# Ночью о солнце

Дмитрий Сергеевич Мережковский

З.Н.Гиппиус: pro et contra

СПб.: РХГА, 2008. -- (Русский Путь).


## Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ


## Ночью о солнце


Бог создал Еву из ребра Адамова. От начала мира этому поверили и верят до сего дня. Она -- в нем, она -- он; без него ее нет.

Девочка, на краю обрыва,

Плачет, свивая венок...

-- Девочка, кто тебя обидел?

Она испугалась, что я увидел,

Пролепетала странный ответ:

-- Меня Сотворивший меня обидел,

Я плачу оттого, что меня нет...

О, зачем ты меня тревожишь?

Мне твоего не дано пути.

Ты для меня ничего не можешь:

Того, кого нет, нельзя спасти.

Ты душу за меня положишь, --

А я останусь венок свой вить.

Ну, скажи, что же ты можешь?

Это Бог не дал мне -- быть.

Вообще господа критики -- любезные кавалеры с дамами даже у нас, в России, где нельзя упрекнуть их в излишней любезности. Пока писательница -- только писательница, женщина -- только женщина, ей многое прощается. Если бы он, а не она писала, сочли бы посредственным или никуда не годным; ну, а для нее недурно.

Но горе той, которая не захотела этой чести, выступила из-за щита своей женской слабости, усомнилась в том, что "Бог не дал ей быть".

Вот главная вина З. Гиппиус. Все простили бы, только не это. Она коснулась тайны, которой нельзя касаться, древней-древней, семью печатями запечатанной, -- тайны о браке, о поле, о нем, который есть, и о ней, которая не должна, не может, не хочет быть. Тут вовсе не эмпирический, не нравственный, не общественный вопрос о равенстве или неравенстве, о свободе или несвободе женщин, а неизмеримо более глубокий, метафизический вопрос о двух полюсах мира, о бытии и небытии, о мужском и женском в их вечной, нездешней противоположности.

Мужчина все позволит женщине: преклонит колени и отдаст ей все права, свободы, почести, -- только не позволит ей быть. Быть ей -- ему не быть: вот западня дьявола, которая кажется заповедью Божьей. "Глава жене -- муж". Это ведь и значит: он есть, а ее нет.

И вовсе не литературная критика, не бытовая нравственность, не общественное мнение восстали бы на нее, если бы удостоили прислушаться к тому, что она говорит, а вот эта именно древняя тайна пола, тайна "женского" -- как бы сама природа, закон естества.

-- А, ты захотела быть. Так будешь же. Но будешь притчей во языцех, позором среди жен. Твоя смерть -- смех. Смехом тебя казню. И затоскуешь о своем ничтожестве, опять захочешь не быть. И не сможешь. Будешь иметь душу. Но посмотри на нее, на душу свою:

Она шершавая, она колючая,

Она холодная, она -- змея.

Меня изранила противно жгучая

Ее коленчатая чешуя...

Своими кольцами она, упорная,

Ко мне ласкается, меня душа.

И эта мертвая, и эта черная,

И эта страшная -- моя душа.

Таков закон естества, порядок необходимости. Но что же такое религия, как не борьба с необходимостью во имя чуда, во имя иного порядка? И вот Она же -- в этом ином порядке:

Кто видел Утреннюю, Белую

Средь расцветающих небес, --

Тот не забудет тайну смелую,

Обетование чудес...

Душа моя, душа свободная!

Ты чище пролитой воды,

Ты -- твердь зеленая, восходная,

Для светлой Утренней Звезды.

Недаром оба стихотворения поставлены рядом и озаглавлены: "Она". Между этими двумя полюсами -- "вечно женским" и "вечно женственным" -- колеблется игла весов, тонкая, острая, -- вся поэзия Гиппиус.

В романе Уэллса "Путешествие на луну" описываются лунные люди, похожие на исполинских муравьев, почти в рост человеческий, но такие слабые, хрупкие и валкие, что одному земному человеку легко истребить их целое полчище: стоит любого ударить или даже просто пальцем ткнуть, он уж и готов: подломились лапки, хрустнул, завалился и подох.

В одном недавно напечатанном рассказе З. Гиппиус с этими "лунными муравьями" сравнивает тех современных русских людей, из которых набирается нынешнее небывалое множество самоубийц. Такие же они слабые, хрупкие, валкие: чуть тронешь -- хрустнул, завалился и подох. Ужасающая готовность к саморазрушению, самоуничтожению; любовь к смерти, влюбленность в смерть.

О, почему Тебя любить

Мне суждено неодолимо?..

Теряет бледные листы

Мой сад. Тобой завороженный...

В моем саду проходишь Ты --

И я тоскую, как влюбленный.

Так сильна у нее самой эта влюбленность в смерть, что иногда начинает казаться, что и она той же неземной породы, что ее собственная поэзия -- поэзия "лунных муравьев". Со всех "цветов зла" сочащийся, невидимо разлитый в воздухе яд, который превращает кости человеческие в скорлупу насекомых, собирает она и складывает в стихи, как мед в соты. И куда только ни залетает, в какие страшные орхидеи-мухоловки ни забирается, чтобы пососать этого смертного яду.

Любовь к смерти -- и это все? Стоит немного пристальнее вглядеться в поэзию Гиппиус, чтобы увидеть, что это не все, что она ищет не только яда, но и противоядия. Нашла ли, найдет ли -- вопрос иной, но что ищет -- нет сомнения. Может быть, для того только и проделывает над собою все эти опасные, почти преступные опыты, чтобы изучить заразу, победить ее изнутри, подобно врачу, который прививает себе болезнь, чтобы найти лекарство.

Коренное свойство "лунных муравьев" -- невинность, неведение того, что с ними делается: гибнут и не знают, как, отчего и за что. З. Гиппиус знает, во всяком случае знает, откуда все пошло, где и когда началось.

