# В Чудове

Павел Иванович Мельников-Печерский

Быль.

[Действительный рассказ покойного Ивана Кондратьича Рыбникова].

## Мельников П. И. (Андрей Печерский). В Чудове


Быль


[Действительный рассказ покойного Ивана Кондратьича Рыбникова]


Быть в Нижнем-Новгороде и не видать Ивана Кондратьича Рыбникова было все равно, что быть в Риме и не видать папы. А видеть Ивана Кондратьича можно было каждый божий день: поутру в депутатском дворянском собрании, а вечером в дворянском клубе. Тридцать три года прослужил он депутатом и чуть ли не пятьдесят лет был членом клуба.

Бывало, усядемся с ним возле бильярдной; человека два-три из неиграющих в карты подсядут, и пойдут у нас нескончаемые россказни. Раз зашла беседа заполночь; говорили про старинные псарни, про медвежью охоту. Кто-то рассказал о нечаянной встрече одного помещика с лесным боярином, Михайлой Иванычем Топтыгиным. Помещик, совсем безоружный, чудом спасся от когтей разъяренного зверя. Толковали о том, что должен был испытать помещик в обществе Мишеньки... Иван Кондратьич молча прошелся раз-другой по комнате и, остановясь перед нами, молвил:

-- Со мной хуже было!

Все знали, что Иван Кондратьич не охотник. Удивились.

-- Где ж это, Иван Кондратьич?

-- В Чудове, Новгородской губернии.

-- Как же это случилось? Расскажите, пожалуйста!

-- Пожалуй -- теперь можно.

-- Пожалуйста, пожалуйста, Иван Кондратьич!

-- Я еще молод был, -- начал Иван Кондратьич, -- двадцать с небольшим мне тогда было. Теперь, по новым порядкам, человек в двадцать лет -- совершенный, умнее стариков, а в наше время -- молокососом считался... Да... Однако я уж тогда и дворянству послужил и в отставку выйти успел. Завелись лишние деньжонки -- дай слетаю в Москву, погляжу, что за Москва белокаменная... А она в ту пору отстраивалась после французского разоренья... Собрался, поехал. И встретился я в Москве с нашим помещиком, с Андреем Петровичем Приклонским. Он тогда в откупа вошел; сначала дела у него пошли хорошо, своя винокурня была, а потом спуталось как-то: взыскания пошли, споры да иски -- скверное дело. Оттого и жил он в Москве: в сенате хлопотал.

Встретились мы с ним, обрадовались... Обедал я как-то у него. Вдвоем обедали. Андрей Петрович и стал мне откровенно про свои делишки рассказывать.

-- Вот беда-то, -- говорит, -- здесь у меня все на мази, а в Петербург до зарезу надо съездить -- справки там пособрать да барашка в бумажке кой-кому сунуть. Самому отлучиться нельзя, пожалуй, все дело испортишь. А верного человека нет. Хоть волком вой!

Толкуем этак, того, другого перебираем, кого бы можно в Петербург послать. Тот тем не годится, другой другим, а ехать -- послезавтра.

-- Знаешь ли что, Иван Кондратьич? -- говорит Андрей Петрович.

-- Что? -- спрашиваю.

-- Сделай дружбу -- съезди!

-- Легко сказать: съезди, -- отвечаю ему. -- Да как ехать-то?

-- Не твоя беда: на мой кошт поедешь.

-- Не в коште сила, -- говорю. -- Деньги что! Я и сам думал на Петербург посмотреть. А то возьмите, что в Петербурге я не бывал, приеду, как в лес: никого не знаю, за дело взяться не умею. Чтоб не испортить как-нибудь.

-- Об этом, -- говорит, -- не беспокойся. Дам письма к приятелям, все у тебя выйдет, как по маслу. Мне нужен ты только для верности... А на тебя во всем полагаюсь: дело соседское.

-- Соседское-то оно соседское. Только ведь я в откупах никакого толку не смыслю. Особенно по заводу, тут уж ни бельмеса не понимаю. Испортить боюсь. Вот что.

-- Ицку пошлю с тобой.

А это -- жид был, на заводе винокуром служил. Жидам строго было тогда запрещено в столицах проживать.

-- Разве, -- говорю, -- он здесь? Ведь запрещено...

-- Мало ль что запрещено! Не одна сотня жидов на Москве живет, хоть и запрещено.

-- Без паспорта?

