# Еще о "Великой России"

Дмитрий Сергеевич Мережковский

## Дмитрий Сергеевич Мережковский


## В тихом омуте


## ЕЩЕ О "ВЕЛИКОЙ РОССИИ"


Без ответа в ответе Струве остался главный вопрос мой о том, как разрешается противоречие между "верховным законом" бытия государственного: "слабый -- добыча сильного", топчи врага, -- и верховным законом бытия всечеловеческого: сильный -- опора слабого, щади врага.

Нельзя выйти из противоречия абсолютного "да" и абсолютного "нет", не сделав одного из них относительным. Но Струве этого не делает. И едва ли достаточны ссылки его на статьи, написанные до революции, ведь, по его же собственному признанию, "ощущать и понимать, что такое государство", научила его только революция. Не имел ли я основания думать, что революция научила его и новому ответу на старый, вечный вопрос об отношении государственного национализма ко вселенской культуре? Новое понимание государства не предполагает ли и нового понимания культуры? До революции, когда он сам еще не знал, что такое государство, как мог бы он ответить на вопрос, поставленный во всей своей жизненной остроте и силе только теперь чудовищными проявлениями реакции с ее "зоологическим патриотизмом"?

Кажется, впрочем, ни вопрос, ни ответ не вскрывают всей глубины нашего разногласия -- разногласия не столько в отвлеченных идеях, которые могут казаться мертвыми буквами, "прописями", по выражению Струве, сколько в реальных переживаниях, где эти мертвые буквы наливаются живой кровью. Мы думаем разное -- это важно, но важнее то, что мы разного хотим. Струве не хочет революции, по крайней мере, той, которая освобождение России ставит условием ее величия, а не наоборот, величие России -- условием ее освобождения.

Отказываясь от революции снизу, он соглашается на революцию сверху. Формула "Великая Россия" принадлежит министру внутренних дел Столыпину. Напомнив об этом в начале статьи своей, Струве замечает: "Для нас эта формула звучит как лозунг государственности революционной". И кончает утверждением: "Государство должно быть революционно".

Как же этого достигнуть? Кто и что заставит сейчас русскую государственность, погрязшую в реакции, сделаться революционной? Формула "Великая Россия", звучащая не только для Струве, но и для Столыпина как лозунг революционный -- не только Струве, но и Столыпин революционер, -- это невообразимо.

Превратить реакцию в революцию сверху -- такое же чудо, как превратить камни в хлебы, змею в рыбу. Революция без революции, пожар без огня, потоп без воды. В настоящее время советовать русскому государству: быть революционным -- все равно что советовать утопающему: вытащи себя за волосы.

"Возражая мне, Мережковский все танцует от печки "существующего" или "старого порядка". Да ведь не я один, а весь "петербургский период русской истории" от этой печки танцует. И куда от нее денешься? Попробуйте-ка не в теории, а на практике, не в должном, а в данном от какой-либо иной печки танцевать. Сравнение, впрочем, не совсем верное. Старый порядок -- не печка, а сковорода, на которой все мы, как караси в сметане, жаримся и танцуем: откуда поджаривают, оттуда и танцуем.

Я считаю Струве человеком слишком умным и талантливым, чтобы заподозрить его в танцевании от печи, когда он решает, что русская интеллигенция просто "безбожна" -- и дело с концом. Мне ли не знать этого "безбожия"? Не я ли на нем, можно сказать, зубы съел? Но неужели Струве не видит, что именно здесь, в "безбожии" русской революционной общественности, сейчас происходит исполинский сдвиг, клеточное перерождение всей умственной ткани? Недаром же старая "интеллигентская идеология рухнула", как справедливо замечает Струве. Религиозных идей еще нет; но ведь и прежних, позитивных, тоже нет. Ничего нет. Пустота. А в пустоте -- хаос, мистический анархизм, индивидуализм, мифотворчество -- и Бог знает что еще, да оно и не важно, а важно то, что этот хаос нет-нет да и вспыхнет религиозным отблеском, как далекая грозовая туча зарницей. Пусть эти зарницы, пока еще безгромные,


Как демоны глухонемые,

Ведут беседу меж собой


в смертном удушье реакции. Такое удушие бывает только между двумя грозами. Нет, революция не кончилась -- в этом, кажется, главная ошибка моего собеседника".

Доныне для русской интеллигенции революция была религией; от этого недалеко до того, чтобы религия сделалась революцией. В настоящее время вся русская интеллигенция проходит как бы из дверей в двери амфиладу трех комнат -- декадентство, мистицизм, религию. В первой комнате уже так тесно, что яблоку негде упасть; во второй -- толпа редеет; в третьей -- почти никого нет. Можно остановиться или пойти назад; но вперед другого хода нет: кто не застрял в декадентстве, тот непременно перейдет в мистицизм; кто не застрял в мистицизме, непременно перейдет в религию. Может быть, я слишком спешу с моими заключениями, но едва ли они ложные.

