# Назарка-атаман

Константин Андреевич Минаев

Рассказы.

Назарка-атаман.

Обида.

За дровами.

Рыбаки.

Горшок молока.

Расчетная книжка.

Из-за яблок.

## Константин Андреевич Минаев. Назарка-атаман


## НАЗАРКА-АТАМАН


Ну кто не знает на Проломной улице Назарку? Только и слышно:

-- Митька. Колька, сюды!..

Это Назарка кричит. Ребят сзывает, что-нибудь придумал уж. Вон с воза, что ехал по дороге, ребята ящик стащили какой-то. Прохожие покачали головой, и возчику говорить нечего, -- ребят не найти.

А то выйдет Назарка из калитки, шмыгает носом. Это у него такая привычка. Видит-петух па канаве с курами. Хлоп, хлоп крыльями.

-- Ку-ка-ре-ку... у... у... у...

Рраз камнем, -- подпрыгнул Петька. А Назарка за ним прыг через канаву. Петух, задрав хвост парусом, под ворота...


-- Эх, хорошо, что соседка не видела!

Дождь, ливень -- Назарке нипочем. Засучил штаны за колена, шлепает по лужам. Выкупался в грязи. Замерз. Волосы -- мочало.

-- Ну, Миколаевна, у тебя и Назарка!.. -- жалуется соседка. -- Уродил тебе господь сынка! Либо большевик какой будет, либо атаман, прости господи!.. Вчера моего поросенка чуть не запорол! Взял гвоздь, на палку нацепил, да за ним гнаться! Такого и в школу не возьмут!

Николаевна, мать Назарки, старая работница с соседнего завода, давно махнула рукой на него. Некогда связываться.


## * * *


Сегодня с утра убежал. Что-то на заднем дворе возится. Ребятишек собрал.

-- Перво-на-перво, ребята, досок надо достать, -- приказывает Назарка. -- Ты, Минька, гвоздей шарь... У отца молоток сопри. Я-то сам пойду, ребята, доставать доски, а вы пока здесь...

Ребятишек целая орава, все с этой улицы.

Задумал Назарка большое дело. Построить дом и жить в нем летом.

Сарай есть. Никто под дрова не занял. Мусор ежели убрать, кое-где забить досками дырья, ну а крыша хорошая.

-- Ребята, перво-на-перво, пока я за доскам, вы за мусор принимайтесь...

Задумались ребята.

-- Чем выгребать, расчищать? За день не устроишь. Неделю работы.

А доски Назарка уже тащил. От заводского забора оторвал.

-- Сторожа-то не заприметили? -- удивились товарищи.

-- Нет. Я что хочешь сопру и не увидят! Ребята, а нам дорожки надо устроить. Видали, как на бульварах делают?..

-- Деревья надо посадить, -- предложил конопатый Гринька.

-- Насажаем.

День работают, другой. Жильцы заметили.

Отец Миньки, председатель домкома, первый подошел.

-- Эй, вы, огольцы! Что там мастерите?

-- Это мы, дяденька Сергей, клуб делаем.

Минькин отец здорово рассердился, а Назарка тут как тут, шмыгает носом.

-- Перво-на-перво, дядя Сергей, мусор, вишь, вывезли.

-- Гм! То-то вы как рубашки и штаны отделали... Подожди, Минька! Тебе мать всыплет как следует...

-- Второе -- сад устроим. Купили у бабки Кудины семян. Сегодня и посеем.

Нахмурился еще больше отец.

-- Досок откуда натаскали? У меня все Минька гвоздей просил, да и молоток, кажется, утащил...

-- Мы, дядя Сергей, жить здесь будем! -- кричали хором ребятишки.

Походил по двору, поглядел председатель домкома, видит, ругать ребят не за что. Только сказал:

-- Ля вот вас обложу квартирной платой. Но рублю за сажень. Бесплатно не позволю жить.

-- А мы заплатим, дядя Сергей.


## * * *


Назарка с ребятами в сарае день и ночь возится. Доски забивало. В подоле рубах камни, кирпичи носили. Двор расчистили. С трамвайной линий понатаскали песку. Усыпали дорожку.

Гринька молодец, догадался. Принес го дома газет и плакатов разных. У него, ведь, браг комсомолец. Всякой литературы много и книг с собой таскает.

Как облепили плакатами они все стены, да картинами, Назарка велел тогда, ребятам приносить одежу да складывать в углу.

-- Теперь можно и жить здесь. Тащи у матери хлеба, огурцов, всего, давай делить. Где Гринька?

А Гринька опять домой побежал. Удивил враз товарищей. Под рубахой припер портрет Ленина.

-- На вот, Назарка!

Долго тот рассматривал портрет Ильича. Все думал, куда прилепить.

-- Молодец, Гринька, -- похвалил Назарка. -- Ты будешь комендантом за ото. А я, ребята, председатель п секретарь.

Сам полез п бережно пристроил Ленина в углу. Слез, подумал и опять приказал:

-- Разорвись, ребята, а красную материю доставать надо!

-- А ты, Мишка, пищи на бумаге: это наш дом-коммуна.

-- Ничего, Назарка, я уже пробовал. И поручили Гриньке мяч смастерить.

Получился, правда, не мяч, а огурец. Для пробы поддал ногой Назарка, -- летит, кувыркается.


## * * *


Мишка свое дело сделал: принес раскрашенную картонку. Назарка посмотрел и одобрил. Полез сам прибивать.


Пришел председатель домкома, глянул на "дом-коммуну" и остолбенел.

-- У Назаркн на груди красный бант. С своей речью тут как тут.

-- Дядя Сергей, перво-на-перво, получи с нас деньги. Я, как председатель-секретарь... Дядя Сергей чешет затылок.

-- Председатель. Гм... Положим, вишь как двор вычистили. Забор тут надо забить.

-- Ого мы устроим. Войди, товарищ председатель, к ним. Посмотри.

Вошел, подивился.

-- Что же, вы здесь и спите? Ба... Плакаты и Ленина достали! Ну, вот что, ребятишки, так и быть, я вам стол дам. И помогу дверь устроить. По ночам, ведь, холодно, поди...

Осмотрел дядя Сергей еще раз дом-коммуну, покачал головой.

-- Ну, Назарка, ты, я вижу, дельный парнишка... Будет тебе гонять собак по улице. Минька мой учится, надо и тебе. С осени обязательно буду хлопотать в завкоме, чтоб тебя на завод приняли в ученики... А то ты какой председатель, если грамоте не знаешь...

Назарка носом шмыгнул, значит рад.

-- Конечно, перво-на-перво, это грамоте... А на завод, дядя Сергей, буду голосовать единогласно.


## ОБИДА


Коля -- маленький мальчик. Ученик детского сада. Розовые щеки с прозрачной кожей. Одет тепло. Пальто с серым каракулевым воротником, в тапочке и в красивых бурках. Коли отец толстый. В тресте служит.

Колю буржуйским сынком называли, -- отец барином раньше был.

Сегодня Коля бегом вбежал в пустую комнату.

Он с ног до головы в снегу. Торопливо снял ранец, положил на стол. Красными руками раскрыл ранец и вынул портрет. Улыбнулся, потом обтер рукавом и задумался.

Бережно держа картинку, он вдруг пододвинул стол к переднему углу. Встав на цыпочки. чуть-чуть дотянулся до иконы и поставил свою карточку.

Соскочил со стула, несколько попятился и стал любоваться своим делом.

-- Что это ты здесь делаешь?

Коля вздрогнул. Вошла мама. Она пухлая, душистая. Всегда у нее на столике духи стояли.

Увидев маму, Коля улыбнулся и к ней.

-- Мама, я...

-- Ай, весь пол мокрый! Ты что-нибудь пролил? Не валерьянку ли?

-- Да нет, мамочка!

Понюхала воздух, осмотрела кругом.

-- А ты, наверное, опять пришел в снегу. Так и есть... Дуня, Дуня!.. -- прислугу стала звать.

Мама принялась снимать с него пальто.

-- Ах, какой ты, Николай, гадкий! Не стыдишься людей порядочных и бога не боишься. Зачем здесь стул стоит?.. Боже мой, кто это сделал?!

-- Это, мама, Ленин.

