загроможденное таким образом место приговоренными к смерти деревьями, подсеченными, подчищенными и поваленными,-- целый год, до будущего лета, называется русскими именами: подсека, чащоба, валки, починок и также под инородческим прозвищем кулиги. Деревья сложены одно на другое по длине и сколь возможно ровно и плотно прикрывают землю своими срубленными ветвями. Земля, занесенная снегом, менее промерзает и осенью дольше преет. Хорошие бревна раскатывают по сторонам, прибирают; оставляют на месте не толстые. Лес высыхает и подсыхает. В свободное время второго лета подсеченный лес зажигают, употребляя самое тщательное внимание на то, чтобы не занялся огнем соседний, стоячий лес. Обгорелое и зачернелое место, получающее название пожога, огнища, пала и паленины, посещается вновь в то же лето, спустя несколько времени, крестьянскими семьями в полном сборе: ими сносятся головни в кучи, перерубаются и дожигаются. Эта черная работа называется прятанием новины. При этом замечают, что, ежели лес хорошо высох и сгорал в недождливое и в безветренное время, успех тяжелого труда совсем обеспечен: новинка задалась. Ее подымают или, как говорят также, ломают: обработанную землю засевают рожью или ячменем, а в иных местах даже и льном (на Волге репой, а если кулига не поспела, то озимым хлебом, в южных местах -- пшеницей). Из огнища делается пашня, известная на севере под именем нивы, на которой в беспорядке торчат обгорелые пни и голые коренья срубленных дерев. Между ними запахивается зерно бороною самого грубого дела (из перерубленных пополам еловых лапок с обсеченными длинными сучьями), но самого практического значения (гибкая борона, перемешивая семена с золою, не задерживается пнями и кореньями, легко спрыгивает на своих длинных пауковых ногах и при падении еще больше разрыхляет землю). Всякий раз, когда сеют хлеб, более и более взламывают и выворачивают пни или корчуют вагами, т. е. деревянными длинными рычагами. Эта работа -- одна из труднейших и к тому же подвигается очень медленно: пни подопревают долго. Когда хлеб убран, новое поле получает название нивища, в закромах у хозяев за долгий и тяжелый труд богатая прибыль. Урожай на нивах достигает иногда поразительных размеров: сам-25 самый обычный, сам-30--35 очень частый, сам-40 -- нередкий, а бывает местами и временами и сам-60. Вырастающее зерно крупное, но почвенная сила непрочна: если одним посевом с громадным избытком вознаграждается тяжелый труд и предварительные трехлетние хлопоты, то на второй год нива уже никакого посева не заслуживает, если не будет удобрена. За малым количеством среди дремучих лесов луговых пространств с кормовыми травами, при невозможности разведения рогатого скота в том достаточном количестве, чтобы получать назем, и по крайнему вследствие того недостатку удобрения нивище пускается вперелог, на отдых. Лесная заросль не медлит занять старое место, и нивище это поступает обратным путем в то же звание и значение, которое характеризуют словом лядины. Лядина требует особенно частого и ежегодного ухода (проходной рубки и вырубки сосны и осины для простора белой ольхе, березе и немного ели). И при всем этом только через 35--40 лет лядина может годиться под огнище и ниву и под свежий посев, хотя почва через 8--10 лет дернеет, в более южных местах северных лесов превращается в целину и зовется иногда залогом и непашью.

Таким образом, на севере, в Заволочье, рабочему, поднявшему целину во цвете молодых и ненадломленных сил, надобится период лет, предназначенный вообще для жизни большинству людей, чтобы успеть еще раз обратиться к отдохнувшей земле и вновь попробовать вызвать ее силы, когда человеческие уже надорваны и ослабли, когда на помощь приготовилась уже третья свежая сила -- во внуках. Вот почему с древнейших времен и до наших дней практикуется народом такой обычай: посидевший на новом месте 2--3 года покидает его, ищет другого, где бы труд его был легче и производительнее. Туда переносит он и свою избу с приспешнями, которые оттого во всех лесных местностях кажутся временно и наскоро построенными, недомовитыми, бедными и такими по виду и по внутреннему достоинству, что их не жаль покинуть во всякое время. Чуть труд станет потяжелее, земледелец бросает перенесенную избу и на третьем месте строит новую. Но и здесь предпочитает он делать гарь, чем хлопотать об удобрении. Замечательно, что до XV века в древних актах и памятниках не говорится о земледельческих удобрениях нигде ни одного слова, нет и намеков. Даже и в настоящее время по недостатку сенокосов, когда скот приходится подкармливать истолченными в порошок сельдяными головками, скота на севере разводится мало, коровы очень мелки, да таковы же и лошади.

Известная холмогорская порода рогатого скота -- лишь удачный опыт перерождения голландской породы в особую, очень молочную, но дальше окрестности Холмогор не привившуюся. Длинные, низенькие, горячие и сильные лошади мезенки, переродившиеся из вывезенных из Москвы другом царевны Софьи князем В. В. Голицыным, почти совсем исчезли и сделались, так же как и обвинки, большою редкостью. Все они отличаются мелким ростом, выносливостью и невзыскательностью к корму. У мезенок, как и у якутских лошадей, последнее свойство доходило до того, что они пропитывались древесной корой, неразборчиво ели опавшие с деревьев листья и т. п.

О сбережении лесов в старое время никто не думал; лес считался ни по чем. Он представлял собою только полный простор для свободного земледельческого русского люда, который еще в XVI веке волен был бросать расчищенную землю и искать другую. Вот почему старые официальные памятники переполнены указаниями на многочисленные группы деревнищ, займищ, селищ и пустошей.

Этому подсечному способу хозяйства, требующему постоянного и настойчивого передвижения вперед в глубь дремучих лесов, Россия обязана колонизацией холодного и негостеприимного севера и завладением столь богатою и обширною страною, какова Сибирь. Если самовольным переселениям в России давно положен предел, то в той новой стране, которая лежит за Уральским Камнем, вольные заселения новых мест производятся прежним порядком под видом и именем заимок. В России же остались только следы, но очень яркие и характерные как в правах, так и в народных обычаях следующего рода.

На лесистом севере оставшиеся жилища немногочисленны и малолюдны: большая редкость встретить деревни свыше 50 дворов. Гостеприимство, приказывающее "не быть для гостя запасливым, а быть ему раду",-- до сих пор у северных русских резко выдающаяся добродетель. За радушием этих людей легко уберечься всякому прохожему и голодному. До сих пор во многих местах (особенно в Сибири) свято соблюдается обычай приделывать к окну, выходящему на улицу, полочку и выставлять на ней на ночное время остатки дневной пищи. Если в настоящее время этот обычай погодился для беглых с каторги, то в свое время он послужил тому, кто свободным насельником перебирался с худого старого на хорошее новое место. До сих пор в глухих лесных местах придерживаются обычая сеять горох и репу при дороге, чтобы прохожий человек мог ими воспользоваться. Наученные личным опытом тяжелых переходов через необитаемые, глухие и опасные леса, передние не забыли о задних и по возможности обеспечивали им путь. Старинный православный обычай ставить кресты на местах отдыха и ночлегов прислужился тем, что наметил дорогу прежде прошедших здесь. На распутьях или росстанях и на тех местах, на которых одна дорога вела туда, где самому быть убиту, а другая туда, где коня потерять,-- тот же обычай приурочен к тому, чтобы указывать выход: направления поперечных досок креста прилаживаются всегда так, чтобы с той или другой стороны указывать в надежное и безопасное место. Особенно внимательны обычаи и правила, какими издавна обставлены лесные избушки, известные под именем кушней (от кущей, находящихся в самых глухих трущобах под наблюдением особых сторожей -- кушников). Такими избушками заставлены северные леса даже в самых глухих своих тайболах и урманах, и вся сеть их представляет непрерывную цепь станций, уголков для угревы и отдыха по направлению от обоих величайших русских озер до середины Печоры и дальше через Уральские горы в дальнюю глубь сибирской тайги. Это -- или оставленные жилья неудачливых поселенцев, или изба, выстроенная про всякий случай догадливыми зверовщиками или земской властью для своей пользы. Во всяком случае, кушни не имеют хозяина и предназначены для общего пользования и всякому, кому приведется попасть сюда и войти погреться и покормиться: погреться -- потому, что в избушках всегда складена каменка (очаг), а иногда и русская печь, покормиться -- потому, что в кушне, если не живет кушник, всегда где-нибудь стоит про голодного человека кадочка с соленой треской, ведерко с солеными сельдями, сухари в столе, соль в берестяной коробочке, сетка с поплавками половить свежей рыбки, образок в уголку помолиться богу. Попользуйся всем, что оставлено, но и поблагодариз оставь, что можешь. Если же и нет ничего -- никто за тем не смотрит; другой запасливый человек за тебя сделает это.

Такими способами обеспечивался на вольной земле переход вольных людей на дальних расстояниях. Взаимная помощь и поддержка стали законом. Общее и неделеное указывалось самым характером народного быта и проникло во все его частности и дробные применения. Первая встреча с суровой природой, первые шаги в борьбе с могучими силами дремучих лесов убеждали в том, насколько ничтожна сила одного человека и насколько победоносно участие в деле соединенных сил, где все заодно и каждый за всех, где одному страшно, а всем нестрашно. На подобных работах создался "артельный" труд в самом разнообразном применении (промысловом, торговом и продовольственном), бесплатная "помочь" (работа артельно из одного угощения), новоземельские "котляны" и мурманские "покруты" для промысла морских зверей и пищевого продовольствия на необитаемых морских берегах и островах. Общинное начало господствует даже в торговых предприятиях, между купцами -- вели ли они их с иноземцами или инородцами, меновые или денежные, водою (водными путями) или горою (сухопутьем). При подобном же способе обеспечения жизни выродилось могущественное начало общинного быта, укрепилась община, без которой и самая жизнь северного человека немыслима и безвыходна. Непосильная одному человеку борьба с суровыми условиями природы в общинном труде ознаменовалась блистательной победой, в земледельческой артели нашлись главные и надежные орудия. Община заселила север, община перебралась и в Сибирь, и это значение ее настолько было велико в прежние времена, что московские цари, не любившие новгородских порядков, уважали и укрепили значение крестьянских общин. Им предоставили право выбирать старост или лучших людей, излюбленных миром, в заступники за себя. Без ведома этих людей крестьянина нельзя было брать ни по суду, ни без суда; сама же община имела право судить своих выборных. Община надзирала за порядком и тишиной внутри, даже управлялась сама собою: выборными старостами, сотскими, пятидесятскими и десятскими. Эти выборные смотрели, чтобы в их волостях было тихо и спокойно, чтобы никто не допускал воровства, корчемства, разбоев. Выборные люди раскладывали подати и повинности. Расценивалось обыкновенно имение каждого тяглового крестьянина, пашня и получаемый с нее хлеб, двор и скотина при нем, промысел и работники в семье. Зажиточные писались в одну кость, средние в другую, бедные в третью. Случалось, что одна деревня богатела, наполнялась пришлым народом, другая пустела,-- тогда общины уговаривались взаимно насчет платежа податей. Опустевшая община имела право сзывать новых жильцов, давать им разные пособия, посылала поверенных с деньгами выкупать у других общин состоящих в тягле, но пожелавших переселиться. Эти же поверенные отыскивали своих старых тяглецов и возвращали их на прежние пепелища.