-- Зачем без паспорта? С паспортом, только паспорт-от у него припрятан. Не на виду, значит...

-- Как же в полиции-то?

-- Мой дворовый человек -- и вся недолга.

-- А в Петербург-от как же его? Там ведь насчет паспортов еще строже московского.

-- Здесь Ицка мой, в Петербурге будет твой.

-- Не досталось бы?

-- Не ты первый, не ты и последний.

Поладили. На другой день поутру привели лошадей. Ицка на облучок, а я в дормез Андрея Петровича. Отличный дормез: венской работы. Покатили шестериком. Барином ехал.

В Петербурге прожил больше месяца. Что нужно было, обделал хорошо. Поехал с Ицкой в обратный путь.

Вечерком приехали на Чудовскую станцию. Ямщик лихо подкатил дормез к подъезду "путевого дворца", -- так назывались тогда станции по новой, только что выстроенной шоссейной дороге из Петербурга в Москву. Дом большой, каменный, у подъезда фонари горят. Проезжающих нет, только парная тележка стоит. Лошади, значит, будут.

Был октябрь на исходе; я прозяб, даром что в дормезе сидел; сильно подмораживало. Вышел из экипажа, иду по лестнице -- освещена. Вот, думаю, как бы везде такие станции были, ездить бы сполагоря. А то по нашим местам избушки на курьих ножках: тесные, грязные, а клопов да тараканов видимо-невидимо.

Вхожу в комнату -- большая, мебель прекрасная. У притолоки смотритель в струнку вытянулся... "Экий порядок!" -- думаю.

-- Лошадей! -- приказываю смотрителю, а сам подаю ему подорожную. -- Шестериком! Да дормез надо подмазать. Распорядись, любезный, а я покамест у тебя чаю напьюсь.

Тогда просто было: станционным смотрителям благородные "ты" говорили.

Смотритель подорожную взял, а сам ни с места. Иду дальше. Перед диваном -- большущий стол. На нем маленький самоварчик. Пьет чай какой-то старикашка, сухой, сердитый, с кудреватыми волосами, в сереньком сюртуке. Такой неприглядный. "Должно быть, из земского суда", -- думаю... Подошел я к столу, шапку положил, шарф с шеи размотал -- тоже на стол. Обернулся, вижу: смотритель стоит, как вкопанный.

-- Лошадь, говорю.

Молчит смотритель, ровно солдат во фрунте.

Я опять к столу. Поворотился задом к старику, опять иду к смотрителю.

-- Что-ж, -- говорю, -- оглох ты, что ли?

Смотритель налево кругом и скорым шагом марш за дверь.

-- Что, молодой человек? Откуда едешь? -- сердито прогнусавил старик.

В наше время старые люди молодых тыкали: это обидным не считалось. Сухо ответил я:

-- Из Питера.

-- Что ж, ты, мой друг, сам-от петербургский?

-- Нет!

-- Откуда ж?

-- Из Нижегородской губернии.

-- Помещик?

-- Помещик.

-- Гм!.. Богатый?

-- С меня станет.

-- То-то: шестериком ездишь!.. В кармане-то, видно, густо.

-- Чахотка.

-- Не по-чахоточному ездишь. Здесь ведь прогоны большие.

-- Это уж мое дело, говорю, -- а сам думаю: "что это он пристал ко мне?"

-- Чайку не хочешь ли? -- спрашивает.

-- Да вот смотритель, каналья, до сих пор не распорядился. Я сам хотел здесь чай пить.

-- Пьем вместе: у меня пареной травки в чайнике много. Выпьют же даром.

-- Пожалуй... -- сказал я. -- Да вот прежде смотрителя надо хорошенько повернуть.

Подойдя к окошку, отворил я форточку и крикнул: "смотритель!"

Раз крикнул, два крикнул, три крикнул: ни духу ни послушания. Ровно все вымерли. А слышно: чуть-чуть копошатся.

-- Что горячишься? -- гнусит старик. -- Аль крепко надо спешить? Зазноба, что ли?

-- Некуда мне спешить, а досадно, что смотритель порядков не знает: проезжающих нет, а он лошадей не дает... Вам ведь парочку?

-- Да, парочку. Я все на парочке езжу.

-- Что ж это он? И глаз не кажет! -- с досадой говорю я про смотрителя.

-- Не кипятись. Успеешь, мой друг. Выпей-ка лучше чайку стаканчик.