-- Что такое? К Николаю чудотворцу приставил безбожника? Господи!..

-- Мама, мамочка, да, ведь, это Ильич!..

-- Дуня, Дуня, скорей!..

-- Мамочка, мамусенька, нам учительница говорила, что он великий человек... -- кинулся к ней Коля.

-- Кто тебе его дал?.. Где ты его взял? -- волновалась мама.

-- Купил. Елизавета Михайловна, учительница наша, рассказывала нам в школе про него. Витя и я увидели картинку, уговорились купить... Мамочка, у меня деньги были...

-- Дура твоя учительница!.. И ты гадкий... Дуня, скорей...

Из кухни прибежала прислуга. Мама сердито показала на угол. Дуня, подобрав подол, полезла снимать портрет.

-- Мамочка!.. -- вскрикнул Коля. Слезы так и брызнули.

-- Молчать!.. Больше в детский сад не пойдешь! Отцу скажу. А своего Ленина отнеси. Пусть они молятся на него.

Растерявшийся Коля взял Ленина, стал обтирать его мокрой от слез рукой.

-- Ты еще плакать?.. В угол!..

Мама вышла. Дуня хотела пожалеть Колю, да побоялась. Молча вышла за мамой.

Злые глаза у Коли. Крепко прижал Ленина к груди.

-- Все равно не отнесу! Нет! А учительница не дура! Дядя Ленин, я тебя люблю. Мама, ведь, не знает, а мы знаем, какой ты хороший...

Проглотив слезы, Коля посмотрел на божницу.


-- У... у... лупоглазый!.. Подожди, вырасту...

И погрозил чудотворцу кулаком.


## ЗА ДРОВАМИ


У вдовы Ефимовны вес дрова вышли. Печка не топлена целую неделю. Хоть плачь.

Мужа-то ее убили, когда с белыми воевал. И осталась она с детьми.

Пошла Ефимовна в Совет за помощью, дали ордер и наказали:

-- Поезжай ты, Ефимовна, в монастырь, по этому ордеру получишь воз дров. У тебя, ведь, муж за народное дело погиб...

Убивается Ефимовна.

-- Вот пришла жизнь-то! И что делать -- не знаю. Самой ехать за дровами -- сил нету, да и дом бросить нельзя. Сидим без дров, замерзнем, аль подохнем.

-- Маманя, а мамань... А мы с Митькой съездим!.. -- закричал Ванятка.

-- Сиди уж! Народила я вас, вот и майся теперь с вами...

Как пришел Митя из школы. -- Ванятка к нему:

-- Мить, а Мить... Давай завтра за дровами поедем. У мамани ордер, из Совета дали...

-- А ты не замерзнешь дорогой?..

Уговорились ребята тишком от матери.

Лошади у Ефимовны не было, пошли к соседу.

-- Дядя Митрофан, не дашь ли ты нам на день лошадь дрова привезти?.. -- спросили ребятишки.

-- Вам? Лошадь? Что вы, голубчики! -- удивился сосед. -- Ты знаешь, какое теперь время, на первой дороге отнимут, да и вас прикокошут. Чего вам надо, ребятишкам-то?.. Малы еще!

-- Айда к деду! -- предложил Ванятка.

Пошли к деду Федору. Глухой дед. Любил

ребят.

-- Что, сиротки?..

-- На день лошадку нам... В монастырь за дровами... Ордер Совет мамке выдал.

-- Ась?.. Не боязно, сиротки? Далече это будет.

-- Нет! А мы тебе, дедка, вместе летом огороды караулить будем...

-- Ладно, ладно, стрекулисты... Сказать надо только Марфутке, чтоб запрягла. На какой вам день нужно-то?

А Ефимовна, как узнала, сначала испугалась было, а потом сама пустилась снаряжать их, как взрослых, в дорогу. В солому, обернутую в мешок, краюху хлеба сунула. Замотала Ванятку шарфом и пояском затянула. Дала свои варежки. Дырявые валенки заткнула тряпочкой.

С раннего утра выехали. Сам дед Федор открыл ворота.

-- Ну, сиротки, с богом!.. Дорога хорошая...


День был погожий. Мерин вертел хвостом и фыркал, будто тоже радовался хорошему деньку.

Ребятишкам сначала было не холодно, но когда въехали в лес, Ванятка стал ежиться.

-- Замерз? -- спросил Митя.

-- Нет, только пальцы щипит.

-- А ты похлопай рукавицами. как извозчики.

Ванятка похлопал, и вправду руки отошли.

Ехать верст десять. Налево село виднеется. К монастырю надо ехать правее, к реке.

Вот и опушка. Дорога уходила в высокий, темный лес.

Вскоре показались сложенные в кучи дрова. Подъехали к избушке, откуда вышел старший. В тулупе, в лохматой шайке. Посмотрел на ребят, взял ордер.

-- Это семье красноармейца? -- спросил он. -- Ну, что же, подъезжайте сюда.

Большой палкой отметил, сколько нужно, и буркнул:

-- Накладайте...

Ванятка так и вскричал:

-- Эх, как много!

Старший улыбнулся.

-- Чай, сколько написано.

В лесу кругом шла работа. Кто пилил дрова, кто складывал в кучи. Ребята привязали мерина, принялись за дрова.

-- Что у вас в дому взрослых нет, что ли? Послали вас одних-то, -- подошел лесник.

-- Тятяню казаки убили на фронте. Одна маманя осталась дома, -- отвечает Ванятка. Он уцепился за большое полено и норовил спихнуть. Но полено примерзло.

-- А ты, поди, самый старшой?.. -- спрашивает он Митю. -- Эх, воина, война... Много она нам вреда наделала... Давайте я вам помогу. Покрупнее которые кладите. Вот так! Тебя как зовут, Вашохой, что ли? Сидеть тебе еще им печи, а ты, вишь, чурбан... Постой, не тащи, надорвешься... Ну. вот добрый возок будет, мать будет довольна.

Уложили последило мелкие дрова сверху и мешок туда.

-- Ну, Вашоха, давай подсажу! Садись и вынимай краюху. Обедай, проголодался, чай...

Ванятка, как галчонок, уселся наверху.

-- Митька, давай вожжи! Править буду.

Высоко показалось Ванятке, выше дерева.

-- Надо бы вам расписаться, -- проговорил лесник, почесывая затылок.

-- А я, дяденька, грамотный. Где расписаться-то?

Митя взял карандаш, помусолил во рту и написал на ордере: "ПАЛУЧИЛ МИТРЕЙ КУРНИКОВ".

-- Ну, вот, все честь-честью, по закону, -- успокоился лесник. -- Ребятки, вы поезжайте вот по этой дороге, здесь отложе, лучше. К вечеру, не торопясь, доедете. Нно, милай!.. Держи его, Ванюха... Левей, левей правь!.. Тяжеловато, но ничего, сейчас на дорогу выедете.

-- Прощай, дяденька! -- кричит Ванятка.

-- Прощевайте! Кланяйтесь матери. Нно, милай!.. Ванятка, хорошенько мерина вожжей! Ишь ты, застоялась...

Митя шагал рядом с возом, подбодряя лошадь.


По гладкой дороге ехать было легче. К вечеру морозней стало. Лесник простился с ребятами у опушки леса и долго смотрел, как Ванятка, сидя на возу, все размахивал вожжей.


## РЫБАКИ


Сидит Леша у окна с книгой, слышит, кто-то карабкается, влезает на подоконник.

-- Кто ото?..

-- Это я. Федька. Рыбу пойдешь ловить? Дядя Шура будет сомов ловить на плотах. Эх, и клюет там!..

И Федька даже прищурился, причмокнул губами, будто сладкое что съел.

День теплый. Из палисадника в окно врывался прохладный ветерок, обдавая лицо.

-- Нет, -- вздохнул Лента, -- пожалуй, маманька не пустит...

-- Эх, ты, сопливый! Ты вот смотри на меня. Всегда без спросу все делаю, и ничего. Во!.. Ну, ты!.. Пойдешь, говорю, на плоты?..

Федька -- язва. Как пристал, так и не отстает: и рыбаков там много, и все ребята нашенские будут, и клюет хорошо...

-- Вот тебе мой приказ. Завтра праздник. Дядя Шура уйдет на плоты. Я зайду за тобою. Ты только гляди, пс сии. Я зайду рано...

