# Алонзо Добрый

Дмитрий Сергеевич Мережковский

## Алонзо Добрый


...Перед смертью к больному

вернулся рассудок...

Дон Кихот был теперь попросту

Алонзо Квинджано Добрым.

Сервантес


Сквозь дымку облаков, что бурною толпою

Клубились в небесах, двурогая луна

Холодные лучи серебряной волною

В обитель мрачную роняла из окна.

Играя по стенам огромными тенями,

Неверным пламенем в углу мерцал ночник;

Он латы озарил, покрытые рубцами,

И ткани паутин, и груды старых книг,

Заброшенных в пыли, изгрызенных мышами...

Сиделка дряхлая поникла головой,

Уснув пред очагом, где угли потухали,

Едва подернуты остывшею золой,

И нежно-розовым отливом догорали...

В постели недвижим покоился больной,

Страданьем изнурен... То был идальго бедный,

Прославленный молвой, безумец Дон Кихот.

Лежал он в забытьи, как труп, худой и бледный,

Лицо и прядь волос смочил холодный пот...

Чуть дрогнули уста... в них замерло стенанье;

Он поднял голову, собрав остаток сил,

И впалые глаза, где вспыхнуло сознанье,

Медлительно открыв, больной проговорил:

"Так вот чего дорогой трудной,

Ценою жизни я достиг!

Обман надежды безрассудной

Разоблачен, и в этот миг,

Не в грозный миг борьбы кровавой,

Не для победы величавой,

Как умирал, стяжав венец,

Покрытый ранами и славой,

Роланд, бестрепетный боец,

Нет, на постели, как старуха,

Как трус, не сделав ничего,

Умру я медленно и глухо!..

И здесь, у гроба моего

Мне разум небо возвратило,

Чтоб я прочел мой приговор

И над зияющей могилой

Увидел вечный мой позор.

С моей надеждой простодушной,

Мечтой безумной ослеплен,

Как был я жалок и смешон

Перед толпою равнодушной!

Но неужель все это бред,

Чему так пламенно я верил?

Я пред собой не лицемерил,

Ужели правды в мире нет?

Я шел на подвиг благородный

Во имя братства и любви,

И были помыслы мои

Открыты, чисты и свободны.

Я думал кровь мою пролить

За всех обиженных судьбою

И меч за слабых обнажить,

Как рыцарь, честною рукою;

Но поруганьем осквернив,

Мою святыню растоптали

И грубым смехом отвечали

На мой восторженный призыв!

О, этот смех неумолимый

Еще я слышу вкруг себя!..

С какой враждой неутомимой,

О, люди, гнали вы меня!

За что, скажите, ваша злоба

Меня преследует до гроба,

За что?.. Не я ли вам открыл

Глубокой жалости объятья?

Ужель не поняли вы, братья,

Как беззаветно я любил,

Как и доныне вас люблю я?

О да, любовь, одна любовь,

Над смертной мукой торжествуя,

Победно вспыхивает вновь.

Я все простил толпе жестокой:

Позор, гоненье и вражду,

Но неужель из тьмы глубокой,

Покинут в скорби одинокой,

Напрасно отклика я жду?

О, дай ответ, душа родная!

Хотя на миг, когда-нибудь

И мне, ведь, нужно отдохнуть,

Ко груди брата прижимая

Мою тоскующую грудь!.."

Но тихо все кругом... сиделка мирно дремлет,

Поникнув головой; никто ему не внемлет...

И вот в последний раз, отчаяньем объят,

Больной затрепетал от нестерпимой муки,

Смежил потухший взор, откинувшись назад,

С безумною мольбой протягивая руки.

Когда умчалась ночь, и солнце залило

На стрельчатом окне узорные решетки,

Любовно озарил рассвета пламень кроткий

Прозрачное, как воск, покойника чело

С пронизанной лучом, невысохшей слезою.

То не был Дон Кихот, то был святой боец,

Алонзо-мученик, непризнанный толпою;

И мнилось, что заря с улыбкой молодою

Кладет на мертвый лик сияющий венец.

1884