Из ответственности крестьянских обществ перед тем или другим владельцем выродилась свободная сделка, называемая "круговой порукой". Эти сделки опирались на "доброй славе" всех членов общины и служили обеспечением тому, что всякий заботился о безопасности общей и всем неудобно и невыгодно было принимать худых людей, за которых нельзя было поручиться. Круговая порука была, таким образом, чисто народным порождением, и правительство впоследствии, для финансовых целей, воспользовалось ею, как готовою формою. На деле через нее за неисправного плательщика отвечали все другие или искали на его место более благонадежного члена.

На общинном сходе каждый крестьянин имел голос, на суде крестьяне, наравне с купцами и боярами, признавались свидетелями и имели равные права со всеми, т. е. выбирали в суд своих судей. Перед законом у крестьян было равенство с другими сословиями, они почитались лишь низшим классом общества. Но несмотря и на это, и на то, что жизнь в холопях освобождала от тягости тягла и обеспечивала боярским содержанием, земледелец не решался менять ни на что свою свободу, хотя и пользовался ею среди безотрадной и тяжелой жизни. Около Юрьева дня, в осенины, за неделю до него и неделю после, земледелец был чист и прав, мог сниматься с места и жить на следующий год, сколько поживется, у другого. Этот другой был или другая крестьянская община, или богатый собственник в роде князя, митрополита, промышленного человека, купца, монастырского братства.

Таким образом побеждали леса и возделывали их под пашню -- или соединенные силы добровольно сплотившихся монастырских и крестьянских общин, или сила денежного капитала богатых людей, призывавшая на свободные земли охочих людей.

В Двинской земле преимущественно играли видную роль в значении владельцев поместий новгородские бояре и купцы; в местах нынешней Вологодской губернии, имевшей 88 монастырей, видное место принадлежало монастырской колонизации.

Приемы заселения у всех были одинаковы: желавшие возделывать непочатую землю обещали за труд всякие льготы и барыши и старались удерживать пришельцев строгим исполнением своих обещаний. Нанимали чаще за половину добычи с земли (половники или половинники, дожившие со своими старинными правами до времени последнего освобождения крестьян). Нанимали в лучших местностях и за треть сбора (третники). Половникам удалось уберечься из древнейших времен нашей истории до наших дней -- именно на лесистом севере (в Вологодской губернии, в уездах Устюжском, Соль-Вычегодском и Никольском в количестве около 5 тысяч). Эти крестьяне, как обельные разных губерний и белопашцы Костромской губернии (потомки Ивана Сусанина), были сословием привилегированным, и, когда все были прикреплены к земле, они пользовались правом перехода по старине, куда захотят -- от одного владельца к другому или обратно в черносошные волости, и отнюдь не подлежали личному закрепощению. Пока жили на чужой земле, они обязывались доставлять владельцам половину произведений ежегодного урожая, по соглашению могли заменить это и оброком. Как люди свободные, садясь по записи на месте, они могли оставлять его, но с извещением о том владельца за год. Никто на этих людей не имел права налагать никаких других повинностей и служб, кроме относящихся до земледелия и сельского хозяйства. К сильным владельцам, каковы богатые Новгородские бояре, владыки и монастырские общины, сам народ тянул охотно, находя у них защиту от всяких сторонних притеснений. Жизнь за спиною сильного владельца, как за стеной каменной, соблазняла и тех, у кого были свои земли и достаточные средства держаться за них. Обид и невзгод в те времена было много: то померзнет от ранних заморозков хлеб на корню, и понадобится ссуда из запасных складов, то от частых и обильных дождей, какими богата вся лесистая страна, хлеб загниет и повалится, и наступит голод. Голодные годы до того были часты, по сказаниям самовидцев, что на четыре года приходился один год голодный; народ драл кору с сосен и ел ее вместо хлеба, вместе со всякой запрещенной скверной: собаками, мышами, кошками. Летописи почти год за годом рассказывают о подобных бедствиях, столь присущих девственным и диким странам, где все ни предусмотреть невозможно, ни оборониться нет средств, потому что силы природы чудовищно велики, неудержимы, с разительными крайностями и причудами: в 1371 году долговременная засуха сжигает все поля и луга, в 1429 году на Воздвиженьев день (14 сентября) выпадает столь глубокий снег, что хлеб погиб под сугробами. Люди умирали тысячами в домах и замерзали на дорогах; в 1518 году шесть недель шли непрестанные дожди, от которых поля были залиты водой и реки выступили из берегов, а в 1533 году опять с Петровок до сентября не пало ни одной капли дождя, болота и ключи иссохли, горели леса, и в тусклом свете багрового солнца днем люди не распознавали друг друга в лицо и задыхались от дымного смрада. Бедные шатались, как тени, падали и умирали. За голодом следовали неизбежные их спутники в виде "смертной появы": мора, чумы, черной смерти. Целые тысячи людей сходили в безвременную могилу. Случалось, что и прибирать мертвых было некому. Растерявшимся в мыслях среди таких невзгод и злоключений не только всякий оберегатель и защитник, но и всякий советчик казался ангелом-хранителем. Те, у которых слово утешения соединялось с делом фактической помощи, порождали в народе искренние чувства беспредельного благоговения, сопровождавшие благодетелей и за гробом. На их могилах ставились неугасимые лампады, и в день их кончины совершались общинные панихиды, на гробах воздвигались храмы. В тех случаях, когда благодеяния сопровождались очевидными фактами спасения от бед и напастей, скончавшиеся благодетели и молитвенники местно чтились, как святые угодники. Их именам посвящались храмы, к загробной помощи их обращались, как к живой и действующей, и уверенно ожидалась желаемая помощь и непременное спасение.

Для своевременного совета и возможных предостережений на случай неожиданных бед в русских земледельческих общинах выродился крупный тип советчика и охранителя, до сих пор в великорусском народе не исчезающий, под особенным именем большака. За ним вековечная давность и деяниями заслуженное право на уважение. В каждой общине одному из таких готовое место и безусловное послушание. Он всем равно дорогой человек, потому что каждому полезен и всякого превзошел умом и жизненным опытом. За ним идут туда, куда он соблаговолил повести, без него никто не снимется с места. Нарождается он в трудолюбивой многочисленной семье, нуждаются в нем и целые общины, составившиеся из множества этих отдельных семей.

Выделяет большака из толпы его крепкий ум, изощренный продолжительными наблюдениями над мудреною жизнью земледельца среди многочисленных врагов, которых он почти всех знает на память и против каждого хранит в запасах этой памяти способы обороны и средства отпора. Воздержная жизнь до седых волос сохранила ему и эту острую память, и крепкое здоровье, которое дает ему возможность не отставать от других в работе и служить всем примером. Строгое отношение к себе во всю долгую трудовую жизнь умеет он внушать и другим. Если иногда требовательность его доходит до крайностей в своей семье, где тяжела подчас его рука и неприятны его ежовые рукавицы,-- на миру он благодетель и дорогой человек уже потому, что делиться с малоопытными своими драгоценными практическими наблюдениями он считает священным долгом. Для направления и исправления земледельческих работ у него такой запас примет по предзнаменованиям физической природы и животного царства, что общая сумма их составляет целый кодекс земледельческих правил. Его приговором определяется время посевов и жнитва, сроки сенокосов и выбор лядин для росчистей и посева. Его последним словом и ручательством отделяются свои от чужих перепутанные и запаханные полевые межи. По ним он впереди всех, для пущего уверения, идет с иконой или куском вырезанного дерна, положенными на седой голове. Большак сказывает последний приговор и дает бесспорное мнение во всех тех случаях, где все другие потеряли голову и дошли до бесконечных и неразрешимых споров. Над глубокою, опасною пропастью по перекинутой с одного берега на другой тонкой и хрупкой жердочке большак есть тот опытный проводник доверившихся слепых, который наверно выводит на твердое и надежное место.

В названиях селений, даже городов, сохранились имена тех первых насельников, которые делали в лесах росчисти, ставили первую избу и улаживали на нови трудовую жизнь по изведанным и обычным общинным приемам. Если имена других и не приурочились к названиям селений, то память об них сохранилась в народе. В XV веке новгородский крестьянин Петр Дементьев Воронов с несколькими семейными товарищами ставит жилья на пустынном мысу при реке Олонке и быстро обогащается, привлекая новые семьи. Здесь основывается таким образом то селение, из которого потом выродился город Олонец. Промышленные люди из того же Новгорода Филатовы и Окладниковы содействуют заселению устья Мезени, и из слободы последнего образуется город Мезень. Новгородец Ивашко Дмитриев Ластка на Печоре при устье Цыльмы, по грамоте Грозного, созывал людей, "копил на государя слободу" и давал ему за то оброку шесть рублей в год; в слободе поставил церковь и "попа устроил как ему у тоя церкви можно прожити". Лука Варфоломеев (из бояр Новгорода) помогает заселению берегов Двины, и т. д.

В описываемых местах этот тип настолько живуч и неизбывен, что видоизменяется поразительно и разновидности его довольно многочисленны. Такими людьми живет и закрепляется община, они скрыты под разными обликами и известны под разными именами, но призвание и судьба их вся посвящена крестьянскому миру и вращается в сфере его интересов, у лучших представителей этого типа общественная служба доходит до самоотречения.