Федька слез с окна.

-- Да... Ты, Лешка, не забудь, захвати побольше с собой хлеба. Там есть, ух как хочется!..


## * * *


-- Лешка! Лешка, вставай!.. Ты же уговаривался!..

Разомлевший Леша отмахнулся рукой.

-- Уйди!.. Я спать хочу!..

-- Ты раздери глаза, сейчас и пройдет... Вставай, скорее!..

Леша слышит шопот Федьки, понимает, но никак не раскрыть глаза! На заре, ой как спать хочется!..

-- А еще уговаривался всю ночь не спать!.. Эх, какой же ты товарищ!..

И Федька вцепился в его волосы, яростно от досады начал волтузить товарища. Вскрикнул Леша и проснулся.

-- Иди за мной!.. -- ткнул его в бок Федька. Сквозь дрему Леша заметил, что около него спала его сестра Наташа, съежившись под одеялом как кошка.

Мать опала в горнице и не слышала, как ворочались ребята.

Вышли. Калитка была заперта, и они полезли через забор.

-- Идем скорее... Сейчас самый клёв. -- Вышли в поле. Было свежо, и Леша стал дрожать, да еще спать так хотелось...

Федька достал из кармана сверток и свернул здоровую цыгарку.

-- На вот, закури!.. Глаза тебе раздерет... Леша было дыхнул цыгаркой разок, но закашлялся и бросил.

-- Ну и сопя... Мамкин сынок... -- пробурчал Федька, затягиваясь цыгаркой.

Небо закраснелось, как огромное яблоко. Подошли к лесу.

Звонко перекликались птицы и, почуя ребят, перелетали с дерева на дерево.

Трава мокрая от росы, холодная.

Шагали быстро.

-- Ну, сейчас дойдем!..


## * * *


По реке Чапуре стелился легкий, прозрачный туман. Почти половину реки заняли плоты. Это были длинные, длинные бревна, перевязанные толстыми канатами. Так они тянулись друг за другом во всю реку.

Посредине плотов стояла кривоногая избушка сторожа.

Сгорбившись, сидели рыбаки с краю плотов.

-- Вон и дядя Шура!.. -- крикнул Федька, перепрыгивая через бревна.

Дядя Шура как раз вытащил леща.

Серебряная рыба трепыхалась на тонкой, волосяной леске.

-- Вот какой, ребятишки, лещ попался! На фунт будет!.. -- похвалился рыбак.

Он ловко зажал леща в руке, осторожно отцепил крючок из губы, от чего лещ пискнул, будто мышь, и легонько опустил в бадейку с водой.

-- Тише, ребята!.. -- погрозили рыбаки. -- Тише!.. Клюет...

Ребята присели на корточки.


Темно-голубая вода легко качала поплавки.

Дядя Шура в меховой шапке, в валенках сидел на обрубке, зорко поглядывал на воду.

Вот он одной рукой поковырял в жестянке с землей, откуда достал красного, корчащегося червяка. Нацепил на крючок, сочно плюнул на червяка и закинул насадку в воду. Крючок с грузилами цокнули на воде и глубоко потянули леску. Поплавок перевернулся еще раз и замер.

На плотах стало теплее. Солнце уже выглянуло, и светлые, розовые лучи ласкали верхушки леса.

Вдруг один поплавок начал дрожать. Мелкие круги по воде.

-- Клюет, клюет!.. -- вскрикнул Леша, вытягиваясь к воде.

-- Тише! -- успокоил дядя Шура, -- это так плотва озорует... Мелкая рыбешка, вокруг червяка ходит...

Но второй поплавок вдруг отчаянно нырнул.

-- Вот это клюнул! -- кинулся рыбак и схватился за удочку.

Поплавок заморгал еще сильнее и пошел ко дну.

Рыбак дернул, подсекнул.

-- Есть!..

Вытащил длинноватую с голубым отливом и красными перьями рыбу.

-- Окунь, -- указал дядя Шура, -- окунь хорошо клюет. Она глупая рыба.

-- Дядь!.. Дай подержать!.. -- попросил Леша.

Рыба топорщилась и колола руку.

Федька тыкал пальцем в круглые глаза окуня.

-- Ишь какие зенки у ей!.. Не моргает...

Солнце уже взошло над берегом и даже стало припекать. Воду зарябило.

-- Ну, теперь бросает клевать, -- заговорили рыбаки и стали закуривать.

Захотелось есть. Леша достал из кармана хлеб. Хлеб смялся и засох, но сейчас натощак казался слаще и вкуснее мамкиного пирога с начинкой.

На берегу весело запылал маленький костер. Чайник стали греть.

Слышно было, как на селе звонили к обедне. Плавно, певуче неслось по реке:

-- До...о...он...н... До...о...он...н".

Дядя Шура прищурился на солнце. -

-- Подождем еще с часок. Потеплеет, а там искупаемся...

Федька так и подпрыгнул от радости. Давай хвалиться:

-- Лешка-то не умеет плавать, а я умею. И нырять умею. Вот погляди. Я до другого берега доплыву... Лопни глаза!

Вдруг далеко-далеко послышался гудок, как будто с какой фабрики.

Рыбаки переглянулись.

Из-за леса, за поворотом слышался неясный шум, как будто от водяной мельницы.

-- Товарищи!.. Это пароход из городу!.. -- крикнул кто-то.

И вслед за криком оглушительно загудел

гудок. Эхо отдалось по лесу и переливалось по реке.

-- Бежим скорей! -- кинулся Федька. Побросав ловлю, рыбаки бежали, ловко перемахивая через бревна,

Леша тоже за ними.

Чтоб перепрыгнуть на другие плоты, нужно перейти по круглому бревну, плавающему на воде.

Леша струсил, особенно когда ступил ногой на качающееся бревно.

Но видя, что все бегут и кричат, решился.

Дошел до половины, ноги задрожали. Перед глазами вода побежала быстро-быстро, и он бултыхнулся в воду.

-- Аа!..а!..

Вода сильно ударила в лицо. Кошкой цеплялся за бревно, сапоги и пиджак сильно тянули ко дну...

-- Мам!.. Бры!.. Аа!..а!.. -- неистово кричал Леша.

Первый бросился на помощь дядя Шура. Окружили, вытащили.


-- Вот так сома поймали!.. -- смеялись вокруг.

-- Вот это так сом!..

А ему не до смеха. Набухшие сапоги -- точно пудовые. Вода струйками стекала со всего тела.

Дядя Шура приговаривает:

-- Ну, и дурной!.. Хорошо, что удержался,

Под плоты ушел бы и потоп. Ищи тебя там...

-- Он скорее всех выкупался!..

-- Ничего!.. Хорошим моряком будет...

Пока дядя Шура стаскивал с утопленника сапоги и выжимал пиджак, показался пароход.

Весь он был в красных знаменах и разноцветных флажках.

От парохода шли огромные волны, так что плоты даже закачались.

Вес ближе и ближе. А на пароходе рабочие в черных пиджаках и кепках, работницы в красных платках.

А вой впереди всех пионеры в белых рубахах и красных, ярких галстуках.

-- Идем домой!.. -- проговорил дядя Шура. -- Это из города рабочие приехали...

Побежали. Леша, посиневший ох купанья, сейчас ох бега согрелся.

Пароход, шипя и пыхтя, разрезал высоким носом воду.

С парохода махали руками, кепками... Рыбаки не отставали.


## * * *


С волости к берегу шли крестьяне тоже с красными флагом и плакатами.

Пароход затих колесами и начал неуклюже поворачивать. Пионеры вдруг бойко ударили в барабаны и пронзительно затрубили.

Леша таращился на золотые трубы, что у двух пионеров так ярко блестели, играли на солнце.

-- Ты что рот разинул?.. -- ткнул его кто-то в бок. Парень запутался в отцовском большом пиджаке и растянулся на земле.

-- Дядя!.. Дяденька!..

Но ни дяди Шуры, ни Федьки уже не было. Все смешалось в одну кучу.

Как грянула музыка, и пошла давка. Барабан-то как ухает! Большой какой, больше человека.

На пароходе сняли фуражки, а пионеры подняли руки к голове.

