# Не в бровь, а в глаз. Собрание эпиграмм Дмитрия Минаева. Спб. 1883

Дмитрий Дмитриевич Минаев

Не въ бровь, а въ глазъ. Собраніе эпиграммъ Дмитрія Минаева. Спб. 1883.

Въ концѣ пятидесятыхъ годовъ, въ самый разгаръ борьбы приверженцевъ "искуства для жизни" противъ поклонниковъ "искуства для искуства", появленіе "Собранія эпиграммъ" г. Минаева могло еще имѣть нѣкоторое литературное значеніе. Въ тѣ времена въ печати нашей продолжали еще играть кое-какую роль "поэты", большинству читающей публики казавшіеся дѣйствительными поэтами лишь потому, что умѣли слагать "изящныя" стихотворенія нетолько безъ серьёзнаго содержанія, но и безъ смысла всякаго. Нужно было наглядными примѣрами убѣдить читателей, что истинная поэзія одно дѣло, а риѳмованная чепуха -- другое, что "владѣть стихомъ" еще не Богъ вѣсть какая невидальщина, что "изящество формы" вовсе не монополія старой школы. Нельзя было добиться рѣшительной побѣды, пока поэты, выѣзжавшіе на одной лишь "формѣ", не были бы разбиты на голову на ихъ собственной почвѣ, ихъ собственнымъ оружіемъ. За это дѣло взялся тогда Добролюбовъ, а вслѣдъ за нимъ и покойный B. С. Курочкинъ. Они налегли на стихотворныя пародіи, на юмористическую поэзію, и рядомъ блестящихъ опытовъ сбили съ пьедестала старыхъ божковъ нашего Парнаса. Въ ихъ рукахъ нашъ стихъ достигъ невиданной дотолѣ легкости и граціи, изящества и безупречности, такъ что самые жрецы "(формы" должны были спасовать, ибо не въ состояніи были писать такихъ блестящихъ, звучныхъ и щегольскихъ стихотвореній, не говоря уже о внутреннихъ достоинствахъ, о содержаніи стиховъ. "Свистокъ" и "Искра", гдѣ рядомъ съ Добролюбовымъ и Курочкинымъ подвизалась цѣлая плеяда свѣжихъ талантовъ, представляютъ съ этой стороны не мало матеріаловъ для исторіи нашей литературы...

Въ плеядѣ поэтовъ "Искры" г. Минаевъ игралъ далеко не послѣднюю роль. Бойкостью стиха, богатствомъ риѳмы, быстрою отзывчатостью на интересы минуты онъ пріобрѣлъ значеніе въ глазахъ читающей публики, которою давно уже оцѣненъ по достоинству за всѣ эти качества. Но теперь, когда литературныя задачи и обстоятельства значительно измѣнились, на стихотворную дѣятельность г. Минаева уже нельзя смотрѣть глазами критика начала шестидесятыхъ годовъ. Отъ теперешней дѣятельности поэта-юмориста слѣдуетъ ждать и требовать стремленія къ цѣлямъ и задачамъ нашего времени, а не эпохи, отдаленной отъ насъ двадцатью годами напряженной общественной жизни, исполненной недочетовъ и разочарованій всякаго рода. Литературные дары, которые двадцать лѣтъ тому назадъ могли и должны были казаться драгоцѣнными перлами, съ точки зрѣнія современныхъ задачъ печати могутъ представляться ничтожными крошками... Къ поэту нашихъ дней, пытающемуся отозваться на текущіе вопросы жизни, нужно подходить съ требованіями, строгость которыхъ соотвѣтствовала бы. важности этихъ вопросовъ. Только этимъ способомъ и можно будетъ опредѣлить, кто изъ литературныхъ дѣятелей шелъ въ уровень съ общественнымъ ростомъ своего времени, и кто отставалъ или мельчалъ, между тѣмъ какъ жизнь, развиваясь, становилась все серьёзнѣе и серьёзнѣе...