Священным почтением при жизни и "памятью с похвалами" по кончине своей воспользовались у народа те святые отшельники, которые в давние времена строения Русской земли уходили в непочатые леса для самоуглубления и молитвы и выходили из своих затворов на людскую помощь немедленно, лишь только объявлялась в том надобность. Тот же неустанный труд, услажденный неусыпной молитвой, приковывал внимание тех, которые в отчаянии от неудач и невзгод утратили всякую энергию и надежду и боялись потерять самую веру. Лишь только доходил слух о безмолвных и скрытых подвигах пустынника, любопытные и верующие шли к нему для поучения, за примерами и указаниями. Некоторые увлекались святою жизнью до того, что решались оставаться подражать ей, другие и большая часть начинала помогать трудом этим людям, изнывающим и изможденным от постоянных трудов и непрестанных молитв. Созидались в лесной глуши храмы, выстраивались кельи, сооружалась ограда, возрождалась пустынька, невдолге превращавшаяся в монастырь, посвящаемый на всем севере в честь Спаса, сохранявшего от бед трудных переселений по глухим лесам, и имени Николы-угодника, уберегавшего, по исконным народным верованиям, на пути плаваний по бурным озерам и неизвестным рекам. Основатель обители, при виде пришлых, приселявшихся к монастырской ограде свободным поселением -- слободою, ходил к сильным мира в Новгород к посадникам и вечу или в Москву перед светлые очи царей и великих князей. Здесь обещанием молитв за усопших родителей и во искупление их душ от вечного мучения отшельники выхлопатывали себе грамоты на земли, "володети тою землею игумну и старцам вовеки, а поминаючи родителей наших да и детей наших и ставити им обед на такой-то день". Когда монастырские межи встречались и перепутывались с полосами земель людей вольных и из них завистливые к богатым монастырским угодьям не затруднялись измышлять и наносить монастырским слобожанам всякие обиды, увозя снопы и сено и угоняя скот,-- основатели обителей и их наместники снова ходили к сильным мира. Отсюда они приносили несудимые грамоты, по силе которых ведал крестьян судом и расправой сам игумен с соборными старцами, а в преступлениях, исключая уголовных, никто монастырских крестьян судить не мог. Наиболее богомольные, по примеру Марфы Борецкой, знаменитой вдовы новгородского посадника, отписывали за монастырь свои волости со всеми угодьями: землею и водою, рыбными ловшцами, пожнями и лесами и лешими озерами. "А кто имеет наступатись на те земли или кто тех людей изобидит, и тому быти от нас в великой казни". За согласием на уступку в монастырскую пользу немеряных и неведомых земель у богатых князей и бояр не стояло дело. В жизни и делах слишком много было соблазнов и падений, чтобы понуждаться в умилостивлении бога. А именно на это и обрекли себя эти смиренные видом, нищие духом старцы, отрешившиеся от соблазнов и прелестей греховного мира, эти святые люди, пришедшие с жалобами и челобитьями и, при своей неизреченной скудости, со священною водою в восковых сосудах, с богородичным хлебцем и святыми иконами, вынесенными из дальних и глухих стран, с самых краев крещеного света. Когда просветитель лопарей, сын торжковского священника Трифон, пришел в Москву с ходатайством о помощи и содействии своим подвигам и подал челобитную царю Грозному на пути его в Благовещенский собор к обедне, царевич Федор Иванович столь был поражен видом монаха из таких дальних стран, что, войдя в особый придел храма, снял с себя богатую золотую верхнюю одежду и велел отдать ее страннику с тем, чтобы его милостыня предускорила всех прочих. Страхом и ужасом преисполнялось сердце и благоговейным восторгом наполнялась душа при представлении о тех великих трудах и святых подвигах, каким посвятили себя подвижники, обещавшие неустанные молитвы на целые годы у самых нетленных мощей прежде их благоугодивших богу и воссиявших теми же подвигами благочестия.

Заручаясь новыми угодьями и пустошами, отшельники посылали от себя в те места опытных людей из своих сотрудников "для посельства". Посланный "посельский старец" старался выбрать также удобное по местоположению, привольное, а стало быть, красивое и живописное: у воды и на горе. Этот старец ставил двор -- самое первичное и безусловно необходимое условие оседлости, затем он обрабатывал землю вокруг жилья, сколько мог и хватало у него сил, приглашал поселенцев и вместе с ними занимал и оставлял за монастырем все то пространство земли по те места, куда -- по красивому выражению древних актов -- "их топор и соха ходили". От пришедшего требовалось только того, чтобы он был человек добрый (т. е. способный работать и дать при вступления в общину "явки -- две деньги"). Бобыль получал только усадебное дворовое место, а полный крестьянин сверх того и жеребий во всех владениях монастырской общины. Монастырь богател и упрочивал свое бытие на многие грядущие века в то время, когда внутреннее его устройство давно уже поставлено было на незыблемом основании общинного устройства. За монастырскими стенами оно было то же самое, которое столько полюбилось всему русскому народу, а вводилось основателями-отшельниками, вышедшими из того же класса черносошных людей и также в глушь непочатых мест, и также не в одиночестве, а первоначальною общиною с товарищами, которым списатели "житий" святых присвоили общее имя учеников. В монастырскую общину, в число братии вступал каждый русский, бессемейный, который хотел жить по правилам, установленным для общины. Монастырские общины старательнее других хлопотали о том, чтобы "меж себя лихова человека не держать, обыскивать меж себя про лихова накрепко и на кого взойдет пословица недобрая и тех недобрых людей высылати вон". В обители место большака занимал настоятель с помощью "собора старцев", между которыми наиболее выдающиеся умом и опытом занимали должности келаря, ватажника, трапезника и дьяка. Общими трудами и строгим воздержанием собор старцев, свободный от многих житейских соблазнов, мог доходить до сбережений и скоплений как денежной казны, так и хлебных запасов, и додумывался до бесплатной трапезы всем приходящим и голодающим. Гостеприимство, всегда отпертые днем священные ворота, скромная, но сытная трапеза с чтением житий благочестивых людей -- всегда служили приманкой для чужих пришельцев. Облегченное тягло, обязательная ссуда из запасных складов "на Семены и смены" (как говорили в старину), свобода от чужих судов и подчиненность ведомым и благочестивым людям делали из монастырской общины прибежище. К тому же около монастырей образовывались по временам сходбища окольного люда на торжки и базары, а потом и съезды жителей более отдаленных местностей на ярмарки. Монастыри наши, таким образом, стали содействовать в народе развитию торгового духа. Конечно, и это служило причиною тому, что сюда очень охотно шли наймиты, и монастырские слободы быстрее населялись именно около тех обителей, которые снабжены были многообразными привилегиями. Память святых основателей особенно чтилась народом, и слава их подвигов далеко была распространена и привлекательна. Иным монастырям, как и частным общинным хозяйствам, не счастливило, и они, как скоро и свободно основывались, также быстро и исчезали (как, например, после смутного времени из 35 митрополичьих монастырей досталось патриархам только 13).

При таких неудачах поклонялся народ и золотому тельцу: приставал по призыву на землях сильных и богатых людей и также слободами, т. е. свободными поселениями на известных условиях и на сроки. Входил с этими людьми в соглашение вольный народ охотливее там, где мирному земледельческому труду задавалась невозможная пахарю задача обороны от диких насельников -- аборигенов тех стран, или от искавших морских богатств богатых иноземцев. Богатые люди брали на себя обязанность и выговаривали в грамотах право строить остроги, снабжать их огненным боем и ратными людьми. И было из чего хлопотать: лесные места давали много выгод. Таковы, судя по исчислению грамот первых московских князей, бобровые гоны, перевесла, путики, сенные наволоки, полешие леса, тони и ловища по рекам и речкам, а на этих местах заводи, пески с падучими руками, стережень, устье с езами, тонями, исадами. Еще сам "Господин Великий Новгород" прилагал к этому заботу на приморских берегах Белого моря и на острову Соловецком, укрепляя их на случай нападения "каенских немцев" (т. е. датчан). Такими же деревянными крепостями и каменными стенами защищали свои остроги и монастыри богатые строители из новгородских владык и бояр во главе с посадницею Марфою Борецкою, а следом за ними и московские цари. В особенности прославились на этом поприще знатные купцы и именитые люди. Строгоновы -- одни из наиболее видных и замечательных деятелей и уроженцев севера, фамилия которых сделалась историческою.

Предок Строгоновых, Аника, вышел из Новгорода и в лесах по реке Вычегде расчистил место у соляных источников. Для разработки их он принимал охочих вольных людей и первый открыл с торговыми целями путь за Уральские горы на Обь. Сыновья его, Яков и Григорий, получившие от отца богатое наследство, заручились от московского царя Ивана Грозного после многих личных бесед с ним жалованными грамотами на пустые места по Каме и Чусовой до вершин реки этой. При таких льготах Строгановы в 1585 году успели соорудить городок близ устья Чусовой, а через 10 лет после того несколько острогов по берегам той же реки и по реке Сылве. Когда братья увлеклись сибирским торгом и хорошо ознакомились с делами и землями владетельного князя Кучума, они наняли казачью вольницу с Волги под начальством атамана Ермака Тимофеевича в числе 840 человек. Изготовив для них запасы и нагрузив ими лодки, Строгановы отправили удальцов за Камень с легкими пушками, с самопальными пищалями и содействовали совершению великого события -- приобретения Сибирского царства и громадной земля, богатой рудами и непочатыми плодоносными пустошами среди лесов, до нашего времени изобилующих самым разнообразным пушным зверем.

Меньшая слава и не столь громадные материальные результаты подвигов выпали на долю тех уроженцев и деятелей севера, которые преследовали скромные цели и не владели могущественною силою денежных капиталов, однако исполняли свое предопределение при помощи умственных и нравственных капиталов. (...)

Дионисий Вологодский, устремивший свою проповедь в самую глушь дремучих лесов и основавший монастыри, до сих пор сохранившие характерное имя глушицких, тотчас и покидал избранное место, как только миссии его среди язычников мешало многолюдство пришельцев из русских людей. Герман Соловецкий, избравший для своих подвигов необитаемые Соловецкие острова, и подвизавшийся там вместе с Савватием, во второй раз вернулся сюда после первой неудачи, указав тем на важность места для апостольских подвигов преподобному Зосиме -- уроженцу села Толвуя (близ озера Онеги). Уроженец двинский Антоний основал монастырь при озерах и на притоке Двины реке Сие, вологжанин Александр Куштский -- близ Кубенского озера, вологжанин Феодосий -- Спасо-Суморинский монастырь близ Тотьмы, Дмитрий Прилуцкий поставил обитель в диком лесу "на многих путях из Вологды на север" и т. д. Но самым важным из таких деятелей является иной уроженец севера, сын причетника соборной церкви г. Великого Устюга Стефан, прозванный Храпом, епископ пермский.

Он дома выучился зырянскому языку и с ранних лет церковной грамоте, но, чтобы окончательно приготовить себя к задуманному им высокому подвигу, ушел в Ростов и долго жил там в Богословском монастыре, славившемся библиотекой. Здесь он изучал греческий язык и, приготовив себя к званию народного учителя, взял благословение от коломенского епископа Герасима и княжеские грамоты для безопасности и пошел на проповедь в Пермь, к зырянам. Он изобрел для них новые особенные буквы (числом 24) и перевел на зырянский язык главные церковные книги. Он построил церковь близ устья реки Выми, впадающей в Яренгском уезде Вологодской губернии в Вычегду, и здесь начал проповедовать Христово учение, встречая сначала изумление дикарей, а вскоре сопротивление их, в особенности волхвов. Один из них, по имени Пама, решился защищать перед св. Стефаном свою веру и вступил в состязание. Пама вызвался пройти невредимым сквозь огонь и воду, предлагая, чтобы и Стефан сделал то же. "Я не повелеваю стихиями,-- отвечал святой,-- но бог христианский велик: иду вместе с тобою". Пама, однако, отказался от испытания и тем довершил торжество истинной веры. Св. Стефан начал действовать решительно: бросал в огонь священные дарственные богам звериные шкуры и тонкие полотняные пелены, идолов сокрушал. Для наибольших успехов проповеди завел он училища, где и знакомил зырянских молодых людей с тайнами и чином священнического служения, и посвящал их в иереи, когда в 1383 году вернулся из Москвы епископом пермским. Возвратясь в землю, им просвещенную, св. Стефан не уставал благодетельствовать: во время голода покупал и доставлял хлеб из Устюга и Вологды, ездил в Новгород ходатайствовать у веча о разных поземельных и хозяйственных льготах для зырян. Народным покровителем и заступником оставался он до самой смерти, приключившейся с ним в 1396 году в Москве, куда он и на этот раз прибыл ради церковных и народных нужд.