"Религиозная интеллигенция есть твердая жидкость, contradictio in adjecto", -- полагает Струве. Но ведь жидкость становится твердым телом при замерзании. Если бы мы справились на метеорологической станции, то, может быть, нам ответили бы: сегодня оттепель, а завтра будет мороз. Опустится ртуть на два, на три градуса -- и все воды русской интеллигенции превратятся в лед. Когда вода в сосуде замерзает, но еще не замерзла, то достаточно одного прикосновения, толчка, чтобы появились ледяные кристаллы: таким толчком для русской интеллигенции не будет ли первое движение новой революции?

Как бы то ни было, пусть только Струве сравнит то, что было в конце прошлого столетия, с тем, что сейчас, -- и он, может быть, почувствует правду моего утверждения: религиозного сознания нет еще у русской интеллигенции, но есть уже все более и более жадное религиозное внимание. Неодолимая тяга влечет нас всех, вольно или невольно, именно в эту сторону.

Внезапная стремительность движения иногда почти пугает, но не удивляет меня. Борясь с позитивной пошлостью, "хамством", "смердяковщиной" русской интеллигенции, я слишком хорошо знал, что она не просто "безбожна"; я знал, что под внешним атеизмом Иванов Карамазовых и Раскольниковых (не одни же Ракитины и Смердяковы -- представители русской интеллигенции!) скрывается огненный антитеизм; под мнимым безбожием -- истинное богоборчество. "Я верую, что Бога нет!" -- говорит типичный русский интеллигент у Достоевского. А вера в небытие Божие -- тоже вера, тоже религия. Я хочу только сказать, что никогда не было у русской интеллигенции окончательного атеизма как религиозного безразличия, нейтральности, а всегда была какая-то религиозная полярность: но ведь ежели есть могучее отрицательное электричество, значит, где-то рядом должно быть столь же могучее электричество положительное.

И вот что всего любопытнее для нас обоих, для меня и для Струве: прежде было так, что чем революционнее, тем атеистичнее, а теперь наоборот: чем революционнее, тем ближе к религии или, по крайней мере, к мистике. "Религиозный максимализм" все чаще идет рука об руку с максимализмом революционным, что гениально предсказал еще Достоевский: белое каление в мистике дает красное каление в политике. В этом отношении "мистический анархизм" -- пошлая, грубая, но верная карикатура, если не на вчерашнее, то на завтрашнее лицо русской интеллигенции. Это -- маленький нарыв, в котором действует прививка большой заразы.

Да не подумает Струве, что я всему этому огулом радуюсь; я отлично сознаю огромную опасность религиозно-революционного максимализма не только для него, но и для меня. Я сейчас не оцениваю, я лишь исследую -- и при этом не "улыбаюсь" по поводу возможного сочетания русской революционной общественности с христианской эсхатологией. Ведь это уже было раз в истории: Апокалипсис сочетался с революцией у солдат-пророков, спутников того самого Оливера Кромвеля, которого и Струве "уважает", или у тех американских пуритан, от которых французская революция заимствовала свое откровение -- "декларацию прав человека". Было раз -- может быть, снова будет? О, конечно, если будет, то уж совсем иначе: история не повторяется, но голоса ее только и делают, что перекликаются.

Религиозный анархизм Л. Толстого, по мнению Струве, не связан с "безгосударственным духом" русской интеллигенции. Употребляя слово "интеллигенция" в кавычках, Струве, кажется, выбрасывает ее из русского образованного общества, из интеллигенции без кавычек. Но должна же существовать какая-нибудь если не положительная, то отрицательная связь между этими двумя интеллигенциями, а следовательно, такая же точно связь должна существовать между религиозным анархизмом Л. Толстого и безгосударственным духом "интеллигенции" в кавычках. По толстовскому анархизму и родственным ему сектам -- духоборчеству, молоканству, штунде -- нельзя ли заключить о том, что религиозно-революционный максимализм русской интеллигенции уходит корнями своими в глубину стихии народной? Может быть, именно в этом "безгосударственном духе" не русская интеллигенция "отщепилась", откололась от народа, а весь русский народ расщепился, раскололся великим расколом?

Тут возникает вопрос: насколько вообще государственный дух, гений государственного строительства, свойствен русскому народу?

Он создал огромную империю, или, вернее, она создалась на нем. Но ведь эта империя -- не крепкое правовое государство; она похожа скорее на полупризрачное тело химеры, в котором явь смешана с бредом, петербургский гранит с петербургским туманом, как в подножии Медного всадника. В химерической государственности народ любит собственно одну только ослепительную точку -- самодержавие. Но любит ли он и самую государственность? Слишком долго вбивали в него эту идею татарской плеткой, немецкими шпицрутенами. Вот почему для него "государственность" значит "казенщина", а "казенщина" значит мертвая вода, которая на что ни брызнет, все мертвит. Спасая живую душу свою от мертвой воды, народ бежал в леса, в скиты, зарывался в землю, сжигался на кострах. Может быть, в этом религиозно-революционном максимализме есть большая доля изуверской дикости; может быть, когда-нибудь создаст русский народ высшую, более человечную государственность. Дай Бог! Я опять-таки ничего не решаю, не оцениваю -- я только исследую.