На берегу крестьяне медленно один за другим тоже начали стаскивать шапки.

"...С Интернационалом воспрянет род людской..."

неслась широко и громко песня вместе с музыкой.

Леша таращился поглядеть на городских пионеров, но впереди стояли все большие дяди.

-- Куда ты лезешь, клоп?.. -- ткнул его опять сердитый старик. -- Гляди, весь вымазался, как трубочист... Где ты так вывозился?..

Потом вышел какой-то оратор и заговорил:

-- Товарищи!.. Мы приехали на смычку... Закреплять союз рабочих и крестьян...

-- Дяденька, пусти поглядеть... -- запищал Леша, -- ой-ой!.. Больно!.. Задавили меня!..

Народ так напирал, что парню дышать нечем.

С парохода по мостику па берег стали спускаться. Леша догадался. Не лез вверх, не таращился, а пригнулся и нырнул промеж ног.

Чья-то рука схватила его за шиворот, сдернула шапку. Но Леша нырял дальше.

-- Ну ее и с шапкой... Старая... -- решил он. Наконец, пролез. Вздохнул, как следует.

И видит, прямо на него идут пионеры стройными рядами. Впереди высокий знамя песет; а сзади маленький с новым барабаном.

-- Лешка!..

Оглянулся -- Федька с деревенскими ребятами несутся за пионерами.

-- Урра!.. -- кричали ребятишки.

Леша не выдержал -- и за ними.

Там, впереди, мелькало, рделось знамя пионеров. Никого он больше не Видел, даже горластого Федьки. Толкая всех на пу щ и обгоняя, он бежал и бежал без шапки, спотыкался и кричал:

-- Урра!.. Урра!..


А позади народу, народу!..

Все сильнее, задорнее гремела музыка...


## ГОРШОК МОЛОКА


## I


Семья Ланшиновых выехала в поле убирать свою полоску.

Тараска в первый раз попал на жнитво.

-- Поедем, сынок, в поле. Дуньку качать тебе придется... -- сказал отец, укладываясь в телегу.

Ну, и жаркое лото наступило! Пшеница уродилась высокая, густая. Отливалась словно чистым золотом.

Отец, пригибаясь, ловко без остановки взмахивал серпом и подкашивал колосья.


Мать в красном платке, в короткой холщовой юбке догоняла отца.

Когда отец выпрямлялся, он собирал серпом пшеницу и увязывал большие снопы.

-- Эх, и снопы тяжелые! Ни за что их Тараска не поднимет!

Мать сделала из снопов тень, чтобы солнце не жгло, установила люльку.

Тараска -- нянька. Отгонял от Дуньки всяких мошек и букашек.

Станет Дунька нюни разводить, чаем из соски поит.

Вот Дунька уснула -- Тараска к отцу. Кобылка зеленая, большая сиганула в пшеницу.

-- Беги, беги за ней!.. -- кричит отец.

Тараска прыгал.

На третий день отец крякнул, отирая пот с лица.

-- Ну и жарища... Все. тело стянуло...

И вправду у отца вся спина рубахи побелела: испарина в соль превратилась, п рубаха становилась жесткой, корявой.

-- Пьешь, пьешь эту воду, и все пить хочется... Хоть бы кваску достать или кислого молока...

Отец покосился на Тараску.

-- А но сбегаешь ли ты, Тараска, на деревню?.. Прямо к тетке Аксинье?..

-- Не найдет, пожалуй, дорогу, -- ответила мать, суя грудь Дуньке. Дунька, проголодавшись, ухватилась за мать и жадно сосала.

-- Ну, не найдет... Такой-то орел?.. Разве он не Ланшинова Егора сын?

-- Найду, тятька!

-- Ну, вот. Завтра поедут на деревню Никифоровы -- соседи. И тебя захватят. Придешь, прямо к тетке Аксинье. Скажи: Ланшинов к тебе послал... У ней теперь в погребе молоко-то понапашено...

-- Да не снесет он. Верст, чай, пять будет, -- опять возразила мать.

-- А ты какую полегче крынку тащи. Тараска, ты оттелева дорогу найдешь?..

-- Чай, найду, тятька!


## II


Утром мать опять наказала Тараске, как уезжал с соседом Никифоровым:

-- Ты расспроси хорошенько дорогу, как обратно пойдешь... Игнатий! -- обратилась она к соседу, -- покажи Тараске оттуда дорога к нам. А то еще парнишка заблудится...

-- Ладно, садясь, Тараска!..

Взмахнул Игнат кнутом -- и поехали.

Тетка Аксинья встретила радостно.

-- Прибежал, родной... Ах, ты, батюшка мой...

-- Тятька прислал к тебе молока испросить...

-- А я как раз и припас...

Тетка Аксинья босиком. Пошли к погребу.

-- Скоро дожнут у вас?..

-- Тятька говорит, что скоро...

Вынесла холодную крынку, отчего весь горшок покрылся крупными и мелкими каплями.

Тетка отерла его своим фартуком.

-- И ты испробуй молочко...

Пока Тараска хлебал молоко из другой посуды, она увязала сверху горшок тряпкой и затянула бечевкой.

-- Вот тебе ручку сделала. Так и неси... Ловко тебе будет... -- Захочется еще -- прибегай. Ну, иди с богом! Ты дорогу-то знаешь?..

-- Знаю... Указывали...

-- Ну иди, иди... И кланяйся матери... Приходи еще, как вздумается...

Проводила его за ворота и долго стояла, смотрела, как Тараска бойко шагал к околице.


## III


Еще до вечера далеко. Солнце, пожалуй, еще не сядет, как Тараска дойдет.

Только добежать до пригорка, а там налево к пруду.

Сзади что-то громыхало. Оглянулся: ехали порожняком подводы четыре. На передней в соломенной шляпе спал парень-возчик.

-- Эй. подвези!.. -- закричал. Тараска, отбегая от пыли, что клубилась по дороге за подводой.

Парень поднял голову.

-- Садись, -- придержал он лошадь.

Тараска взобрался с горшком на последнюю подводу.

-- Ишь ты, как все вышло хорошо, -- подумал Тараска -- не устану и скоро доеду.

Горшок с молоком поставил на солому.

-- Пусть стоит...

Телега громыхала, оставляя далеко позади пыль.

Вдруг Тараска обомлел. Вместо горшка в соломе насквозь дыра оказалась. Оглянулся, а позади, на дороге, горшок остался.

Спрыгнул, подбежал и ахнул. Одни черепки. Белое, тягучее молоко с пылью перемешалось. Тряпочка еще осталась.

-- Что я теперь буду делать?

Заревел благим матом, приседая на корточки.

-- Ой, горе-то какое... Тетка Аксинья... Мамка...а...а...


Долго рыдал над черенками. Утер слезы и по знает, куда итти назад к тетке или на жнитво? Место незнакомое. Овраг какой-то. И горы нет...

Оглянулся -- никого по дороге не видно: ни сзади, ни спереди.

-- Пойду прямо...

Дневной жар стал спадать. Солнце краснело и укладывалось на горизонте.

Тараска идет версту, две. Про горшок с молоком никак не забыть.

-- И как это я не догадался?.. Выпустил его из рук?.. Отец похвалил, доверил, а теперь в дураках.

Какая-то птица пронеслась над головой и, пискнув, унеслась вдаль.

Тараска вздрогнул. Стало совсем темно. Дорога вела куда-то вправо, а ему надо влево, к пруду. И при том дорога не широкая, а малоезжая.

Заплакать, отреветься, да разве горю этим поможешь? Тараска слышал, как отец иногда бранил мать:

-- Слезами горю не поможешь. Если ты дура, так по-дурацки и будешь весь свой век делать...

Еще раз оглянулся Тараска. Нет, никто не едет. С полей кузнецы затянули мурзилку.

-- Фр...р...и... Фр... р...и...и...

Где-то далеко перепелки, спрятавшись, голосисто кричали:

-- Спать пора... Спать пора...

И опять тихо, тихо.

Тараска бежал, бежал без оглядки.

Вон как раз впереди блеснул огонек.

-- Костер...

Вдруг откуда-то кинулось под ноги черное, лохматое.

-- Ав!.. ав!.. -- и заплясало перед Тараской.


-- Ай!..