Когда при царе Алексее произведено исправление книг, вызвавшее громадное недовольство и сопротивленне, когда над упорными и несогласными начались казни, преследования и ссылка, а приверженцы "древнего благочестия" стали спасаться бегством -- северным дремучим лесам довелось сослужить народу новую службу. Самые отдаленные из них, самые глухие и недоступные сюземы избраны были спасавшимися от преследований как надежные притоны и оплоты. Все погодились и все стали оживляться людским трудом, особенно чернораменные, салавирские, поломские, керженские, топозерские, печорские, дорогучинские, ветлужские, гнилицкие и др. Сюземы олонецкие, архангельские и вологодские были признаны между прочими наиболее удобными и безопасными. Они одни из первых стали наполняться новыми отдельными хозяйствами под именем скитов. Число их стало быстро возрастать в особенности после десятилетней осады Соловецкого монастыря, когда десяткам мятежных монахов удалось спастись от московских ратных людей, осаждавших монастырь. Унылый звон молитвенных колоколов, тупые звуки чугунных бил раздались даже в таких местах за непролазными болотами, куда добрая воля, избирающая удобное для житья место, никогда не привела бы живых людей. Где не блуждали потерявшие свои пути лесные охотники, каковы острова северных озер (Топозера, Онеги, Выга и др.), там выстраивались двухэтажные дома и неизбежные при них часовни и молитвенные избы. "В великих болотах и топях, где и пешему ходить с нуждою: сыскивать никак невозможно",-- отписывали по начальствам те особые команды сыщиков, которые назначены были и разосланы по всем лесистым местностям "для сысков раскольников". Многие скиты были ими разрушены, сожжены до основания, и лопаты забросали потом место, где жили и молились по старым книгам сбегавшиеся из самых отдаленных стран люди. Много скитов предалось самосожжению и между ними большой монастырь (Палеостровский), когда преследователи вели правильные осады и высиживали непокорных голодом и жаждою, осажденные же предпочитали смерть в огне мучениям в оковах и тюрьмах. Много скитов рухнуло и разметано бурей после того, как отшельники, при неблагоприятных местных условиях климата, крайней удаленности и без путей сообщения, изнывали от голода и костоломной болезни сырых северных стран -- цинги. Некоторым скитам удалось устоять на счастливо выбранных местах и превратиться в людные, хорошо обеспеченные селения там, где попадала коса на камень и останавливались поиски самых смелых и настойчивых сыщиков. Иным удалось прислужиться властям (как знаменитым скитам выгорецким) и добиться льгот другим -- откупиться деньгами и подарками, третьим -- в недосягаемых трущобах достояться до того, что бессильные власти принуждены были признать их права на существование и лишь переименовали из скитов в селения (как сделали со скитом Великопоженским близ Печоры и многими другими).

Счастливее всех был тот скит, который на реке Выге основал убежавший из ближайшего села Шунги причетник Данило Филиппов Викулин,-- скит, сделавшийся впоследствии крупным религиозным центром, главным и основным гнездом беспоповщины, затмившим славу и Стародубья с Веткой, и Иргиза, и Керженца. Как и все другие раскольничьи общины, руководимые умелыми руками опытных хозяев, Выг привлек к себе сразу 49 человек недовольных и невдолге довел число жильцов до 150. Через 7 или 8 лет в Даниловском скиту стало тесно. С 1703 года скит начал разбиваться на множество отдельных, среди которых один (на реке Лексе) мог выстроиться исключительно для одиноких женщин и стал многолюдным женским общежительным монастырем. Когда скитникам удалось прислужиться великому хозяину Русской земли Петру I (при основании в тех местах железных заводов), возрастание скитов населением еще более усилилось. Средства были настолько значительны, что Выгорецкий монастырь в половине XVIII столетия имел на своем иждивении до 2 тысяч человек мужеского пола и до 3 тысяч женского. Богатые иконостасы, блиставшие серебром и золотом и старинного пошиба образами, стройное столповое пение согласных хоров, чинные ряды старцев с седыми бородами по чресла, в старинных монашеских куфтырях и пелеринах, с лестовицами в руках для учета молитв и с подножными ковриками для частых земных метаний, при гробовом молчании в ярко-освещенной восковыми свечами моленной -- все это производило столь очаровательное впечатление на простые души захожих и заезжих людей, что не устаивал никто из удостоившихся посмотреть и послушать, посравнить и поразмыслить. Велика казалась разница здесь с поповскими службами по селам и погостам. Насколько действительна была сила внешнего привлечения, настолько же была деятельна и всемогуща власть внутреннего порядка хозяйств и общежительного благоустройства для укрепления в общине тех, кто поддался и возымел желание соединить свои труды с прочими скитскими трудниками. Основные порядки были похожи на те, которыми руководится всякая земледельческая и хозяйственная община, но на этот раз устроил все дело и руководил всем такой "большак", как Данило Викулин, имя которого сделалось знаменитым во всем громадном старообрядческом мире. Он и в самом деле принадлежит к замечательным деятелям, как один из образцовых хозяев северных стран. (...)

В этом смысле старообрядческие общины несли государству несомненные выгоды и отправляли полезную службу. К сожалению, эта сторона колонизаторской деятельности скитов своевременно не была замечена и понята теми, от которых зависела дальнейшая жизнь и деятельность трезвых и трудолюбивых странноприимцев. Вагорецкие скиты были уничтожены. Из филипповского учения, вообще довольно мрачного в соответствие влияниям и впечатлениям суровой природы и жизни в постоянной боязни преследований и наказаний, выродились новые толки. Они обнаружили более мрачные оттенки и представили собою самое глубокое невежество, напомнившее времена первобытных диких народов, сумевшее проклясть все святое в действующем и живущем мире. Между прочими народилось учение странников или скрытников, провозгласившее наступление на земле царствования антихриста, но уже не мысленного, а чувственного. Новое учение потребовало уже совершенного отчуждения от мира и людей и бегства в пустыню. Непролазные дебри дремучих лесов указаны были как места самые угодные богу и как обязательные храмы для молитвы. Молитва должна возноситься так, чтобы ни один посторонний и чужой глаз не дерзал ее оскорблять. Понадобилось новое крещение для очищения от мирской скверны, перемена имени, особенный способ поклонения богу и особенные молитвы, полное и совершенное отречение от мира и выход из него в леса и подполья на всю жизнь. Эта лесная вера, родившаяся в лесах пошехонских, быстро усвоилась в вологодских и в настоящее время дошла уже до олонецкого Каргополя и исключительно принадлежит одним глухим северным лесам, на которых остановился настоящий рассказ наш.

В этих лесах, при каких бы условиях быта ни устраивалась жизнь русских людей -- земледелие непременно остается главным основанием и самым существенным условием. Ради него явились сюда люди и затратили все запасы сил, несмотря на то, что только ячмень один является благодарным к труду и выносливым хлебным злаком, да рожь, как подспорье, вырастающая в таком количестве, которое требует для полного пищевого обеспечения подвозов из далекой Вятской стороны. Благоприятно сложившиеся условия водяных путей по волоку с Лузы на Сухону в Ношульскую пристань и на Двину облегчает эту возможность для всего Поморья, как делает то же Печора, при содействии чердынских торговцев, для жителей мест, ближайших к Северному океану. Тем не менее для стран, удаленных от рек, для самых прибережий Двины и Печоры на времена полных неурожаев, усугубляемых неудачами и случайностями подвозов, излишков выпуска хлеба за границу из Архангельского порта и т. п., на северных жителях лежит тяжелое обязательство обращаться за пищевым довольствием к тому же лесу, который, как сказочное чудовище, со всех сторон охватил железным кольцом пришлых насельников севера. "Семьдесят семь полков (говорит местная загадка) готовы к битве в благоприятное для земледелия летнее и весеннее время. Осенью все враги повадились, а на зиму все-таки трое остались" (лиственные деревья потеряли листву, ель, сосна и вереск остались в уборе). К сосне и обращаются за помощью. Она и выручает.

После первого грома с сосны сдирают кору -- отделяют верхний слой, загрубелый от непогоды вместе со средним (лубом) и нижним (мезгой) и добираются таким образом до молодого и свежего древесного слоя -- заболони и блони. Его на горячих угольях сушат, чтобы удалить неприятный и горький смолистый запах. Когда она покраснеет, толкут в ступах или мелют на ручных жерновах, для того чтобы превратить в порошок. Это -- мука. Обыкновенно три четверти такой муки с одной четвертью ржаной идет на хлеб, который обыкновенным порядком ставят на ночь киснуть и утром пекут хлебы. Если ржаной мукой хозяйка поскупится, печеный хлеб делается пресным и в обоих случаях очень невкусным и достаточно вредным. Замечено, что от такого хлеба появляется в теле опухлость, в желудке частые и невыносимые колики. В таких случаях выпекают, на смену и для разнообразия, менее вредный, но также скверный хлеб из ячменной или ржаной соломы, смолотой на ручных жерновах вместе с рожью и пущенной в хлеб в трех частях на одну часть ржаной муки (лесные корелы других сортов и не знают).

Чтобы устранить от себя эти грустные и тяжелые последствия бесхлебья, которые ждут малейшей оплошки в труде и неудачи в работе, северный человек обязан напрягать умственные усилия больше и чаще, чем в каких-либо других странах России. И, скованный мертвым железным кольцом сырых и холодных лесов, опять-таки в них же самих находит и выход и подспорье. Топор -- по пословице -- его обувает, одевает и кормит.

Из-за липовых лык, которые идут в лаптях на обувь, северная бедность успела выдумать еще сверх того сапоги из бересты и босовики из того же материала, употребляемые, однако, только по праздникам. Из бересты -- и фляги, и солонки, и детские игрушки, и пастуший рожок, и свисток для рябчиков, который, если смочить водой, дает птичий голос. Из бересты -- лошадиные седла и вожжи, и тот классический кошель для носки пищи на полевые работы летом и на лесные зимой, который не пропускает воды, не гниет от дождя и сохраняет хлеб от морозов. Из бересты и книга, когда "письменному" грамотею ни за какие деньги нельзя достать в лесных трущобах писчей бумаги.