Стоитъ взглянуть на дѣятельность г. Минаева съ этой точки зрѣнія, чтобы придти къ неутѣшительнымъ заключеніямъ. Г. Минаевъ, по всей справедливости, могъ бы примѣнить къ себѣ слова одного старомоднаго романса и сказать, что въ Добролюбовѣ, и въ томъ направленіи, которое имъ придано было нашей юмористической поэзіи, "все счастіе свое и все несчастье тоже вижу". Г. Минаевъ дебютировалъ и выросъ въ хорѣ, которому тонъ давался добролюбовскимъ камертономъ, а Добролюбовъ зналъ, когда какой тонъ взять и какую пѣсню запѣть. Безспорно, дружны были усилія пѣвцовъ, свѣжи и звучны были ихъ голоса, да и общая пѣсня вышла лихая, успѣшная. Но не стало запѣвалы, въ словахъ котораго и заключался весь смыслъ, все значеніе общей пѣсни, а иные изъ его хористовъ продолжаютъ стоять на мѣстѣ, точно къ землѣ привинченные, да тянутъ свою одинокую, однообразную нотку, на тотъ же ладъ, что и прежде. Выходитъ нѣчто до крайности печальное, получается невѣроятная пародія на прежніе молодцовато-насмѣшливые напѣвы, противная какъ веселенькая дѣвичья арія въ устахъ беззубой старухи. И хочется тогда крикнуть такому забывшемуся пѣвцу: "да смолкните же. ради Бога, проснитесь, оглянитесь, времена ныньче ужь не тѣ, когда можно было такъ пѣть; теперь совсѣмъ другія, болѣе высокія ноты потребны, и если нѣтъ въ васъ такихъ нотъ, то не срамите, по крайней мѣрѣ, пѣсни, въ оны дни сослужившей добрую службу нашему обществу"...

Г. Минаевъ отчасти напоминаетъ намъ такого именно пѣвца. Онъ составилъ изъ своихъ "эпиграммъ" томикъ убористой печати въ пятьсотъ съ лишнимъ страницъ, и озаглавилъ свою коллекцію "Не въ бровь, а въ глазъ". Въ эпиграммахъ, какъ извѣстно, главное дѣло въ томъ именно и заключается, что поэтъ выискиваетъ больное мѣсто, ахиллесову пяту противника и однимъ мѣткимъ, острымъ ударомъ, безъ промаха, бьетъ и убиваетъ врага. Пересмотрѣвъ внимательно всѣ "эпиграммы" (числомъ ровно 776) коллекціи г. Минаева, мы должны сказать по совѣсти, что едвали пять-шесть штукъ изъ нихъ могли бы серьёзно назваться эпиграммой. Объ остроуміи этихъ произведеній музы г. Минаева необходимо сказать нѣсколько словъ, не лишнихъ и для множества другихъ нашихъ юмористовъ. Если остроуміемъ считать способность писателя вызывать въ читающей публикѣ смѣхъ или улыбку, то вѣдь вовсе не трудно стать преостроумнѣйшимъ писателемъ. Говорите о возвышенныхъ предметахъ тономъ крайне фамиліарнымъ, или о банальныхъ сюжетахъ тономъ приличествующимъ возвышеннымъ, и въ результатѣ получается то веселое настроеніе читателя, которое ежеминутно можно превращать въ хохотъ. Или другой способъ. Возьмите любое общепринятое выраженіе или слово, иногда подходящее и къ совсѣмъ другому строю мыслей, и примѣните его такъ, чтобы читатель не ожидалъ такого примѣненія, чтобы произошелъ скачокъ въ строѣ его впечатлѣній и мыслей: онъ улыбнется или разсмѣется. Стоитъ только попрактиковаться въ этомъ занятіи, и можно набить себѣ руку, можно просто фабрикантомъ смѣшныхъ статей или стиховъ сдѣлаться, не обладая и капелькой истиннаго остроумія, того, которое вытекаетъ изъ оригинальнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ справедливаго, естественнаго сопоставленія или столкновенія идей или положеній, взаимно другъ друга поѣдающихъ, того, однимъ словомъ, искуства осмѣять данное лицо, положеніе или идею, которымъ обладали Гоголь, Пушкинъ, Лермонтовъ, Грибоѣдовъ... Такъ какъ рѣчь у насъ идетъ теперь объ эпиграммахъ, то вспомнимъ, напримѣръ, эпиграмму Пушкина "Булгаринъ -- вотъ полякъ примѣрный"... Тутъ остроуміе не въ тонѣ, не въ словахъ, а въ обнаженіи двойственной роли Булгарина, который "изъ вражды къ русскимъ... ходилъ подъ орломъ французскимъ"... а потомъ сталъ писателемъ русскимъ.