Люди у костра завозились. -- Кто там?..

-- Ай-ай!.. Собака!..

-- Трезор!.. Трезор!.. Замолчи ты там!.. Пошел вон!.. Кто там?..

Подбежали люди, схватили Трезора.

-- Ишь ты, не видишь, на кого бросаешься?.. Мальчонку испужал... -- ругался бородатый мужик на собаку.

Та, обнюхав Тараску со всех сторон, вильнула хвостом и побежала к костру.

-- Ты откуда, малец? Чей?

-- Лаишинов... Заблудился я...

-- А, сын Егора? Как же ты заблудился?..

У костра в тулупе сидел вихрастый паренек.

-- Тараска!.. -- закричал он, -- это я, Тимоха!..

Тут только Тараска заприметил, что это Тимоха, и признал и деда Ипполита, и Трезора признал...


-- Ты как же это?..

-- Ды я... Меня тятька посылал к тетке Аксинье... А я дорогу позабыл...

-- Эх. да здесь недалече... Вот так прямо пойдешь... -- дед Ипполит махнул куда-то в темноту, -- а там налево свернешь...

-- А мне сейчас как дойти?..

-- Разве ты хочешь гати?.. Оставайся с нами. Куда пойдешь ночью? Кашу сейчас будем заваривать...

-- Нет... Меня тятька ждет...

Тимошка удивленно привскочил на тулупе.

-- А волки-то?.. Не боишься?..

Но Тараскино горе сильнее волков.

-- Ну иди, иди. если ты такой заботливый... Гак по дороге и иди... Пройдешь так с четверть версты и сворачивай налево...

Тараска опять нырнул в темноту. Особенно темно сразу как от костра отошел.


## IV


Стало холоднее. Под ногами сырая трава, хлестала по коленкам.

-- Эх, зря ушел от Тимошки... Заблужусь, поди... Пи дороги, ни огней, ни пруда

-- А волки-то?.. -- вспомнил он вопрос Тимошки.

Далеко-далеко будто скрипят колеса. Прислушался. Так и есть... Бежать к ним...

Вот, наконец, перед ним вырос огромный воз, точно дом. Колыхаясь из стороны в сторону, ехало несколько подвод, нагруженных снопами.

-- Дядя!.. Дяденька!..

-- Тпру...

-- Дяденька, куда мне итти к пруду?. Мне надоть к Ланшинову...

-- Ась?.. Что говоришь? -- перегнулась голова с воза. -- Кого тебе? Да, тпру... окаянная... не стоится тебе.

Возы перестали скрипеть. Остановились.

-- Эй ты, парень!.. Лезь сюда, на воз... Лезь но веревке...

Упираясь ногами в снопы, Тараска полег: наверх по веревке. Сильная рука втащила его на воз.

-- Ты чей?

Тараска рассказал, кто он и как заблудился.

-- Ваших-то я знаю, где они, да теперь далеко. Ты не найдешь... Нно!..

Мягко и тепло на возу. И укачивает, вроде в люльке...

Ехали долго. Сухие, неподмазанные колеса наигрывали скучную мурзилку.

-- Урли...и... Урли...и...

Тараскино горе тоже сверлит, не забывается.

Мужик, согнувшись, раньше изредка встряхивал вожжей, теперь совсем задремал.

А колеса свистят, наводя тоску.

-- Урли...и... Урли...и...


Возы съехали с дороги. Колеса врезались в мягкую, рыхлую пашню,

-- Тпру... Приехали, -- качнулся мужик, -- давай слезать.

Было так темно, как будто все небо выкрасили в черно-расчерные чернила.

Стали распрягать. Лошади встряхивали с себя усталость и пыль. Лезли мордами к мужикам и подбирали на ходу колосья.

Мужики ругались -- лошади не давали себя спутать.

-- Эхо кто такой? -- подошел другой к Тараске, собирая сбрую на земле.

-- Не трожь... Ланшинова Егора парнишка... Дорогой подобрали...

Лошадей отпустили, и они. встряхивая гривой. запрыгали от стана.

-- Ну, пойдем ужин готовить...

Одни мужик разгреб палкой золу. На серой кучке сверкнули незаглохшие искры.

Нарвал, наложил сухую траву.

Прилег на землю и стал раздувать. Трава затрещала, черными кружевами заклубился дым, и костер ярко вспыхнул.

-- Стенай, давай!.. Стань... картошку!..

Степан, молодой работник, налил в ведро

из бочки воды, поднес к костру. Потом он нашел палку, сунул в ведро и начал мешать.

-- Ты что ото делаешь? -- спросил Тараска.

-- Картошку чищу... Не видел, как?..

Степан рассказал ему, что едоков много, и варить надо много. Чистить поясом Очень долго. Помешан так палкой в ведре, картошка молодая, шелуха сама но себе и отстанет.

Слив грязную воду и налив свежую, Степан подвесил ведро к чагану.

-- Ну, теперь готово, -- проговорил он, бросая в ведро целую горсть соли, -- подкладывай только дрова...

Мужики расселись вокруг костра. Начали свертывать цыгарки.

Тот мужик, который подвез Тараску, был старше всех, и его звали Федорычем.

-- Пробуй, сварилась ли картошка?.. -- указал он.

-- Сейчас... Режь хлеб...

Степан расстелил дерюгу около костра, принес большой каравай хлеба и мешочек соли. Вкусна как картошка, особенно молодая, да еще с жару! А как пахнет, когда от нее идет пар!

У Тараски так и потекли слюни...

Обжигаясь, перекидывая картошку с руки на руки, мужики ели молча.

Съели весь хлеб. Вытаскали всю картошку, и опять закурили.

-- Идем спать, а то поздно, -- встал Федорыч.

Отойдя от костра, Тараска невольно вздрогнул от холода.

Спали на больших скирдах.

Тараска сразу же кувыркнулся в снопы, Федорыч прикрыл его чапаком.

Мужики долго перед сном калякали.

-- Ты, Федрыч, расскажи, как к белым лопал, -- позевывая, проговорил Степан.

Замолчали. Потом Федорыч начал:

-- Выгнал я коров в поле, а гнать надо за овраг, к лесу. Уже полдень. Глядь, ко мне конные скачут. Двое с винтовками, и все как честью. Подлетели и кричат:

-- Стой!

-- Стою, -- говорю, -- милые мои, никуда не иду.

Балякают они промеж себя, да оглядываются.

-- А кто вы такие будете? -- спрашиваю их.

Мы, -- говорят, -- из отряда. Коров у тебя должны для отряда забрать...

-- Коровы, мил мой, опчествены... Как же так?..

-- Нам, -- отвечают, -- Совет разрешил взять.

Чудно больно мне показалось. Чего же из Совету никто не пришел?

-- Как же я вам отдам? -- объясняю я им, -- дойдем до Совету, али сейчас погоню скотину домой.

Разозлились они, плетью замахали.

-- Некогда нам, дескать, с тобой антимонию разводить... Отбирай скотину.

Обмер я с испугу.

Ну, думаю, что-то будет?..

А они, братцы мои, и вправду заехали, отобрали штук десять, самых ни на есть лучших, и погнали вдоль овражку...

Федорыч остановился. Затаили мужики дыхание. И Тараска уши навострил из-под чанана.

А Федорыч, выждав минуту, продолжал:

-- Да. Угнали. А меня страх пробирает. Как скажу опчеству?.. Кто угнал -- не знаю.

Дай, думаю, прослежу, куды погнали, авось, оправдание какое-нибудь будет мне.

Перекрестился и тихонечко пошел. Иду вдоль овражка, следы примечаю. К Марьевке так и есть погнали...

Кто же это за люди были?..

Стал пересекать овраг, а оттуда опять какие-то люди... С винтовками... В окопах, кажись, сидели.

-- Стой!.. -- кричат, -- что за человек? Красный или белый?..

Окружили меня, а я, братцы мои дорогие, и не знаю, что говорить. Хлопаю глупыми глазами, как баран, бормочу.

Ну, схватили меня.

-- Это, -- говорят, -- шпеён. Тащи в штаб.

Тут я и понял, что белые, наверно, подошли.

Приводят меня в штаб ихний. Начальник -- офицер с саблей и красным картузом. Казак.

-- Кто такой?..