В поделках из лесу исконный исторический плотник не только сам дошел до артистических совершенств (сбивая для морских и речных судов лекалы по чертежам, сделанным прямо на снегу палкой), но выучил этой науке и инородцев. В корельской деревне Подужемье (около Кеми) живут лучшие, прославившиеся по целому поморскому краю строители стройных и ходких морских судов. И затем по всем главным рекам и по их притокам, на случай нужды, всегда большие запасы мастеров и их готовые услуги шить древесными кореньями разные роды и виды судов и лодок: от осиновых душегубок до благонадежных в морских прибережных плаваниях так называемых холмогорских карбасов. Древнее новгородское поселение -- село Емецкое на Двине -- пользуется в этом деле особенною известностью.

Замечательный человек, получивший право на историческую известность, холмогорский посадский человек Осип Баженин в 1671 году купил брошенную мельницу близ Холмогор, в селе Вавчуге и перестроил ее в пильную "без заморских мастеров по немецкому образцу". В 1693 году Великий Строитель земли русской, в первое свое посещение Белого моря, самолично осмотрел ее и внушил владельцу мысль основать тут же корабельную верфь. В том же году Баженин начал строить корабль, за изготовлением которого Петр I с особенным вниманием, требуя частых отписок и извещений, следил все время, пока жил в Москве. Весною 1694 года с вавчужской верфи спущен был первый русский корабль с первым русским коммерческим флагом. Под именем "Св. Петр" он был отправлен в Голландию с грузом русского железа. Баженин стал, таким образом, основателем и строителем первого русского коммерческого флота, когда ни одной казенной верфи еще не было. Следом за этим кораблем в Вавчуге продолжали строить новые военные и коммерческие корабли, гукоры и гальоты, а в 1702 году вновь прибыл в Вавчугу сам Петр I, в третье и последнее посещение севера, и сам спустил здесь два новых фрегата. Баженин получал заказы от иностранцев и много судов русской постройки отправил на службу всемирной торговле, построенными лучше и дешевле, чем на верфи Никиты Крылова, находившейся в 5 верстах от Архангельска на месте, называемом Бык. По примеру и с легкой руки Баженина на том же поприще судовых строителей прославились многие, но между ними наиболее прочих стал известным далеко в Европе другой уроженец севера, крестьянин Архангельского уезда Алексей Иванович Попов, основатель известного впоследствии торгового дома купцов Поповых. Заграничную известность получил он доставкою в Амстердам на собственном корабле разных товаров и необыкновенно добросовестным исполнением для голландского купечества разных судов, которые строил ему крестьянин Кочнев, умевший с достоинствами прочной постройки соединять красоту отделки. В торговых делах А. И. Попов заслужил такое доверие, что голландцы и гамбургцы возложили на него исполнение своих комиссионных дел, а московское купечество избрало в звание члена коммерц-коллегии. Его практические сведения, в особенности редкий ум, до сих пор восхваляются в воспоминаниях туземцев, несмотря на то что А. И. Попов умер, после шестинедельной болезни, еще в 1805 году. Сын его Василий Алексеевич в следующем году был уже в состоянии исполнить правительственное поручение доставки хлеба для наших войск, находившихся в Пруссии, и в 1818 году взять подряд у датского правительства для снабжения хлебом Норвегии. Этот Попов избран был уже 34 гамбургскими, амстердамскими и лондонскими страховыми обществами в поверенные их по аварейным и страховым делам.

Воскресенский собор в Коле деревянный, построенный в 1684 году и сгоревший в 1854 году, увенчанный восемнадцатью главами, вместе с такою же многоглавою (о 23 главах) церковью в Кижском погосте (Олонецкой губернии), с церковью в с. Нюхче (на Белом море) служат достаточным доказательством, насколько смелы, самостоятельны и изобретательны были архитектурные замыслы доморощенных строителей. Не говорим о прочности, потому что, подвергаясь случайным бедствиям пожаров, эти замысловатые деревянные сооружения успевали выстаивать по двести лет, мало изменяясь. Деревянный дом в Сольвычегодске знаменитых богачей Строгоновых выстоял 233 года (построен в 1565, разобран в 1798 году) "в совершенном порядке, то есть ни в которую сторону не покривился".

Предоставленные самим себе и добровольно отдавшиеся руководству своих большаков и общинных приемов и правил, северные лесовики поспевают и на другие дела, не выходя из заколдованного круга, намеченного могущественными лесами. (...)

Следуя примеру инородцев и не устаивая перед соблазнами богатств, охотно предлагаемых почти даром лесами, наши северные люди в нужное время делаются такими же звероловами и птицеловами, ходят лесовать каждый год два раза: с окончанием полевых работ до глубокой зимы, а потом опять "по насту", то есть в конце зимы. На полянах становятся станом, но по лесам кочуют по звериным следам и тропам. Однако к охоте русские люди применили новые орудия и остроумные снасти. Вместо луков со стрелами пущены в дело винтовки, приготовляемые своими руками из своего железа, добываемого в ржавых лесных болотах. Вместо мертвых петель и пастей, ищущих зазевавшегося и случайного дурака зверя, русские промышленники приспособили ставки и всякие другие снасти, от которых редко уходит теперь самый чуткий и осторожный зверь. Охота на зверей и ловля птиц -- столь же древние подспорные промыслы русского народа, как и само земледелие, и по обилию лесов не во многом ему уступают. Птиц и зверей в лесах и степях было такое обилие, что соболей -- по пословице -- били бабы коромыслами, а, по сказаниям очевидцев и современников, зверей убивали только для шкуры, бросая мясо; коз истребляли тысячами; от обилия рыбы обрывались сети, бобры водились во всех реках, весною мальчики наполняли птичьими яйцами целые лодки и т. д. От юго-западного угла у Карпатских гор до северо-восточного у Уральских, на всем громадном пространстве лесистой Руси ловецкие промыслы производились в самых широких размерах: на бобровых гонах, на птичьих садбищах и звериных ловищах по ловчим путям, сетями к перевеслами, клетками и тенетами. По словам былины о Вольге Святославиче:


Вили веревочки шелковые,

Становили их в темном лесу.

Становили их по сырой земле

И ловили лисиц и куниц,

Диких зверей и черных соболей,

Больших поскакучих заюшек,

Малых горностаюшек.

Вили силушки шелковые,

Становили на темный лес,

На самый лес, на самый верх;

Ловили гусей, лебедей, ясных соколов

И малую птицу пташицу.

Туры, олени постреливали.


Во главе народа, кормившегося промыслом, стали сами князья, превратившие охоту в серьезное занятие и приятную забаву. На двух крайних рубежах нашей истории, отдаленных один от другого на шестьсот лет, стоят два охотника князя -- один из симпатичных представителей владетельного рода, киевский князь Владимир Мономах и московский царь Алексей Михайлович.

Первый сам говорит про себя: "Тура два метали мя на розех с конем, олень мя один бол и два лоси: один ногами топтал, а другой рогами бил; вепрь ми на бедре мяч отъял, медведь ми у колена подклада укусил, лютый зверь (т. е. волк) скочил ко мне на бедры и коня со мною поверже". Царь Алексей Михайлович заповедал для своих государевых потех подмосковный хвойный лес, который до сих пор носит прозвание Сокольников; наблюдатели за царской охотою считались, под именем сокольничьих, придворными чинами; охотничьи правила узаконены особым наказом "сокольничьего пути", в котором сохранились собственноручные исправления и пометки царя Алексея. Был он "ловец добр, хоробор, николи же ко вепреви и ни ко медведева не ждаше слуг своих, а быша ему помогли, скоро сам убиваше всякий зверь, тем же и прослыл бяшет по всей земле".

В древней Руси, когда порох еще не был изобретен и затем, изобретенный и вывезенный в Москву, был еще для забав и потех дорог и недоступен самым богатым,-- для охоты служили ловчие птицы из породы хищных: ястреба и их родичи -- чернопепельного цвета обыкновенный сокол и сокол белого цвета, называвшийся кречетом. Они входили в число податей с народа, для них устраивались особые сборные места ("садбища"), и в числе военной добычи эти птицы считались приятным приобретением. Ловля ловчих птиц особенно была выгодна, потому что цена на них стояла высокая; сокольи гнезда принадлежали владельцу леса и ограждены были законом (славились ястреба вологодские, кречеты белозерские; Ивану Ластке велено было от Грозного царя ловить и сберегать этих птиц на Печоре). Ловли передавались по завещанию, ловчие остались вольными слугами, и жители тех мест, куда они приходили на ловлю, обязывались содержать их бесплатно, "занеже люди те надобны" -- как выражается грамота Ивана Калиты. А ходили по отхожим лесам и сокольники, и бобровники, псари и тетеревники, ловцы лебединые, заячьи и гоголиные.

Эти ловчие обучали искусству ловли непривычную к людям и домашней жизни птицу тем, что сажали ее в темное место, истощали ее силы, томили и изнуряли голодом, потом давали корм, выносили и мало-помалу приучали преследовать ту или другую породу дичи, на охоте сокола спускали с руки. Он бил птицу на лету, для чего сперва подтекал под нее, взгонял ее, потом сам выныривал позади вверх и внезапно ударял в птицу стрелой под левое крыло, всаживая большой отлетный коготь, и порол ее, словно ножом. Птица падала, сокол опускался на нее, перерезал горло и пил кровь. Ястреб птицу щиплет где ни попало, а кречет никогда не берет добычи с земли, не хватает ее и на полете. За это и за то, что он бьет сверху,-- кречет считается самою ценною из всех ловчих птиц.

Бегая легким способом по лесным сугробам на лыжах, северные русские успели изобрести и иные способы пользоваться лесными богатствами, о присутствии которых лесные инородцы еще до сих пор не подозревают. Если все эти способы первобытны и самым решительным образом ведут на полное истребление лесов, тем не менее ими занято такое множество рук и сыто столько желудков, что нельзя пройти мимо них, не сказавши ни слова. В этом отношении особенная услуга оказывается сосною -- самым господствующим деревом наших северных глухих лесов.

В начале весны, когда дерево начинает наполняться свежими соками, какой-нибудь шенкургский "ваган" сдирает кору до корня от того места, сколько позволит рост и достанет рука с топором. А так как крупные деревья повывелись, стало жаль остальных, то с мелких деревьев дерут кору с головы до пят, то есть с того места, где начинаются ветви, и до самых корней. Оставляется на створе ремень из коры только с северной стороны, от которой всегда ожидает тамошний человек всяких бед для себя. На этот раз север подсушит засоченное дерево -- и весь труд пропал, незачем было и промокать до последней нитки на мокрых весенних прогалинах. "Засочка" кончается, когда кончаются взятые из дома съестные припасы и стало ломить плечи и спину. Ваган кладет свое клеймо. И еще не родился в тех местах тот человек, который смел бы не уважить чужой заметки, дерзнул был очищать чужой путик с надавленными рябчиками и куропатками, даже прикоснуться к той веревке, на которой нанизываются беличьи шкурки, забытые или оставленные до благоприятного случая в лесной кушне. Оставят там лодку и при ней шест -- значит, чужая и нужная, проходи мимо. Подле одной такой лодки с сетями стояло весло, и незнающий человек захотел на него облокотиться -- все прочие бросились его удерживать и все уверяли с клятвою, что примешь за это и грех и болезнь -- стрелье в бок. В одной избушке все охотники перемерли от цинги, не успевши донести до дома довольно богатого мехового промысла и разных мелких вещей. Одиночки проходили мимо, грелись в избе -- не трогали из оставленного ни пушинки и решились прийти сюда целой артелью. Она пересчитала все счетом до мелочи, оглядела со всех сторон и все изъяны и все, до последней крохи и шерстинки, доставила наследникам. Но довольно, чтобы не заговориться на этом свойстве северных русских людей, мимо которого, однако же, и пройти невозможно, к тому же, стало оно теперь мало-помалу становиться редким.