И, вынув из обитого тюленьей шкурой погребца граненый стакан, налил чаем и придвинул ко мне.

-- С прикуской пьешь, али внакладку?

-- Внакладку.

-- Как же тебе не внакладку? Богат! Помещик! -- И положил сахару в мой стакан.

-- А что, мой друг, -- спросил он, немного помолчав: -- служишь, что ли?

-- Теперь не служу.

-- Что ж так?

-- Да так, по грамоте о вольности дворянства. "Хочем -- служим, хочем -- нет".

-- Гм! Что ж поделываешь?

-- Да ничего не делаю.

-- Уж будто и ничего? В Петербург-от зачем ездил?

-- Не по своему делу, -- отвечаю, прихлебывая чай.

-- По чьему же?

-- Соседа по деревне -- Приклонского Андрея Петровича.

-- Что же у него за дела?

-- Самые поганые, -- говорю, -- по откупам да по заводу винокуренному.

-- Гм! Что ж за дела такие?

-- Хорошенько-то и не знаю. Мое дело было справки взять да кой-кому руки смазать.

-- Что ж, смазал?

-- Смазал.

-- И пошло дело?

-- Еще как пошло-то!

-- Гм! А где смазывал?

-- Известно где! -- И сказал, где смазывал.

-- Гм! И взяли?

-- Еще бы не взять!

-- И не поморщились?

-- Не ежа, чать, в руки-то совал, а деньги. Зачем же морщиться?

-- Гм! Выпей еще стаканчик.

-- Выпью. А сами-то вы откуда будете? -- спрашиваю я у него.

-- Недальный. Тоже помещик.

-- Новгородский?

-- Новгородский. Вот недалеко отсюда деревнюшка у меня есть.

-- А едете откуда?

-- Неподалеку отсюда по делишкам ездил... А как твое имечко святое?

-- Иван.

-- По батюшке-то как звать?

-- Кондратьич.

-- А фамилия какая?

-- Рыбников.

-- Как же это ты, друг мой, Иван Кондратьич, дельцо-то сладил? Говорят, винное дело мудреное. Разве сам прежде кабацкой частью занимался?

-- Не бывал я по кабацкой части и не буду... Не дворянское дело... Да что это однако здесь за смотритель? Вот я поверну его по-своему!

И пошел было к дверям.

-- Да ты крикни опять его в форточку. Авось услышит, -- гнусит старик.

-- И в самом деле, -- молвил я.

Кричал-кричал я в форточку, и грозил смотрителю, и ругался -- ответа нет как нет. А под окном шушукают.

-- Ицка! -- крикнул я.

Молчат.

-- Ицка! Ицка!

-- Что у тебя там за Ицка такой? -- спрашивает старик.

-- Жиденок.

-- Как жиденок?

-- Да так жиденок. Жидом родился, так и значит жид.

-- Гм! Что ж он тут делает?

-- Да со мной едет.

-- И в Петербурге был?

-- И в Петербурге был.

-- Жид-от?

-- Да! А что?

-- Паспорта разве не спрашивали?

-- Зачем паспорт? Ицка у меня за крепостного дворового человека.

-- Гм! Как же это ты, Иван Кондратьич, на такое дело решился?

-- Отчего ж не решиться? Не я первый, не я последний. А я бы еще стаканчик выпил.

-- Пей, Иван Кондратьич, пей, мой друг!

И старик налил мне еще стакан чаю.

-- Ну что, как у вас в губернии?

-- Ничего, слава богу!

-- Урожай хороший?

-- Порядочный.

-- В вашей губернии народ зажиточный, мужики богатые?

-- Исправный народ, -- ответил я. -- Не то, что здесь.

-- А здесь разве тебе не нравится?

-- Нет, не нравится.

-- Чем же не нравится?

-- Да как же это? Всех мужиков в солдаты хотят поворотить. Штабов да казарм вокруг Новгорода настроили -- одно только стеснение. Мужику дай простор, он и будет исправен. А это на что похоже?

-- Что ж тут нехорошего? -- спросил старик, немножко насупившись. -- Молод еще ты, сударь, так рассуждать!.. Над этим делом работали умы государственные.

-- Черта с два!.. Государственные умы!.. Еще здешний, а не знаете, что тут Аракчеев всем ворочает.

-- Так Аракчеев, по-твоему, не государственный человек? -- глухо и как бы с одышкой прогнусил старик.