-- Так и так, ваша милость. Пастух я...

-- Врешь!.. Какой ты пастух?.. Шпеён ты... Расстрелять его!..

Тараске страшно стало за Федорыча. Лежит не дышит.

-- Ишь ты. сволочи!.. -- но выдержав, выругался Степан вслух.

-- Да, друзья мои... -- продолжал Федорыч. -- Затряслись у меня ноги, дух захватило.

-- Что вы, люди добрые, -- кричу, -- какой я вам шпеён...

-- Расстрелять, и больше ничего!.. И повели меня, да винтовками в спину.

-- Господи, боже мой! И не вижу сырой земли под собой...

Вдруг, глядь, на дороге Андреев Анисим, наш бывший староста?.. Небось, помните?..

-- Знаем, знаем! -- отозвались слушающие. -- Анисим теперь куды-то провалялся. Наверно, убег с белыми...

-- Здорово, Федрыч, -- говорит. -- Тебя что?..

-- Шлеёна. -- отвечают, -- ведем расстреливать...

Анисиму, вишь, чудно.

-- Зря, говорит, ведете. И вправду он пастух. Я его знаю.

Анисим, вишь, у них начальником каким-то был.

Ну, мне влепили плетей десять и отпустили на все четыре стороны.

-- Иди, говорят, старый чорт, да по попадайся...

-- И на это спаси Христос...

Больше ничего не слышал Тараска. Свежая ночь и пахучие снопы убаюкали измученного парня.


## * * *


-- Малец, а малец, вставай!.. Уже разгулялось...

Тараска открыл глаза и тут лее зажмурился, до того сильно и ярко хлестало солнце.

Федорыч запрягал лошадей.

-- Вставай, а то мы сейчас уедем...

Быстро вскочил с теплого места.

Федорыч указал ему дорогу.

Не успел Тараска пройти шагов двести, как сразу, с боку засверкал и пруд. Вон и полоса отца. Вон и мать в люльке Дуньку качает.

Побежал, сломя голову.

Мать как увидела, так и ахнула.

-- Кормилицы!.. Да где же ты был? Вся душа истомилась...

Отец бросил жать, подошел, отирая нот.

-- Ну п напугал! Мать-то ревела всю ночь...

-- Молоко-то я... Молоко...

-- Ну, что молоко?..

-- Разбил... Горшок разбил...

-- Ну его к шуту и молоко... Сам-то, слава богу, жив вернулся...

-- Хотел было я тебе уши драть, -- угрюмо проговорил отец. -- Где ты был, сучий сын?.. Разиня...

Тараска стал рассказывать, а отец ответил вставая:

-- Зря тебя волки не слопали!

-- А я, тятька, не боюсь!.. Я теперь бедовый!.. А ты слышал, как Федорыч был у белых и как его хотели расстрелять?..

-- Нет. Ты нешто знаешь? -- удивился отец.

-- А я знаю! Вот ужо расскажу. Мама, давай Дуньку качать!..


## РАСЧЕТНАЯ КНИЖКА


Хорошо на заводе. Целый город. Трубы до неба, дымятся без конца.

По двору, по рельсам-узколейке ползет паровоз.

Постоянный, беспрерывный гул. Это в цехах. В литейной или прокатной тяжело дышат печи, мигают пламенем. Визжат краны-подъемники, и вдруг с грохотом срываются цепи и железо. И долго эхо разносит этот грохот по всему заводу.

Кто не знает завода, страшно покажется.

Петровна, мать Данилки, работает в болтовом цехе. Длинный, прокопченый корпус. Согнувшись над прессами, работницы следят не отрываясь, как машина ровно постукивает:

-- Так-так... Так-так...

Отлетают в сторону гайки, болты. Работа не очень трудная, сидеть, следи только, чтоб болт правильно и во время в ямку под пресс попал.


## * * *


-- Петровна, кончай!.. -- блестит зубами комсомолка Наташа.

Все работницы в серой, грубой прозодежде. От работы вся прозодежда почернела. Блестят металлической копотью и лица.

-- Ой, бабоньки, не выгоню норму... -- охает Петровна, -- недужится мне...

-- Да что с тобой? -- подскочила Наташа.

-- Надорвалась она, -- объяснила соседка, бойко отбивая гайки. -- Шутка ли, заставляют оттаскивать ящики по четыре пуда в каждом...

Заговорились работницы. Не женская работа, вишь. Здесь. При старом хозяине-французе бабы не работали. Война началась, их стали принимать. После уж, кто без мужа и вовсе остался -- с фронта не вернулся. Кормиться надо, так на заводе и пришлось остаться.

Петровна в большом уважении. У ней муж Павел Кузнецов большевиком оказался, за революцию погиб.

Раньше бедно жил, а грамотный был. Как пошли Советы защищать, первый в отряд красноармейцев пошел. А теперь большой красный дом, что напротив завода -- клуб -- в честь товарища Кузнецова прозывается.

"Отдохнуть бы... Подмоги нет...", думает, и мысль о детях (дома трое остались) затуманила усталую голову.

Ходит по цеху мастер. Злой. Бритый, ровно англичанин. Трубкой дымит, скользит взглядом из-под густых бровей по работницам.

Давно бы уволил Петровну, слаба совсем, норму не выгоняет в последнее время, да ячейка раз навсегда наотрез ему приказала:

-- Кузнецова Анисья не подлежит сокращению. Ей и вовсе пособие нужно давать... У ней дети...

Задымил еще пуще трубкой мастер. Ничего не сказал.

Как завыл гудок на смену, ровно сорвалось что. Выходили беспорядочной кучей из черной двери табельной и веером рассыпались по улице.

Петровна охала. Поправив платок, она последней протискалась к выходу.

Итти трудно.

Перед мостом, переходя через железную дорогу мальчишки, сцепившись, волтузили друг друга.


-- Батюшки!.. Кого это?.. Разойдитесь!..

Но мальчишки, увлеченные дракой, продолжали лупцовать кулаками. Норовили ударить особенно одного.

-- Петровна! Гляди, твоего Данилку бузуют!..

-- Ах, вы... Разойдитесь!.. Вот петухи-то...! Рабочие, закуривая на ходу, посмеивались:

-- Ловко! Да что вы, ребята, одного колышмачите... Вы разделитесь на две стороны...

Данилка, раскрасневшийся, без шапки, не бежал, когда вырывался, а налетал сам на своих врагов, как ястреб.

Рабочие подзадоривали:

-- Молодец, молодец Данилка! Один на всех... Дай, дай им!..

Комсомолка Наташа к рабочим:

-- Как не стыдно... Вместо того, чтоб разнять, смеетесь...

Наташе помогли расцепить ребят. Когда Петровна схватила Данилку за руку, так тот, еще в горячах, кинулся с кулаками и на мать.

-- Что ты, ополоумел?..

Петровна заохала.

-- Бабоньки, ох!.. Из дома ведь убежал! Что там теперь делается!..

Данилка опомнился. Глаза сверкают -- все порывался догнать Петьку Буржуя. Насолил он ему сильно: больно дерется.

-- Батюшки!.. У него вся рожа содрана! Ну. что я буду делать с такими охальниками?.

Данилка. но слушая причитания матери, огрызался.

Не приставам Еще ты лезешь...

-- Стыда на тебе нет!.. Бессовестный... Без отца ведь...

-- Не вой!.. А то убегу, ей-богу убегу...

Заплакала мать: пропащий.

Данилки вырвался и убежал.

-- Но пойду домой и все...

Соседки, которые в том же доме-коммуне жили, встретили:

-- Петровна! Что у тебя в квартире крик-то какой?..

-- Ох, Данилка проклятый убежал... Бросил...

Из-за дверей волчатами выли голодные ребятишки. Данилка схитрил: запер их на замок.

-- Детки мои... Пришла, пришла... По войте... Сейчас...

Какое "не войте"! Как заслышали мать, еще пуще.

Открыла, наконец, дверь.

Лизка, распустив слюни, уцепившись за Володьку, голосила истошным голосом. А Володька совсем охрип от рева.

Воду разлили. Со стола скатерть смахнули.

-- Ох!.. Ну, пришла, пришла... Данилка, Данилка!.. Где ты?.. Ах, силушки-то нет...