Засоченные деревья должны стоять на корню 2, 3 и 4 года, то есть чем дольше, тем прибыльнее, потому что каждый год заливаются новой серой, которая спускается из-под коры вниз по осочке и тут засыхает. В таком готовом состоянии деревья отрубаются от ветвей и корней и свозятся на место, называемое майданом. Здесь просмолившиеся чурки раскалывают и расщепляют на поленья, называемые смольем, которые и складывают в костры. Между тем готова яма около четырех аршин глубиною, и на дне ее стоит деревянный плотный ларь или дщан вышиной в полтора аршина. На края его плотно настилаются толстые доски, а посередине их вырубается круглое отверстие, к которому набрасывают и утаптывают покато землю и застилают сырой еловой корой, чтобы предохранить смолу от утечки. Когда эта застилка получит форму беструбной воронки, среднее отверстие покрывают двумя или тремя нетолстыми чурочками, на которые кладут круглый камень. Коль скоро огонь при сгорании костра дойдет до его подошвы и сожжет чурочки, камень падает на отверстие, запирает его и, стало быть, не допускает огня в ларь. Костер смолы от 10 до 20 маховых сажен курится в земляной печке 5--7 дней. Простуженную в ларе смолу разливают в продолговатые бездонные бочки, самими же сделанные из той же сосны, но узаконенного начальством размера вместимости. Хотя в торговле у архангельского порта ямной смоле предпочитается печная, за то, что первая жиже, но она тем хороша, что доступна для сидки всякому желающему, всякому крайнему бедняку (особенно в артелях). Есть топор и лопата -- и довольно. Печная выкурка требует особенной печи, выгодной лишь там, где лес под руками, а ямы можно рыть на всяком месте, где удалось подсочить деревья.

"Гонка" дегтя, как и "сидка" смолы, обусловливается также весенним скоплением соков в березе, когда и снимается с деревьев береста. Собранная береста в количестве двух с половиной -- трех пудов набивается в кубы и от действия огня разлагается, а деготь выделяется в виде паров, которые охлаждаются в трубах, пропущенных сквозь холодильник, наполненный водой. Деготь вместе с водой стекает в корыто или ушаты через трубы, которые для дегтя делаются из листового железа (для смолы из сырой осины). Вода отстает от чистого дегтя, устаиваясь нанизу. Всплывший товар, столь пригодный для сапогов и колес, бывает самого лучшего качества. Его предпочитают всем другим сортам и в Рыбинске, и на Ростовской ярмарке, он уходит отсюда и в такую даль, какова нижняя Волга.

Сидкой смолы занимается почти все крестьянское население в бывших удельных имениях Шенкурского уезда (Архангельской губернии) в северной его части, называемой Троичиной. К тому и другому промыслу в тех и других местностях, конечно, приурочивается заветный артельный труд, без которого на севере ни рыбы, ни зверя, ни птицы не ловят, и даже на рубку в лесах бревен зимою по найму выходят такими же артелями (сплоченными для продовольствия себя съестными припасами).

В круговой поруке и в последовательном сцеплении одного с другим промысла примыкают к сейчас описанным столь же для них необходимые и в свою очередь от них независимые иные лесные промыслы. Между ними самые незамысловатые, но самые трудные -- рубка и сплав леса на места требований, особенно по Двине к Архангельску: здесь существуют лесопильные заводы, устроенные по новейшим образцам и указаниям технической науки. Распиленный лес в досках и брусьях издавна уже грузится на корабли и отправляется в такие дальние страны, как остров Мадера, и на надобности таких городов, как Севилья в Испании. Здесь работа идет с подряду. Работает ловкий парень на купеческое имя и на его деньги в качестве приказчика и наемщика. Выбирает он ту зимнюю.пору, когда у крестьян подошел хлеб и надобятся деньги на подати. При задатках наличными наем облегчается: идут задешево на сплавы обыкновенно в марте, на лесную рубку -- в декабре под предводительством этих же приказчиков, бойких на слова, умеющих, что называется, заговаривать зубы. По пояс в снегу на лесной рубке, по самые плечи в холодной воде на сшивке плотов на сплавах отправляют беднейшие из лесных жителей такие работы, которые по всей справедливости принадлежат к самым тяжелым и опасным для здоровья и жизни. На большом плоту, который так красиво плывет по широкой Двине, много принято горя и притом в два приема: первый раз, когда звонил топор и стонало дерево, порубаемое под корень, во второй раз, когда оно, будучи поставлено на берег и спущено на воду, не слушалось сплавщика, ныряло и врывалось в рыхлый берег, капризничало и упиралось. Натрудившему руки, плечи и спину приходилось отдыхать в наскоро слаженном шалаше и на лучший конец в угарной лесной избушке, прямо на полу и на сквозном ветру из выветрившихся щелей. Намокнувшим в воде и продрогнувшим на холодном ветре при сшивке плотов не всегда приводилось отогреваться в четырехстенном строении, а чаще всего на свежем воздухе у костра или в шалаше из хвороста и соломы на самом плоту -- один бок греется, другой стынет, а то и оба вместе продувает в одно и то же время. Без простудных болезней, без ревматизмов (называемых на севере "стрельем") сплавщики плотов домой не приходят. Этот, значит, отлежался: железные мускулы выдержали, другой провалялся в грязи и сырости и помер в соседней деревушке у сердобольной старушки-вдовы. Да и то еще не радость и далеко не веселье, что плот вышел на середину реки и несет от бед и напастей смоленые дегтярные бочки: может он навалить на берег или сесть на мель, надломиться и рассыпаться или застрять так, что не сдвинешь с места никаким способом. Ручных усилий недостаточно, выхаживали и на трубку (или ворот), и песни при этом пели, и много всяких песен пропели. Прибрежный край плота заело, береговой грунт "закусил" плот, один несчастный человек сорвался с вертлявого бревна и ушел под плот так, что его там и не сыскать, если не выплывет сам бездыханным трупом. Прибегали и к последней мере; рубили на речных берегах таловые прутья, вязали в пучки и затем с плеча и во все руки и несколько часов кряду наивно секли, как провинившегося преступника, непослушный и упрямый плот или судно.

От таких невзгод засоряются малые и большие реки, накопляются под водою те коряги и каржи, на которых, как на острых ножах или зубьях, разрезают бока и дно другие дорогие суда с ценным грузом, заедаются канаты, останавливаются новые плоты, самое русло рек заиливается и уровень воды понижается. Ни рыбы половить без того, чтоб не перервать или не потерять сети, ни плоты спустить, чтобы не ловить потом россыпь до изнеможения сил и истощения всякого человеческого терпения.

Вода привела нас к новому предмету промысла и торговли и продукту продовольствия, какова рыба. Немудрено было догадаться и подсмотреть, что одни приходят в реки на время, другие в них остаются круглый год, одни ищут теплой воды в верховьях рек в глуши дремучих лесов и, сделав указанное природой дело, возвращаются обратно в море. Непокидающие рек выбирают в них любимые места: либо бродят по раздолью и на свободе по руслам, либо ложатся на дно и кончают на время зимы свои передвижения. По рыбьим привычкам и способы ловли. Последние замечательны тем, что остаются такими же, как были в глубокую старину (исключений очень немного) с переменою лишь названий. Самый употребительный, вполне соответственный общинной форме быта, потребовавшей, чтобы, если земля -- достояние общее, то и вода должна быть таковою же,-- изстаринный ез или яз, который зовется по лесам Костромской губернии сежем, по Волге -- забойкой, перебойкой, заколом, на Урале -- по-татарски учугом, а в северных реках попросту и совсем по-русски забором, который представляет собою сплошной частокол или тын, забитый в речное дно, чтобы запереть ход рыбе и загнать ее в сети (морлы, нёрши, мережи и т. д.).

Как только славяне внедрялись в лесах, тотчас же заводили ловища и развешивали по деревьям перевесища, как делала это, по летописным свидетельствам, княгиня Ольга. Одновременно с этим поселявшиеся на озерах сначала и на реках потом заводили тони, строили езы и пускали в дело всякие рыболовные снаряды. Промыслы эти до сих пор в лесистой России, в местах, где дают богатую добычу, соперничают с земледелием и заставляют бросать соху или навсегда, или на то время, пока обеспечивают существование. При неблагоприятных для промысловых случайных условиях (как случилось, например, в 1854 и 1855 годах, когда англичане держали в блокаде берега Белого моря) лесные жители снова принимались за свое коренное занятие земледелием и увеличивали число запашек. Впрочем, во всяком случае, в здешних местах земледельческий труд является лишь побочным, подспорным занятием к главнейшим лесным ремеслам. Хотя они в северной половине лесной области находятся в самой первобытной форме и очень неразнообразны, тем не менее занимают наибольшее количество рабочих сил. Здесь мы встречаем лишь только рубку и сплав леса, сидку дегтя и гонку смолы да судостроение (вплоть до верховьев Северной Двины). К югу от места слияния Юга и Сухоны лесные промыслы начинают разнообразиться: приготовляют деревянную посуду на крестьянскую руку и различные экипажи (около Красноборска из черемуховых корней плетут шарабаны, около Вологды делают сани). В значительной степени распространено тканье рогож и плетение кузовов из бересты. К лесным изделиям являются подспорьем ручные ремесла: плетение кружев, тканье холста и полотен, обделка щетины и проч. И чем далее к югу, тем лесные промыслы наиболее разнообразятся, достигая полнейшего развития в лесах Вятской и Костромской губерний и в ближайших к берегам Волги.

Рассказами о трудовой жизни северных лесных жителей мы дошли до тех печальных проявлений ее, которые требуют от рабочих чрезмерных жертв, крайнего напряжения сил без награды и физического труда в самых грубых формах его. За северным человеком во всяком случае остаются еще преимущества, зависящие от его житейского положения среди враждебных сил природы, требующих с его стороны постоянной бдительности, готовности на ежечасный отпор и неустанную борьбу. Жизнь среди повседневных опасностей должна была развить в его уме изворотливость и впечатлительность, в его характере -- находчивость, терпение и смелость. Таков он и есть там, где опасность прямо перед глазами и удачи не часто утешают его в начинаниях.

