# 14 (26) декабря 1825 года

Павел Николаевич Милюков

П. Н. Милюков: "русский европеец". Публицистика 20--30-х гг. XX в.

М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. -- (Люди России).


## 14 (26) ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА


Читатель прочтет сегодня у нас неизданные строфы Пушкина, восстановленные известным пушкинистом М.Л. Гофманом. Содержание этого отрывка из десятой главы "Евгения Онегина" находится в связи с исторической годовщиной декабристского восстания, пришедшейся в этом году на день, когда наша газета не вышла. Переносим это воспоминание на сегодня. В наши дни споров между "отцами" и "детьми" мы не знаем, на чьей стороне будут "дети", по крайней мере, некоторые из них. Проповедники из "отцов" ближайшего поколения подняли руку на всю русскую интеллигентскую традицию -- единственную культурную традицию, которой обладает Россия. Правда, их нападки на недавнее русское прошлое во имя исторических легенд эпохи Дмитрия Донского были сосредоточены, главным образом, на эпохе Белинского. Но Белинского не выкинешь из цепи русской культурной традиции. Цепь эта ведет дальше к декабристам, а через них к Радищеву и Новикову. Отрицателям русской современной культуры надо отрицать уже все зараз: всю русскую культурную историю, начиная если не с Петра Великого, то, по крайней мере, с Екатерины. Наши отважные максималисты этого типа, впрочем, перед такой малостью не останавливаются. Мысля в терминах не годов и столетий, а целых исторических эпох и предсказывая мировые катастрофы, они отрицают не только одну русскую, но и всю европейскую новую историю начиная с XV века, с раннего ренессанса и реформации. Своего смутного идеала они ищут в "новом средневековье". Напомнить о декабристах при таком настроении современных пророков далеко не лишнее.

Нелишне это еще в одном отношении. У нас настолько общепринято говорить о "борьбе" соседних поколений друг с другом, что совсем затерялась мысль о связи поколений,-- о той общей традиции, передаваемой от отцов детям, при которой одной могут быть воплощены в жизнь дела, достойные великого народа. Одно поколение для таких построений недостаточно, а метанье из стороны в сторону ряда поколений и совсем делает недостижимым осуществление великих исторических задач. Но именно потому, что такие задачи -- не дело одного поколения, неизбежны времена, когда они ставятся на очередь, не бывают времена их немедленного осуществления. Другими словами, задолго до своего осуществления эти задачи являются в качестве идеалов, и очень благоразумные люди всегда имеют возможность объявить их преждевременными и несозревшими.

Конечно, ничего незрелого не было в идеалах декабристов. Это те самые наши идеалы, которые теперь другой породой людей, чрезмерно нетерпеливых, объявляются уже запоздавшими, хотя они и не были еще осуществлены в русской действительности. Была осуществлена только основная идея декабристов и основная мечта всей русской культурной традиции. Недаром Н.Н. Тургенев, "внимая" декабристам, "провидел в сей толпе дворян -- освободителей крестьян". Другие социальные и политические идеи декабристов еще ожидают своего осуществления. Было ли неразумно уже во времена декабристов поставить их на ближайшую очередь и сделать задачами практической политики? Мы этого не думаем. Осуществленные тогда, конечно, эти идеалы осуществились бы не в той форме, в какой мы хотим их осуществления сейчас. Но и осуществленные в иной форме, они изменили бы весь ход последующей нашей политической истории и, быть может, избавили бы Россию от того глубокого потрясения, которое она испытала в момент революции 1917 года. Если только вспомнить, что предостережения Сперанского Александру I относительно устарелости самодержавного режима были сделаны почти в тех же самых выражениях, как и предостережения Витте Николаю II, и что те и другие были оставлены без всякого внимания, на первый раз без особенно дурных последствий, а в последний раз с последствиями катастрофическими, то нельзя будет уйти от вывода, что и у идеалов есть своя историческая неизбежность, пренебрежение которой наказывается весьма жестоко.

Понимал ли Пушкин то, чего не хотел понимать ни Александр I, ни Николай I? Мы думаем, что понимал. Иначе он не написал бы в своем "Послании в Сибирь" тех строк по адресу декабристов, которые часто цитирует г. Гофман.

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье...

Придет желанная пора,

Темницы рухнут и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам подадут.

Это писано в 1827 году, всего за три года до печатаемого сегодня отрывка. Содержание этого отрывка не ново. Но нова и чрезвычайно интересна попытка Пушкина бросить целый исторический взгляд на пережитые годы и поставить декабристское восстание в ту тесную связь с современными европейскими событиями, в которой оно и приобрело свой настоящий смысл. Здесь тоже есть своя закономерная традиция...