Во всяком случае, если бы даже Россия оказалась мало способной к строительству государственному, этого еще недостаточно, чтобы произнести над ней смертный приговор, к чему, по-видимому, склоняется Струве. Он устанавливает прямое соотношение между государственностью, с одной стороны, культурой и общественностью -- с другой. Мы видим, однако, во всемирной истории примеры не только прямого, но и обратного соотношения между этими двумя началами. Средневековая церковь в борьбе с государством послужила культуре и общественности отнюдь не менее, а может быть, более, чем весь государственный феодализм. Древняя Греция, раздираемая анархией мелких политей, оказалась неспособной создать великое государство и создала величайшую культуру. А македонская государственность понизила уровень эллинской культуры. Шиллер и Гете невозможны после Бисмарка в объединенной Германии. Анархическая Италия XIV и XV вв. создала культуру Возрождения. Китай прежде всех других народов вырастил на себе крепчайший костяк, череп государственности, но под этим черепом закостенела культура и общественность. Евреи, самый анархический из всех народов, дали миру сильнейшее бродило всей мировой культуры и общественности -- христианство.

Я не анархист в политическом смысле. Я сознаю, что анархия может быть насилием злейшим, чем всякая государственность. Но мне и не нужно быть политическим анархистом, чтобы признавать государство лишь временным и относительным средством, а не вечной и абсолютной целью, сторожевым огнем земли, а не "путеводной звездой" на небе, чтобы не делать государственного идеала идолом, не проповедовать религию государственности. А что Струве это делает -- не мне одному кажется. В превосходной статье своей ("Наброски" -- "Речь") Д. Левин говорит:

"Государство не есть верховная ценность, которой должны подчиниться все прочие культурные ценности человечества, -- вот та позиция, которую занял Мережковский в споре со Струве. Ничего более он не утверждает, да ему и не нужно ничего более утверждать для того, чтобы вскрыть односторонний фанатизм религии государственной мощи".

Нельзя точнее выразить мою главную мысль: в беседе со Струве я именно только отрицаю государственность как религию, отрицаю религиозно-государственный "максимализм" Струве, ибо когда он приглашает меня "сквозь хищничество Бисмарка рассмотреть его религию", преклониться перед "величием Бисмарка", хотя бы даже "Зверя с большой буквы" (слова Струве), что же это такое, как не религиозно-государственный максимализм? Требуемое от меня безразличие в поклонении Богу или "Зверю" я отнюдь не могу принять как освобождающий скепсис; ибо скепсис, доведенный до таких пределов, становится бессознательным, т. е. наиболее порабощающим, догматом.

Государство есть некий живой "организм", "соборная личность", утверждает Струве. Здесь едва ли случайно, хотя, может быть, опять-таки бессознательно, слово "соборный" заимствовано из христианской церковной догматики. Государственность для Струве -- "религия", государство -- "церковь". В церкви Христовой воплощается лик Христа: а в "соборной личности", государственной -- чей лик? Этого Струве не знает и знать не хочет. Хотя бы лик "Зверя" с большой буквы -- ему все равно...

Нет, государство не "личность", не "организм", а механизм, и постольку оно праведно, поскольку оно механизм -- железный рычаг, поднимающий тяжесть веков, железный плуг, взрывающий ниву истории, послушное орудие воли человеческой. Когда же не человек владеет орудием, а орудие человеком, то оно калечит и убивает его. Механизм, уподобляясь организму, становится автоматом. Религия государственности и есть религия автоматизма. Некую тоже "соборную личность", или, вернее, личину, "искусственного человека", homo artificialis, предсказывал еще Гоббс в "Левиафане". Как бы не оказалась "Великая Россия" этим страшным "искусственным человеком", автоматом, который задушит в мертвых объятиях живую Россию?

Царь Навуходоносор поставил золотой истукан и объявил: "Народы, племена и языки! Когда услышите звуки трубы, свирели, цитры, цевницы и симфонии, падите и поклонитесь золотому истукану, а кто не падет и не поклонится, брошен будет в печь, раскаленную огнем".

Национальная симфония "Великой России" напоминает эту вавилонскую музыку, а религиозно-революционные "отщепенцы" -- как в русском народе, так и в русской интеллигенции -- трех отроков, которые ответили царю: "Бог наш силен спасти нас от печи, раскаленной огнем, и от руки твоей, царь, избавить. Золотому истукану не поклонимся".

Навуходоносор за то, что велел поклоняться себе, как Богу, стал зверем. На этом смешении лица Божиего с ликом звериным, на старом порядке религиозном зиждется и старый государственный порядок. Нельзя перейти от старого порядка к новому, не преодолев этого религиозного смешения. Но Струве не преодолевает, а утверждает его, когда усматривает "сквозь хищничество Бисмарка его религию": "Величие Бисмарка остается фактом, хотя бы мы к его имени приписали слово "Зверь" с большой буквы", -- не значит ли это, что религиозное величие государственности может являться и "в зверином образе"?

Мы на это ответим: будем гореть в печи огненной, но Великой России в образе зверином не поклонимся.