В Поморье каждая женщина с такою же решительностью ходит по зыбкой тундре, с какою пускается в опасное море на утлых и мелких судах. Дома, по причине долговременного отсутствия мужей на промыслы, северные женщины такие же опытные уставщицы домашних порядков и обеспеченной жизни, как мужья неутомимые работники на опасных морских промыслах. Находясь постоянно в ответе на мужских делах и обязанностях, женщины выработались настолько в образцовый тип, что он заслуживает полного уважения и возбуждает удивление. Наблюдая за их находчивостью в трудных обстоятельствах общественной и семейной жизни, так мудрено сложившихся в том краю, становится понятно явление такой представительницы северной женщины, каким рисуется нам намеченный летописными сказаниями образ вдовы новгородского посадника Исака Борецкого -- Марфы. Вырастающие в руках таких матерей такие богатыри труда и терпения, какими являются кемские и мезенские поморы, говорят с избытком много о высоких добродетелях поморской женщины. Мы не забудем и того, что в умственном движении, возбужденном расколом, северной женщине принадлежит очень видное место и без ее сочувствия и деятельной подмоги, наверное, не было бы сделано пропагандою столь счастливых и быстрых успехов. Имена очень многих из них занесены в сказания раскольничьих писателей со ссылкою на очевидные факты их поучительной деятельности. Суровость климата, заставляющая подолгу сидеть в теплых избах, проводить большую часть времени у домашнего очага, развила семейную жизнь с ее неразлучными спутниками. Надобность сокращать время обменом мыслей и знаний вызвала в том краю уменье сберегать предания, выучила дорожить стихотворной стариной и проч. Женщины-- преимущественные хранительницы этих драгоценностей и передатчицы в чужие руки, которым здесь издавна наиболее счастливит.

Рассказывать об отваге и смелости приморских жителей, присущей всем населяющим берега морей и больших озер, мы считаем излишним. Приключение с помором Хилковым и его товарищами стоит того, чтобы остановиться и упомянуть о нем теперь к слову. Втроем они сумели прожить на одном из островов группы Шпицбергена шесть лет и три месяца, будучи оставлены там с тем запасом провизии, который могли принести на себе. Мерзлой рыбой и ложечной травой, которую умели отыскивать под снегом, они оборонились от первого и страшного врага -- цинги (умер только один). От голода спасались мясом диких оленей, птицы и рыбы -- линявшую птицу били палками, рыбу ловили простым мешком. Заряды жалели и берегли на оленей. Найдя на берегу доску с гвоздями (обломок корабля) и большой железный крюк, выковали из него голышом-камнем на другом голыше молоток, потом на том же гранитном камне этим молотком из гвоздей сделали копья. Их насадили на палку и укрепили ремнями -- стала рогатина. С ней и воевали с белыми медведями, когда эти приходили гнать их с острова. Огонь для пищи и угревы вырубали огнивом на трут и разводили из леса-плавика, обыкновенно выбрасываемого морскими волнами. Когда истлела и измызгалась обувь, стали выделывать меха и кожу убитых стрелами зверей и сшивать жилами убитых ими диких оленей. Шили они и платье, шили и сапоги при помощи рыбьих костей. Надоело есть вареное и жареное мясо -- стали коптить и солить: соль выжаривали из морской воды на сковородке. Нашли коску, вырубили крепкие и гибкие еловые сучья -- стались самострелы на песцов и лисиц. С ними начали охотиться, приманивая этих зверьков выложенным на крышу избушки мясом. Избушку нашли готовую -- ее только починили и замшили свежим мохом; нашли (...) и ключевую воду, во множестве бившую повсюду между скалами. Вместо часов служила им плошка с салом, налитым ровно настолько, чтобы сгорало от полудня до полуночи. Стало протекать сало -- самодельную из глины плошку обожгли. Спасло находчивых отшельников плывшее в Архангельск иностранное судно. Сюда привезли они весь свой промысел: 50 пудов оленьего жира, 200 оленьих лосин, 10 шкур белых медведей и очень много белых, черно-бурых и синих лисиц да за шесть лет рассказов на целые полгода.

Между различными влияниями на характер жителей, конечно, сильно влияние окружающей их природы. На севере менее заметные резкие переходы времен года, конечно, не остались без громадного влияния как на характер людей, так и на образ их жизни, столь очевидный в нашей истории и в свойствах исторических деятелей. Хвойные леса несомненно оказали также свою заметную долю влияния на ту сосредоточенность, спокойствие до невозмутимости и решительность при первом серьезном требовании, какими вообще отличаются наши северные люди. Они стали здесь столь же неприхотливыми и умеренными, как и самые деревья. Мы уже видели весьма разнообразные формы возродившейся и развившейся здесь промышленной деятельности, для которой впереди еще много успехов. В убеждениях и верованиях замечается до некоторой степени отсутствие идеализма и поэзии и господство сухого практического направления, далекого от всего не относящегося к обыденной жизни. Даже напев народных песен у лесных русских не имеет той прелести и не богат той гармонией, какими отличаются, например, волжские. Северные песни монотонны, печальны, строги. В этом у северного человека, у великоросса, положительная разница с южноруссами и малороссами. У коренных жителей лесов, у инородцев нашего севера, указанные черты обнаруживались в самых крайних проявлениях. В религии у них на первом плане обряд и жертвы. Жертва -- домашние животные (больше корова), лепешки и проч. Место жертвоприношений: лес и в нем святые места (...): скалы, овраги, озера, болота, куда ходят молиться.

Влияние старообрядства, вообще действовавшего с большею смелостью и успехом на всех окраинах Великороссии, наиболее сильно выразилось именно здесь. Сюда устремилось самопроизвольное переселение противников церковного исправления и направлена была ссылка самим правительством самых главных руководителей всего дела: епископа коломенского Павла, протопопа Аввакума, попа Лазаря, дьякона Феодора и других. Вооруженное десятилетнее сопротивление Соловецкого монастыря, самосожжение заключенных в монастыре Палеостровском, сожжение живыми на костре пятерых в Пустозерске были слишком крупными явлениями, которые произвели сильное впечатление на массу, и до сих пор рассказы о них живо сохраняются в народной памяти. В Выгорецких скитах, быстрое возрастание которых также не могло не повлиять на народ в пользу старообрядства, один из братьев Денисовых (Семен), происходивших из захудалого рода новгородских князей Мышецких, посвятил свою жизнь написанию и распространению сочинений в пользу своего дела. Сочинения эти, вместе с поучительными посланиями Аввакума и его союзников, распространились в народе в огромном числе списков. Для этой цели приспособлена была в одном из Выговских скитов (Лексинском) целая мастерская из девиц, искусных переписчиц. Здесь же составлено подробное описание Выгорецкого общежительства (Иваном Филипповым) и также распространено было в большом количестве списков. Установившееся на твердых основаниях учение беспоповщины в то же время потребовало уставщиков и толковников, приготовлением которых и занялись с ревностью уединенные скиты. Самообразование наиболее грамотных в том же направлении, предполагавшем известного рода нравственные и материальные выгоды, также имело надлежащее место в подспорье Даниловскому, Топозерскому и другим скитам. Семена падали на восприимчивую почву. Стремление к грамотности и чтению священных книг было сильно развито не только в старообрядцах, но и в среде православных. Известно, что до архимандрита Димитрия (в тридцатых годах нынешнего столетия) вся клиросная и "псаломническая служба в Соловках отправлялась не монахами, а теми штатными служителями, которые обязательно исправляли монастырские работы и поступали в монастырь из поморских крестьян. Димитрий первый стал образовывать чтецов и певцов из монашествующей братии. Уходившие из монастыря служители уносили (...) возбужденную жажду к чтению цветников, миней. И дома продолжали они списывать и переписывать самые разнообразные выборки из священных и апокрифических книг. Долгие зимы, обязывавшие безвыходным житьем дома (...), немало способствовали этим занятиям, хотя возбужденный ум не останавливался ни перед какими препятствиями. Мы видели несколько и имели в своих руках два подаренных цветничка, писанные на бересте, переплетенной листами в настоящую книгу, полученные нами в самых удаленных от жильев и всяких дорог селениях, -- знак, что береста потребовалась в замену бумаги, которой нельзя было достать в то время, когда хотелось списывать. Мы не помним ни одного селения не только в Поморье, но и на Печоре, где бы нам не указали на таких людей, которые владели рукописями и писанными книгами в самом разнообразном количестве: ими наполнены были сундуки и большие короба. Все это полууставное письмо по времени принадлежало к прошлому веку и в очень нередких случаях к XVII веку. Имена и деятельность многих из таковых грамотеев и любителей сделались даже весьма известными и почтенными. Холмогорский мещанин Василий Крестинин и сын архангельского купца Александр Иванович Фомин были избраны корреспондентами Академии наук за свои полезные занятия литературой, учеными исследованиями, за ревностные занятия археологией и за разыскания различных древних актов (между прочим двинского летописца, списка кормчей). Фомин составил описание Белого моря и разных местных промыслов. Крестинин написал "Начертание истории города Холмогор", о двинском народе, о древних обитателях севера и проч. Оба они в тот год, когда по проекту их гениального земляка М. В. Ломоносова основывался первый русский университет в Москве, учредили по собственному побуждению и почину общество для исторических исследований с тремя другими архангельскими гражданами. Целью общества было собрание древних актов, на что богатый Фомин не жалел издержек, а Крестинин трудов среди всеобщего равнодушия со стороны начальства и среди преследований и препятствий со стороны чиновников. Академики Лепехин и Озерецковский, путешествовавшие в 1771 году, во многом обязаны были этим людям, никогда (что замечательно) не выезжавшим за пределы родной губернии. Конечно, жизнь в Архангельске этих самоучек наших ставила в нравственные условия несколько лучшие, чем тысячи других, им подобных. В Архангельске жило много иностранцев, привлекаемых сюда сколько жаждою корысти, столько же и потребностями высшими, в качестве мастеров, механиков и на заводы и даже ученых, желавших изучить новый и оригинальный народ, поставленный в столь же оригинальные условия быта. Известно, что занятия архангельских археологов тамошними чиновниками принимались за нечто противное религии, что их прозвали "фармазонами" именно за знакомство с иностранцами и довели их насмешками и преследованиями до того, что общество их принуждено было разрушиться и продолжать дальнейшую деятельность только в лице двоих. Конечно, эти двое не могли от иностранцев заимствовать любви и направления в трудах по русской археологии, тем не менее они могли в них встретить поддержку и известную долю поощрения -- именно то, чего, к сожалению, недоставало другим нашим самоучкам. Говорим "к сожалению" именно потому, что практический русский ум в тысячах наших самоучек выразился стремлениями к применению и уразумению наук положительных, каковы математика и механика. В Архангельске и около него для таких одаренных натур нашлось бы в это время много образцов и поучения, но в Архангельске же дарования их, без руководства и указаний, погибали бесследно и задаром. Одним удавалось изобретать какие-нибудь замысловатые и остроумные секретные замки, самодвигатели, часы, т. е. вещи, большею частью уже давно изобретенные, другим доставалась еще горшая участь и между прочим, когда очень часто преходилось попадать на мысль отыскания "вечного движения", впадать следом за тем в безнадежное мистическое или предметное умопомешательство. Требовалась счастливая звезда, решительный шаг, вдохновляемый незаурядным призванием и такою энергией в увлечении, какая достается на долю лишь гениальных натур, чтобы результаты являлись более благоприятными.