## * * *


С того дня Петровна совсем свалилась. Приходил доктор. Осмотрел. Приказал: работать, никак нельзя.

-- Из страхкассы получайте пособие...

Стали Лизка и Володька полуголодные около

больной матери подвывать.

Каждый день заходили то одна, то другая соседка. Кудахтали:

-- Вот времячко-то привалило...

-- Мужа отняли... Помощница не выросла. Что теперь делать?..

-- Революцию сделали, а мужьев всех побили, проклятые!.. Ну, что твоему -- клуб какой-то назвали, а кто этих голодранцев будет кормить и поить?.. Этот, что ли, прохвост? -- указали на Данилку: -- какой из него, прости господи, матери помощник!..

Угрюмый сидел Данилка: болтовня соседей по сердцу режет.

-- Ну ты!.. -- на Марью Ивановну. -- Языком-то не больно ляскай! Об отце не болтан. Не понимаешь -- баба!..

-- Вот сопливый! Он-то, гляди, понимает!..

-- Говорю, молчи!..

-- Данилка. а... Ох... Хоть ты-то не кричи!..

Завозилась мать на постели, застонала.

Оскалился Данилка, уперся взглядом в угол.

-- А чего она расстраивает?.. Отец за революцию погиб!

-- Твой отец!.. -- обернулись Марья Ивановна. -- А ты-то кем будешь? По улицам собак гонять...

-- И я буду, как отец!.. -- заорал вдруг Данилка, как зарезанный, и стукнул кулаком. -- А ты молчи, ведьма! Что душу всю воротишь?..

-- Ох... Перестань, Данилка!..

Такая обида! Будто он не понимает. Ну, отца нет, мать больна. Нет, так всюду и тычут:

-- Данилка, Данилка...

А про отца -- приятно. Как ни ругают его, чтоб он ни сделал, а как посмотрят на большой красный кирпичный долг, что против завода -- сердце запрыгает. Клуб имени товарища Кузнецова. Про отца. Афиша ли какая висит, собрание ли -- все про клуб или в клуб имени Кузнецова. А то, бывало, скажет Данилка про отца -- крыть ребятам нечем. Ни у кого такого не было. Иногда так накатит на Данилку думка про отца-героя, баловаться не хочется.

Больно все не унимается Марья Ивановна. Злит. Весь день бубнит: "мать, мать". Ладно, ведь помогают им, с голоду все равно семья не сдохнет. Хуже жили, и то ничего. Из дому, что ли, совсем убежать?..


## * * *


Прошмыгнул через табельную Данилка В ячейку зашел. Знали его многие; в клуб, в завком и ячейку пропускали. Подлез к столу. "Крокодил" журнал стал рассматривать.

Председатель завкома Марьянов заприметил его.

-- Данил! Как мать-то? Хворает?

-- Лежит... -- буркнул тот.

Приходили рабочие. Ругались. Писали заявление. Председатель все звонил по телефону.

Надоело зря сидеть Данилке. Весь журнал просмотрел. Вздумал уходить.

-- Эй, ты, парень, постой! -- окликнул председатель, -- скоро у нас школа открывается. Будет набор в ученики. Тебя хотим записать...

Данилка сначала не понял. Объяснил председатель, что в фабзавуч он попадет. Завком и ячейка постановили его в первую очередь взять.

-- Пойдешь, что ли?..

-- А чего не пойти? Пойду.

-- Ну, вот. Чем можем, тем и помогаем. Кузнецова Павла помним. Ступай, матери скажи...

-- Ладно. -- Шапку на голову.

Затикало сердце непонятной радостью. А матери не сказал. В себе надолго затаил.


## * * *


Стала меньше Петровна стонать. Видно еще не время умирать: ребята не подросли.

Данилка будто притих. Матери как-то намекнут.

-- Работу хотят мне дать. Пообещались... Больше ничего не объяснил. Мать и не расспрашивала.

В фабзавуче у Данилки новая жизнь началась. Старик учитель Мартын Егорыч объяснил, что будут учить.

-- Кто сообразительней будет, того в разряд старший будем переводить, -- добавил учитель.

В первые же дин Данилка с товарищами пе д терпел -- подрался.

Пока в классе -- тихо. Все-таки новое кругом. а как на улицу вышли, давай возиться. С радости ли, н так рука уже чешется, только Петьке Буржую здорово доставалось.

Петька, дурак, вздумал итти к учителю жаловаться а он просто им в ответ:

-- Хочешь драться -- дерись. Ко мне не лезь жаловаться. Ты теперь, брат, такой же рабочий. Член профсоюза. Строитель социалистического государства. Во!.. Понял?..

Ребята так и разинули рты. Понравилось. Лестно.

Но учиться Данилка тоже любил. Особенно, когда Мартын Егорович про дроби начнет рассказывать.

Инструменты дали. В мастерской работали. Вымажешься, как чушка, а хорошо. Зато сам старый замок починил, зажигалку, всякую такую штуку смастеришь.


## * * *


Матери полегчало. Встала с постели, стала порядок по дому наводить. Белье постирала. Лизку, Володьку приодела. (Сама, чай, рада, что ноги подняли.

Данилка с утра, как захватит кусок хлеба, так на весь день.

Завод, дымные высокие трубы, треск и лязг железа, учитель Мартын Егорович, мастерская-школа -- захватили всего Данилку. Будто все озорство в энергию и смекалку трудовую ушло. Работал, вертелся на заводе не четыре часа, как фабзайчик. а больше, пока не выгоняли.


Председатель завкома заботился:

-- Данил, получи талоны на обед.

И то хорошо. С материнских харчей долой.

Домой идет Данилка -- руки грязные, лицо усталое, потное.

-- Мотри-ка и в самом деле работает... -- удивлялась Марья Ивановна, -- Петровна, никак твой Данилка за работу взялся?

-- Ходит на завод...

-- Ишь ты...

-- Ладно, не приставай... -- отмахивался нехотя притихший Данилка.

Вытянулся, похудел, а видать -- рад. Глаза живые, с огоньком.


## * * *


Как-то раз Петровна, управившись, сидела и зачиняла штаны ребятам. Подумывала уж на завод сходить проведаться. Хоть доктор и наказал подольше отдохнуть, да разве усидишь?..

Шумно распахнулась дверь -- Данилка влетел. Тяжело дышал, видно, бежал.

-- Что ты! Не подрался ли опять?..

Данилка по-взрослому шагнул вперед, снял размашисто шапку, сбросил пиджак.

-- Ну, мать, поздравляй...

-- С чем это?..

-- А вот увидишь...

Подмигнул, полез в карман. Выгреб и прямо в руки.

-- Получай...

Блеснуло серебро в сморщенных, дрогнувших руках матери.

-- Четырнадцать рублей, писят две копейки...


-- Ой, да что ты?.. -- вскрикнула мать не то от страху, не то от радости.

-- Считай... Сорок восемь копеек учли в союз, и прочее там...

Прижала к тощей груди мать первые заработанные деньги ее кровным сыном. Блестели росой слезы, катились медленно по бледным, изможденным щекам матери.

-- Ой. Данилка! Правда ли?..

А сын, отвернувшись, улыбался хитро, шарил за пазухой.

-- Вот, погляди...

С гордостью развернул какую-то книжечку.

-- Читай: "Расчетная книжка No 1375. Фамилия- Кузнецов, имя -- Данил, с-пеци...цы... а...льнысть... специальность -- ученик фабзавуча, разряд 1-й". Видишь? Здесь вот написано: расчет за полный месяц -16 рублей.

Повертел еще раз в руках, подошел к столу в бережно положил на стол, посредине.

Лизка и Волоцька, завидя яркие серебряные полтинники, лезли к матери.

-- Данилка! Садись, поешь. Я картошки нажарила, -- затумашилась мать.

Данилка, помыв руки, присел к столу.

-- Давай... Проголодался...

Мать спрятали деньги в платок, уселась к окну с ребятами.

Чудилось ей, что кто-то теперь пришел к ней большой. Помощником стал.

А Данилка, уписывая картошку, часто оглядывался на стол, где посредине лежала расчетная книжка No 1375 Кузнецова Данила

Он верил, что теперь он встал на честную, на отцовскую дорогу.