Жадны звонкие копыта;

Шумно, дико и темно...

Там -- веселье с кровью слито,

Тело в тело вплетено...

Все разбито, все забыто --

Пейте новое вино.

Жадны звонкие копыта...

Будь, что будет, -- все равно.

Это в октябре 1905 года, а в декабре того же года:

Тайна есть великая, запретная,

Есть обеты -- их нельзя развязывать.

Человеческая кровь -- заветная:

Солнцу кровь не велено показывать.

Так вот откуда пошло, где и когда началось. Лунно-муравьиная чума от крови, показанной солнцу. Самоубийство -- за убийство, казнь -- за казнь, кровь -- за кровь.

Те пятна ржавые вкипели,

Их ни забыть, ни затоптать.

Горит, горит на темном теле

Неугасимая печать.

О, конечно, можно бы перевести и на прозу эту поэзию... Сначала кровавый, потом пыльный вихрь:

Едко, сладко дышит тленье...

В сером вихре тает плоть.

Помяни мое паденье

На суде Твоем, Господь!

И наконец, серая слякоть:

Тучны, грязны и слезливы,

Оседают небеса.

Веселы и шепотливы

Дождевые голоса...

О гниенье, разложенье

Все твердят -- не устают,

О всеобщем разрушенье,

Умирании поют.

Та самая слякоть, в которой мы и сейчас находимся.

Мы, тихие, в себе стыдимся Бога,

Надменные, мы тлеем, не горя...

О, страшная и рабская дорога!

О, мутная, последняя заря!

Подписано 1904 -- до "освобождения", но можно бы подписать и 1910--11--12 и еще Бог весть каким годом, потому что в этой неподвижной серости, однозвучной слякоти само время как будто остановилось, сделалось вечностью.

Единый миг застыл -- и длится,

Как вечное раскаянье.

Нельзя ни плакать, ни молиться...

Отчаянье! Отчаянье!

Сомкни плотней пустые очи

И тлей скорей, мертвец.

Нет утр, нет дней, есть только ночи...

Конец.

Конец "лунных муравьев": подломились лапки, хрустнул, завалился и подох.

Какая-то московская барышня из красного знамени, с которым в 1905 году шла на похоронах Баумана, в 1910 году сшила себе декадентское платье для маскарада. Вот в кратчайшем символе судьба всех "лунных муравьев", тот хваленый отказ от общественности, возврат к личности, о котором так хлопочут "Вехи".

Бывшие декаденты в искусстве -- теперешние "лунные муравьи" в жизни. Слепое самоутверждение приводит к саморазрушению, к самоубийству личности. Это две стороны одного и того же. Единый первоисточник обоих ядов, и декадентского, и "лунно-муравьиного". Вот что знает З. Гиппиус, вот с чем она борется. Вся ее поэзия -- удачная или неудачная, но несомненная попытка борьбы именно с этою заразою, поиски за противоядием именно от этих ядов.

Только в самом конце декадентства старого, слепого, нерелигиозного утверждения личности ее острейшее острие ломается -- или, вернее, сама личность переламывает, перебарывает, преодолевает себя, чтобы выйти в общественность, уже не старую, слепую, а новую, зрячую религиозным зрением. Вот чем отличается З. Гиппиус от всех своих сверстников, русских декадентов. У них у всех личное остается личным.

От уединения к соединению, от себя ко всем -- таков путь З. Гиппиус, еще не пройденный, но уже начатый.

Чтобы спастись, надо знать, отчего гибнешь. На вопрос: отчего? -- нельзя точнее ответить, чем отвечает поэт:

Кем не владеет Бог -- владеет Рок.

Это верно не только о каждом человеке в отдельности, но и о целых поколениях, о целых народах.

Страшное, грубое, липкое, грязное,

Жестко-тупое, всегда безобразное...

Трупно-холодное, жалко-ничтожное,

Непереносное, ложное, ложное.

Но жалоб не надо; что радости в плаче?

Мы знаем, мы знаем: все будет иначе.

Было и будет. Святое в бывшем, святое в будущем.

И вижу я: на ком-то загораются

Сияньем новым белые венцы...

Над временем, во мне, соприкасаются

Начала и концы.

Было начало, будет конец. Соприкоснется святыня со святынею, бывшее с будущим. А пока --

Мы ни там, ни тут.

Дело наше такое, бездомное.

Петухи поют, поют...

Но лицо небес -- еще темное.

На деревья гляди, на верхи;

Не колеблет их близость рассветная.

Все поют, поют петухи;

Но земля молчит, неответная...

Пусть молчит, только бы этот крик петухов, ночью о солнце, не умолкал.

Напророчили вещие птицы,

Отмерцали ночные зарницы --

Солнце встает вдали...

Какою мерою любовь измерить?

О, дай мне, о, дай мне верить

В силу моей земли!

Только бы вера была, и сила будет, солнце встанет. Тогда-то ответит земля на крики вещих птиц...


## КОММЕНТАРИИ


Впервые: Русское Слово. 1910. 18 июня. No 138. Вошло в книгу Мережковского "Было и будет. Дневник. 1910--1914" (Пг., 1915), по тексту которой печатается.

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865--1941) -- писатель, философ, критик; муж З. Н. Гиппиус. В эмиграции с 1920 г. В статье стихи цит. по: Гиппиус З. Собрание стихов. Кн. 2. 1903--1909. М., 1910.

В одном недавно напечатанном рассказе З. Гиппиус... -- Речь идет о рассказе "Лунные муравьи", появившемся в журнале "Новое Слово" (1910. No 2) и вошедшем затем в шестую книгу рассказов Гиппиус "Лунные муравьи" (М., 1912).