"Двойной присягою играя,

Полякъ въ двойную цѣль попалъ:

Онъ Польшу спасъ отъ негодяя

А русскихъ братствомъ запятналъ".

Остроуміе г. Минаева совсѣмъ другогорода: оно дальше "игры словами" не идетъ, за крайне рѣдкими исключеніями. Вотъ модель минаевскихъ эпиграммъ:

"Не лиру можешь ты держать,

А балалайку въ лапахъ,

И въ правѣ только издавать

Одинъ "бурбонскій" запахъ" (стр. 278).

"Издавать" не книгу, а запахъ -- вотъ типъ остроумія, свойственнаго г. Минаеву. Можно было бы привести сотни примѣровъ, еще болѣе уясняющихъ нашу мысль. Вотъ напримѣръ "эпиграмма" на Петербургъ:

Солидный Питеръ, сдержанность любя,

Не взбаломутится отъ всякой неудачи,

И лишь весной выходитъ изъ себя --

Перебирается на дачи (65).

Другая эпиграмма все на тотъ же городъ и на туже тему:

То зной браня, то носъ знобя,

Погодою дурачимъ,

Весь городъ -- "вышелъ изъ себя"

И началъ жить по дачамъ (120).

И о чемъ бы ни писалъ г. Минаевъ, всегда его умъ и остроуміе останавливаются на звукоподражательныхъ эффектахъ, на созвучіи словъ, на ихъ неумѣстномъ употребленіи. Вотъ, напримѣръ, пишетъ онъ по поводу бракоразводнаго дѣла г-жи Патти (маркизы де-Ко):

Маркиза убѣжала,

Повѣсилъ носъ маркизъ:

Сперва искалъ кинжала,

Потомъ совсѣмъ раскисъ.

Чтобъ не могло коварной

Ничто напоминать,

Онъ даже всѣ "маркизы"

Велѣлъ съ окошекъ снять (100).

Возьмемъ еще одну "эпиграмму":

Невѣста, если влюблена,

То къ жениху всегда привязывается,

Да и строптивая жена

Къ супругу попусту "привязывается" (96).

Для начинающихъ остроумцевъ, желающихъ блеснуть подобнымъ остроуміемъ, можно рекомендовать простое вспомогательное средство: взять любой словарь и подбирать къ каждому слову, имѣющему нѣсколько разнородныхъ значеній, подходящія положенія. За успѣхъ ручаемся: можно въ день по нѣскольку стихотвореній стряпать отмѣнно остроумныхъ. Затѣмъ каждое слово можно еще эксплуатировать хоть такъ:

Не ходи, какъ всѣ разини,

Безъ подарка ты къ Розинѣ и т. д. (71).

Или еще такимъ манеромъ:

Я, встрѣчаясь съ Изабеллою,

Нѣжнымъ взоромъ дорожу,

Какъ наградой, и, за бѣлую

Ручку взявъ ее, дрожу (71).

А затѣмъ все пойдетъ по маслу:

Послѣ протокола,

Послѣ приговора,

Знаетъ про то Кола,

Что такого вора

Ожидаетъ скоро (44).