Александр I в этом ретроспективном взгляде получает весьма нелестную характеристику. "Нечаянно пригретый славой, властитель слабый и лукавый", он был "очень смирен" после поражения под Аустерлицем в 1805 г., в "грозе двенадцатого года" поэт различает "остервенение народа". Но после поражения Наполеона "стал ропот ниже" и "плешивый щеголь, враг труда" очутился в Париже "главой царей". Далее следует скептическое замечание насчет "русского нашего глупого народа", полагающегося и в войне и в мире на русское "авось", на этот "народный шиболет". В результате "моря достались Альбиону", а "аренды" -- "ханже" А.Н. Голицыну, которого "так же мало надежды запереть в монастырь", как вернуть декабристов их семействам из Сибири или исправить русские дороги...

И вот картина меняется. Александр I, "измученный казнью покоя", "исчезает как тень зари" в своих скитаниях, а на его закате испанские офицеры, Риего и Кирога, которыми бредили декабристы, "потрясли грозою Пиренеи", поднявшие в 1820 г. восстание в Испании во имя конституции 1812 г. Зажженный в середине 1820 г. другим восставшим генералом Пепе, "пылал вулкан Неаполя", из которого сбежал испуганный король. Наконец, на глазах самого Пушкина в Кишиневе, куда его привела судьба в 1821 г., гетерист {Гетерист -- участник подпольной организации (гетеры) за освобождение Греции во времена османского владычества.} и адъютант Александра I, Александр Ипсиланти, уже давал сигнал греческого освобождения, готовясь перейти Прут с немногими добровольцами. Волнуется, наконец, и Семеновский полк, предавший Павла его палачам в ночь на 11 мая 1801 г. Но Александр спокоен: он "всех уймет со своим народом".

Новая перемена картины. Священный союз {Священный союз -- консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе (1815) международного порядка.} торжествует над европейскими революциями. "Народы присмирели снова". "Царь пошел кутить пуще". И в этот момент готова вспыхнуть "искра пламени иного", "быть может, уже издавна" тлевшего в идейных предшественниках декабристов. "За рюмкой водки, за чашей вина", "между лафитом и клико" начинаются "дружеские споры" у Никиты Муравьева "осторожного", у Ильи...(?) Этот момент надевания "демократического халата" увековечен уже в послании Пушкина к Давыдову (1821). "Народы тишины хотят, и долго их ярем не треснет. Ужель надежды луч исчез?" Пушкин отвечал тогда: "Нет, мы счастьем насладимся, кровавой чаши причастимся и я скажу: Христос воскрес". В нашем отрывке он только описывает, как невинные разговоры "над Невою льдистой" участников "Северного общества" превращались в "Южном обществе", в армии Витгенштейна под Тульчином, в "дела другого порядка". Там Пестель, с которым Пушкин лично познакомился в Кишиневе. Там "полны дерзости и сил" и "торопят" к разведке...

Г. Гофман приводит, со слов Николая I, заявление Пушкина, что 14 декабря он "был бы в рядах мятежников",-- если бы не сидел в ссылке в Михайловском. Тут же, однако, он приводит соображения благоразумия, которые не позволили бы Пушкину принять участие в "русской романтической революции", которая "могла окончиться только крахом". Действительно, декабристы, неопытные заговорщики и литературные революционеры, принесли на Сенатскую площадь не решимость победить, а только мужество отчаяния и готовность к жертве. Возможно, что чувства эти были менее сильны у Пушкина. Но ведь Пушкина и не приняли в заговор декабристов. Это, однако, не мешало ему всю жизнь подвергаться преследованиям правительства из-за недостаточно благоразумных литературных и словесных выступлений -- и только к концу жизни прийти к мудрому правилу, что "плетью обуха не перешибешь". Перемену, произошедшую в Пушкине двадцатых годов, отрицать невозможно, и напрасно г. Гофман пробует это сделать. Достаточно припомнить изменившиеся суждения Пушкина о Радищеве, идейном предшественнике декабристов, не говоря уже о других данных, приведенных хотя бы В.А. Мякотиным в его книжке. Что в тридцатых годах в своем дневнике Пушкин выражался очень неуважительно о режиме, это более чем естественно и вполне соответствует трагической развязке 1837 года. Но это не противоречит не только применению правил практического благоразумия, но и серьезному изменению, по существу, взглядов на основные вопросы государственной жизни. То и другое, повторяем, суть факты, и притом новые факты, характерные не для Пушкинского "консерватизма" вообще, а для настроения последних лет его жизни.

Мы не сомневаемся, что если бы задуманная Пушкиным глава была написана, Евгений Онегин оказался бы таким же гостем в "семье" декабристов, каким был сам Пушкин. В генеалогии нашей культурной традиции Пушкин занимает место по иному признаку, чем признак политических убеждений. Но его близость к самому стержню нашей политической традиции, к "новым пуританам", все же остается существенной чертой его биографии. И не случайно то, что даже в период его консерватизма он нашел "излишним" совершенно справедливое по существу замечание кн. Вяземского, что 14 декабря было "критикой вооруженной рукой мнений Н.М. Карамзина в его "Истории Государства Российского"".

Последние новости. 1924, 28 декабря