Такою натурою наделен был от природы один из земляков Крестининых и Фоминых, который точно так же погиб бы в печальном звании и положении недоразвившегося самоучки в ожидании какой-либо благоприятной случайности, если бы в этой натуре не было неудержимых порывов и решительности разорвать все препятствия и смело направиться к цели хотя бы на другой конец света. Энергия эта увенчала дальнейший успех его действий и в лице его высоко подняла значение русского простого человека, его ума и способностей, до тех пор признаваемых пригодными лишь на черные работы и мышечный труд. Для исполнения своего высокого призвания гениальный холмогорец Михайло Васильевич Ломоносов бежал с родины. Здесь в ревизских сказках, в графе о занятиях и роде жизни, числился он "в бегах", т. е. в неизвестной отлучке, даже и в то время, когда имя его как первого русского ученого известно было далеко за европейской нашей границей и плодотворная деятельность на пользу отчизны не знала устали и не находила конца и пределов в многообразных применениях и изобретениях.

На родине сведения о гениальном математике очень скудны. С величайшим трудом удалось товарищам по академии, Лепехину и Озерецковскому, доискаться до места его родины и вызнать несколько незначительных подробностей об его жизни в родной семье. Деревня Денисовка успела переименоваться в Болото, на месте дома Василия Дорофеева стоял дом дьячка. Не изменился лишь печальный вид его скудных родимых мест -- неизменного острова, расположенного между рукавами Двины, с одной стороны в виду старинных Холмогор, откуда еще не переведена была епископская кафедра, и с другой -- в виду Вавчуги, где в то время, когда рос Михаил Васильевич, находилась в полном разгаре деятельность Бажениных и еще жили свежими воспоминаниями о великом Преобразователе России. Скудная земля обязывала жителей отхожими промыслами, и в числе других и отца Ломоносова. Единственный сын его, Михайло, обязанный разделять труды семьи, тут получил первые уроки терпения и увидел первые примеры настойчивости в достижении целей и изобретательности. После домашней науки немудрено ему было добежать до Москвы в чужом китаечном полукафтане и с тремя рублями денег. Родина успела, однако ж, снабдить его всем, чем могла, в другом отношении: грамотность в среде населения была достаточно развита и тем более была обязательна для Ломоносова, что отец его придерживался раскола беспоповщины. Даровитого мальчика, обладавшего природною глубокою памятью, обучил и начаткам не иной кто, как той же Куростровской волости грамотный крестьянин Иван Шубной. Уже одной возможности читать книги достаточно было для шестнадцатилетнего Ломоносова, чтобы задумать неслыханное в тех местах дело -- совершенно безраздельно посвятить всю свою жизнь обучению себя и науке. А так как на родине была только одна и то кое-какая школа для духовных, то и оставался прямой выход -- покинуть родину и бежать в Москву по дороге, хорошо известной северным торговым и промышленным людям. Назад он на родину не возвратился: император Павел прислал в 1798 году указ, увольнявший семейство сестры Михаила Васильевича Головиной с потомством от подушного оклада и рекрутского набора "в уважение памяти и полезных знаний знаменитого профессора статского советника Ломоносова". Позднее (не в Холмогорах, а в Архангельске) поставлен был на гимназической площади памятник, но, к сожалению, классическая тога, лира и крылатый гений не достигают цели поучения и возбуждают в народе превратные понятия и забавные толкования.

Ломоносов бежал, по крайней случайности, в знаменательное для его родных мест время. Они стали быстро утрачивать свое прежнее значение и клониться к упадку. Гениальный Преобразователь государственной и экономической жизни России, вдохновлявший деяниями своими и давший направление всей жизни и деятельности Ломоносова, посетил три раза север именно для того, чтобы убедиться в исторической ошибке народа и для исправления ее дать народным стремлениям другое направление и указать новые пути. Лучший из них, на юг в плодородные черноземные степи, царю не удался, но зато новый путь на запад, обеспечивающий сближение с Европой посредством Балтийского моря, был прочно установлен великим хозяином еще при жизни. Петербург нанес сильный и верно рассчитанный удар Архангельску со всеми его ближними и дальними пригородами и волостями. В экономической жизни не только лесного севера, но и всей России произошел затем неожиданный и крупный переворот, который завершился последующими великими событиями: приобретением новороссийских степей и Черного моря. С этого времени упадок севера стал очевидным, и нынешнее печальное положение его едва ли уже исправимо. Мы в настоящем очерке именно потому и принуждены были дольше останавливаться на истории северного края, что существеннейший интерес народной жизни его теперь весь заключается в прошлом.

В прошлом народной жизни на севере -- приобретение на Христово и русское имя новых диких стран, лежавших до тех пор впусте и без пользы, оживление их благотворным земледельческим трудом, установление торговых сношений для обмена богатств, открытие удобных мест для сношений с иностранными государствами и в то же время, по скудости почвы, развитие промышленного духа и вместе с тем непрестанные передвижения в направлении на восток в расчете на приобретение лучших мест для земледелия и более выгодных для промысла. XV век в особенности замечателен по развитию на лесистом севере народной колонизации, дошедшей в следующем веке до своего апогея, когда обеспечению оседлости стали помогать различные благоприятные случайности и между прочим открытие иностранными кораблями входа в Северную Двину. В конце XVI века русские люди упрочились уже на далекой Печоре и ее левых притоках и пробили три пути за Уральский хребет, а вскоре перешли его уже не для временного обмена продуктами промыслов, а на вечное житье, "на пашню" в таких же земледельческих общинах. XVII век в этом отношении ознаменовался тем, что к свободным переселениям присоединило правительство вынужденные: за разные вины городских обитателей ссылали их в Сибирь целыми городами. С легкой руки Ивана Грозного, разорившего Новгород и переселившего из него лучших граждан, Борис Годунов из углицких горожан основал в Сибири Пелым-город, за покровительство ссыльным Романовым опустошил для той же цели Каргополь. Конец XVII века выражился для северного лесистого края новым наплывом свободных людей, побежавших от казни за приверженность к старому кресту и книге и за сопротивление властям. Край снова начал было оживляться и облюдел, однако, в таких лишь размерах, которые возможны были при постоянных тревогах и организованных преследованиях. Когда Петр I проложил дорогу на запад и хорошо успел обеспечить ее на первых же порах, а Сибирь в то же время стала вполне известною,-- движение на север окончательно остановилось и получило решительное направление на восток. Лесистый север, издревле игравший роль проходной дороги, сделался как бы сборным пунктом для выселенцев в иные страны и получил значение как бы передаточного места. Недремлющие силы могучей природы снова вступили в права. Стали зарастать проторенные дороги, и на возделанных людским трудом местностях начались те перемены вида и характера их, которые так любит природа. Там, где земледелец вызвал из елового леса пашню, укрепился смешанный лес; где он охранял луга, вырос березник; где засорил реки, понизил русла, увеличил через то размеры весенних разливов, там стали скопляться стоячие воды, образовались безнадежные болота и на лучший конец уремы, т. е. поемные леса или кустарники. Если и удалось людям значительно изменить физиономию лесистых мест -- осушить болота, переменить направление речных русл, измельчить озера и сократить их береговые очертания, даже многие совершенно уничтожить, -- тем не менее вступившая в свои права лесная природа затерла на лице земли не только одинокие людские жилья, но успела скрыть от любопытных глаз археологов людные города и воинствовавшие остроги. Если на остатках дворца петровских времен на кончезерских марциальных водах, принадлежащего царице Прасковье Федоровне, давно вырос лес, то может ли быть что-либо удивительного в том, когда целые ряды курганов в самых глухих трущобах характерно знаменуют покинутые жилья? Места многих летописных городов еще до сих пор с точностью не определены, а другие и совсем не отысканы. Иные города (Орлец, Чаронжа) едва приметны теперь по слабым признакам земляных валов, беспощадно размываемых дождями и весенними разливами. Другие превратились в жалкие села, как Кевроль и такое некогда знаменитое место, как Усть-Вымь, где была кафедра св. Стефана Пермского и куда сбиралась для молитвы и торговли вся Зырянская страна. Особенно пострадали от перелива населения с севера те города, которые сохранили своя места и имена до настоящего времени. (...) Помог также упадку лесного севера тот же пушной зверь, который, между прочим, служил приманкой в этих лесах: соболь ушел в Сибирь, где стал путеводителем к открытию новых стран. Уничтожение и ослабление в продуктах промысла, столь характерное на великорусском севере, обращало земледельцев снова к пашне, к чрезмерным и безнадежным трудам, а стало быть, и к последовательному выселению на новые и сытые места, "от нужи да от потугов не по силам", как привычно жаловались в старину.

На счет великорусского севера устроилась Сибирь, и выходцам отсюда привелось там (как устюжанину Ерофею Хабарову, покорителю Амура) заслужить даже историческую известность. Не говорим уже о том, что все старожилы сибирских городов считают свое происхождение из северных лесистых губерний, а все именитые купцы и торговцы -- несомненные выходцы из городов Вологодского края (Великого Устюга, Вологды, Усть-Ваги, Тотьмы и проч.). Такие переселения и до настоящего времени не теряют своего значения, особенно в виду того обстоятельства, что сибирские соблазны растут и в глазах практических промышленных людей страна эта получает новую привлекательность.

Когда население великорусского севера все теснится к рекам и большая часть селений не живет больше как 3--4 избами вместе и на расстоянии иногда 50--60 и 80 верст одно от другого, -- в Сибири деревни и села тянутся в длину на целые версты. Всякое вновь открытое и объявленное место не медлит населиться охотливыми пришельцами из неблагодарных стран племенной лесной родины. Только исключительно на них основывается вся прочная оседлость молодой и богатой страны, еще далеко не оцененной и не початой. В то время, когда все без исключения северные города приходят в упадок и год за годом теряют многое и существенное из своих приобретений, великорусский юг поражает необычайною, сказочною силою роста. На смену жалкой Вологды, совсем захудавшего Устюга, обезлюдевших Холмогор и Вычегодской Соли выступают Таганрог, Донской Ростов, Херсон и Одесса, в десятки лет скопляющие десятки тысяч свежего населения.

История великорусского севера кончилась. Его монотонная, навевающая грусть песня обрывается и замирает в сильных тонах новой, заводимой свежими и сильными голосами, не здесь, а совсем в противоположном месте.


GHBVTXFYBZ


"Чухлома". Вторая часть очерка "Авраамиев монастырь и город Чухлома", впервые опубликованного в "Живописном сборнике", 1858, No 1, 2.

"Лесные жители". Впервые опубликовано в многотомном издании М. О. Вольфа "Живописная Россия" -- т. I, ч, I. Спб, 1881.