Иногда такія упражненія могутъ ладить со смысломъ, а иногда могутъ и противорѣчить ему, но этимъ стѣсняться нечего. Г. "Минаевъ для краснаго словца допускаетъ и натяжки совершенно безсмысленныя. Вотъ, напримѣръ, его "эпиграмма" по поводу фальшивыхъ ассигнацій, въ сигары спрятанныхъ:

Онѣ искусно ввезены

Къ намъ, говорятъ, въ сигарахъ старыхъ

И успокоить мы должны

Волненье моралистовъ ярыхъ:

Вѣдь "фальшь" такую изъ страны

Удобнѣй выкуритъ въ сигарахъ (37).

Безполезно выписывать новые примѣры поверхностности минаевскаго юмора. Достаточно сказать, что поэтъ, не стыдящійся упражняться въ такомъ "остроуміи", очевидно лишенъ возможности вдохновляться дѣйствительнымъ остроуміемъ, что онъ просто на просто неспособенъ подмѣчать черты глубокаго комизма. И дѣйствительно, явленія, подхваченныя имъ и послужившія матеріаломъ для его "эпиграммъ", принадлежатъ по большей части къ числу совершенно заурядныхъ, банальныхъ, причемъ "поэтъ" ни разу почти не съумѣлъ возвыситься до сколько-нибудь глубокаго обобщенія затрогиваемыхъ имъ явленій... Объ этой сторонѣ вопроса мы, впрочемъ, считаемъ излишнимъ распространяться. Г. Минаевъ мелокъ тутъ еще болѣе, чѣмъ въ выборѣ способа своего остроумничанья.

Мы остановимся лишь для полноты картины на примѣрахъ отсутствія въ г. Минаевѣ той брезгливости, которая была бы нисколько не лишнею въ поэтѣ, дорожащемъ своею дѣятельностью. Такихъ примѣровъ мы приведемъ три: одинъ изъ области физическаго неряшества, а двѣ -- изъ области моральнаго.

Вотъ стихотвореніе, посвященное "Скопцу П--ну, котораго преслѣдовала одна московская газета" (стр. 80).

Журнальный врагъ твой очень злится,

Но онъ вѣдь жалокъ въ свой чередъ:

Онъ можетъ только тѣмъ гордиться,

Чего тебѣ недостаетъ.

Остальные примѣры принадлежатъ къ числу такихъ произведеній, которыя неизвѣстно какъ затесались въ "собраніе эпиграммъ": это скорѣе мадригалы заказные. Впрочемъ, послѣднее такъ и озаглавлено "мадригаломъ". Первое посвящено издательской фирмѣ Вольфа, напечатавшей "Собраніе эпиграммъ" г. Минаева, а второе Ѳ. Ѳ. Трепову. Вотъ оба эти произведенія:


ПРЕДСКАЗАНІЕ.


Еще промчится четверть вѣка,

Читать отвыкнетъ русскій людъ;

Тамъ, гдѣ была библіотека,

Найдемъ трактиръ иль кассу ссудъ.

Книгопродавцы всѣ объявятъ

Банкротство -- участи нѣтъ злѣй,

И только фирма Вольфа справитъ

Полустолѣтній юбилей (506).


МАДРИГАЛЪ.

(Ѳ. Ѳ. Т.)


Въ трудахъ не малыхъ,

Забывъ досугъ,

Гроза хожалыхъ,

Порядка другъ;

Къ добру, иль худу

Его зовутъ,

Подобный чуду

Вездѣ и всюду

Онъ тутъ, какъ тутъ...

Какъ врагъ застоя,

Онъ вѣкъ спѣшитъ;

Онъ сидя спитъ

И ѣздитъ стоя.

Подумаешь, зачѣмъ было огородъ городить: стоило ли издѣваться, въ началѣ своей литературной карьеры, надъ г. А Майковымъ, за то, что тотъ воспѣлъ "Коляску", чтобы къ концу карьеры самому заняться воспѣваніемъ дрожекъ? Вѣдь если вникнуть въ дѣло поглубже, "коляска" куда какъ достойнѣе была воспѣваема, чѣмъ дрожки.


"Отечественныя Записки", No 3, 1883