-- Далеко кулику до Петрова дня!.. Да что об этом дьяволе толковать! Налейте-ка лучше еще стаканчик. А я вас за то отличной пуляркой угощу. Вот только Ицку кликну.

-- Не суетись, мой друг. Подожди -- успеешь. Ведь нам с тобой торопиться некуда. Потолкуем пока.

-- Зачем же из пустого в порожнее переливать да время даром терять? Закусим и марш: вы в деревню, а я в Москву белокаменную.

-- А что ж, Иван Кондратьич, в вашей-то губернии, без Аракчеева, разве легче житье-то?

-- У нас, батюшка, свои Аракчеевы есть... Чинами только не выше, а то б и почище его были.

-- Кто ж это такие?

-- А хоть исправники, например... Что они теперь творят!.. У мертвого волос дыбом станет.

-- Что ж такое?

-- Да хотя бы насчет березок. Какому-то черту пришло в голову березками дороги обсаживать.

-- Эта мысль тоже графа Аракчеева!

-- Должно быть, что так... Хорошему человеку придет ли на ум такая штука? Теперь мужик летом, чем бы на пашне работать, береги каждую березку, окапывай ее, очищай; подсохнет -- новую сади... Лист на которой чуть пожелтеет -- поливай ее, либо новую сади. Одна покормка земской полиции чего станет?.. Березки-то, известно дело, не вырастут, а по двадцати копеек с дерева уж собрано.

-- Куда же?

-- Известно куда! Не нам с вами.

-- Земска полиция?

-- А то кто же?

-- Гм! Сильно берут?

-- Да как же и не брать-то?.. Свет на том стоит. Все берут.

-- Неужли все?

-- Да кто ж враг себе, кто откажется? В Петербурге сам царь живет, да с меня взяли же; а у нас вдалеке и бог простит.

-- Гм! Так ты, друг мой Иван Кондратьич, давеча сказал, что у вас в губернии свои Аракчеевы есть. Значит, по-твоему, и Аракчеев взятки берет?

-- Взяток не берет, зато с мужиков по три шкуры дерет.

-- Гм! Не хочешь ли еще чайку-то?

-- Нет. Я вот за пуляркой схожу. Спит мой жид, должно быть.

Накинул я шинель, шапки не взял: оставил ее на столе, возле старика. Вышел я из комнаты, сошел вниз.

-- Где, говорю, смотритель?

-- Здесь, ваше благородие, -- отвечает он.

Смотрю: подле тележки стоит. А в тележку лошади за хожены отличнейшие.

-- Что ж лошадей?

-- Сейчас, ваше благородие. Позвольте только графа отправить.

-- Какого графа?

-- А графа Аракчеева.

-- Где он?

-- А чаем-то вас потчевал.

Поднимаюсь наверх тихохонько. Отворил дверь, стал у притолки. Руки по швам.

Аракчеев по-прежнему сидит на диване, погребец запирает. Взглянул на меня.

-- Аль со смотрителем поговорил? -- спрашивает.

Открыл я рот. Хвать, язык-от не ходит.

-- Подь сюда, Иван Кондратьич!

И ноги не действуют.

Сам подошел ко мне, положил руку на плечо и гнусит:

-- Вот тебе, молодой человек, урок. С незнакомыми языка не распускай. Говори подумавши. Чего хорошо не знаешь, про то судить не берись... Да и жидов в столицы не вози... Прощай, друг мой!.. Да заруби на носу: про что мы с тобой говорили, про то знают только ты да Аракчеев. Помни же это!

И ушел. Слышу, тележка покатила по шоссе. Тотчас крик да говор пошел на улице.

До самой смерти Аракчеева никому не смел я заикнуться про нашу встречу. Твердо помнил, что велено было на носу зарубить. С Аракчеевым шутить было нельзя. -- Сибирь не своя деревня.

Раздался клубный звонок.

-- Ну, прощайте, господа! звонок. Штрафа платить не намерен, -- сказал Иван Кондратьич и ушел из клуба.


## Примечания


Впервые напечатан в газете "Северная пчела" за 1862 г., No 30.


------------------------------------------------


Источник текста: Мельников-Печерский П. И. Собрание сочинений в 6 т. М., Правда, 1963. (Библиотека "Огонек"). Том 1, с. 337-346.

OCR: sad369 (г. Омск)