## ИЗ-ЗА ЯБЛОК


-- Минька! Минька!.. Подожди, и я!..

Ганька догонял ребят. Бежал по улице, размахивая руками.

-- Подожди, и я!..

Минька -- коновод. Озорной, бойкий. Одним словом -- рвач. Из школы его чуть было но исключили, да мать упросила.

Шли купаться. Жарко было.

-- Ребята!.. -- вдруг остановился Минька, -- вот что! Купаться успеем, а пойдем лучше за яблоками...

-- Куда это?

Минька шмыгнул носом.

-- В сад к моему дяде. Он у меня там заведующий...

Переглянулись ребята: врет, поди.

-- Минька, а этот сад, где дядя, далеко?. спросил Ганька. Вспомнил: мать просила дрова натаскать, да из дома не уходить.

-- Рукой подать!.. Вон, через плотину и напротив... Видишь?.. Ох, и яблоки!.. Дядя меня сколько раз кликал, да мне одному не больно хочется...

Шли сначала выгоном, а потом пошли по заросшей травой дороге, которая вилась зигзагами п пропадала в садах.

-- Успею... -- решил Ганька про себя. -- Не один, ведь, пошел. И Петька, и Колька, и Шурка идут...

Бесконечно тянулся серый, обвитый вьюнами и травой забор.

Чем дальше от реки, тем тише. Людей совсем не видно. Наверху, на каком-то большом дереве отчаянно плакал и надрывался птенец. Прилетела птица-матка с кузнечиком в клюве и юркнула в темную гущу листьев. Тогда не только один, а сразу пять-шесть голосов запищали на разные лады. Оглушили визгом сад.

Минька несколько раз советовался с Петькой, оглядывался по сторонам. Еще бы. за плетнем так ярко рдела наливная крупная вишня.

-- Ребята, лезь за мной!..

-- Куда?..

А Минька, перепрыгнув канаву, лез в какую-то дыру в заборе.

-- Разве можно? -- невольно переспросил Ганька, -- куда ото мы пойдем?..

-- Лезь скорей!.. -- толкнул его Колька сзади. -- Чего боишься?.. А еще пионер!..

Последнее здорово подтолкнуло Ганьку.

-- Разве я боюсь?.. Я спрашиваю...

-- Не спрашивай... Лезь!..

-- Тише!.. -- командовал Минька.

Ганька хорошо знал, что этот сад попа

Троицкого. А потом сад отобрал Совет. Совхозом стал.

-- Тише!.. -- опять приказал Минька.

Присев на корточки, он, как заяц, прислушивался к тишине.

Остальные тоже притихли.

Яблони с белыми стволами замерли в жаркой истоме.

Яблоки, желтые, наверно сладкие уже. подрумяненные солнцем, они манили к себе!

-- Никого нет...

Вожак Минька прополз ящерицей но земле несколько саженей, вдруг вскочил п побежал вглубь, все время виляя и прячась за деревья.

Ребята за ним.

Уж сколько они бежали, Ганька не помнит. Только назад, к плетню, дорогу не найти. Сбились у большой яблони. А яблок до того много, что унизанные ветви тяжело склонялись к земле.

-- Ребята, я полезу, стану трясти, а вы сбирайте...

Минька ловкий, как белка, повис на дереве. Качнул яблоню, и с грохотом зашлепали яблоки в рыхлую землю.

На коленках быстро, торопясь, сто ли подбирать, совать за пазуху.


Распухли неуклюже животы. Петька столько насовал, как станет нагибаться за одним, а сзади из-под ремня посыплется десяток.

-- Еще, еще... Вот антоновых... -- топотом, приказывал Минька. Глаза у него разгорелись, как у кошки. Коршуном по сторонам.

-- Ты, чего, Ганька мало сбираешь...

-- Минька, довольно... Айда... -- тихо звал Петька, а сам не оторвется.

Не повернуться от яблок, а все сует...

Вдруг Ганька ясно расслышал чьи-то голоса. Миньку не проведешь. Легкий, без груза, бац с дерева и притих.

-- Эй, кто там?..

И вслед из-за гущи сада:

-- Ах, вы, жулики... Держи их!..

Ганька рванулся в сторону, чуть было на сук не напоролся.

-- Лови, лови их!.. -- неслось откуда-то.

Оглянулся. Видит, Минька давал стрекача влево. Петька, Колька -- за ним. Яблоки по дороги врассыпную... Не до этого.

Ганька и туда, и сюда -- запутался. Одинаковый кругом сад.

Остановился, перевел дух.

"Что теперь делать?" заныло в груди.

Чу!.. Опять шаги. Все ближе и ближе. Некуда итти.

-- Стой! Кто ты такой?..

И страшно, и рад.

-- Дяденька, прости. Я... Я... Это все Минька...

-- Ага, попался... Ну-ка идем к заведующему Пилосову... Он тебе покажет...

Мужик страшный. С ружьем, и руки сильные, жесткие.

-- С этих лет по чужим садам лазить. Вот мы сейчас тебя крапивой... Ну, иди...

Ганька оправился. Положим; крапивой не имеешь права, а насчет прочего отбрехаться надо...

-- Пойдем! Где заведующий?.. Да не держи за руку!.. Не убегу и-так!


Подошли к даче. На цепи около дерева лохматая. большая собака.

Из раскрытого сарая сильно пахло фруктами, особенно вишней.

-- Осип Петрович!.. Вот жулика привел...

Заведующий Осип Петрович моложе сторожа. в белой широкой рубахе с растегнутым. воротом, в туфлях. С книгой и карандашом в руке.

-- Какого жулика?..

-- А вот что давеча лазили...

Строго посмотрел на пленника.

-- Ты чей?.. Ба!.. да ты пионер?.. -- и рукой за красный галстук.

"Эх, дурак, ну зачем дома его не оставил!"

-- Товарищ заведующий, я, право слово, не виноват... Это все Минька Шаталов...

-- Нет, друг!.. Да еще на других сваливать!..

-- Осин Петрович, они ветви поломали!.. -- вставил сторож и покосился, -- чистые разбойники!.. Не впервой уж...

-- Еще этот здесь. -- подумал Ганька.- злой какой...

-- Совхоз, думаешь, казенный сад, так и лазить можно воровать... Ты бы пришел, да попросил у меня или вот у Шувалова. Здесь ведь работают сообща, коммуной. А вы налет сделали...

-- Ветви, говорю, поломали, -- бурчал Шувалов.

Просит Ганька освободить его, нет-разные лекции ему читают... Не хорошо, плохо...

-- Ладно!.. Говорю, не виноват...

Не стал больше малину разводить заведующий, повернулся к сараю и на ходу:

-- Проводи его, Шувалов!.. А после в отряд их зайду...


## * * *


В клубе душно. Трещат пионерские голоса... На скамейках, на окнах, у дверей, везде -- красные галстуки.

На сцене стол. Над столом портрет Ленина... Поглядывает хитро на ребят. У стены, где галдеж, большая афиша. Крупными буквами:

...СОСТОИТСЯ СУД НАД ПИОНЕРОМ ОТРЯДА ГАНЕЙ ГЛАЗКОВЫМ...

Затрещали барабаны. Звено "Красная Звезда" под такт барабана на сцену вышло.

-- Встать! Суд идет!..

Знамя поставили. Застыли часовые. Вожатый, товарищ Свободин, с портфелем вышел. Сел за стол. Рядом с ним присяжные:

Надя и Гора.

Звонок. Притихли.

Кашель председателя.

-- Глазков!

Сразу все головы вытянули вперед. С мест повскакали.

-- Гляди, Ганя!.. Ганька!..

В переднем ряду он. маленький, без задора.

-- Выйди на сцену!

Хлопают дверью. Лезут... Битком уже.

-- Рассказывай, как было дело...

Проглотил слезы. Только бы не заплакать.

Коленки дрожат, но начал.

-- Пошли купаться... Минька Шаталов уговорил... итти в сад... Будто к своему дяде... Ну, и так далее...

-- Как же ты не узнал, что это дядин сад или совхоз?

Провалиться бы, да некуда! А вожатый вопросом, как иголкой:

-- После узнал?.. А почему не принял меры?.. Активист ведь ты...

-- Виноват, товарищи!..

Только бы не заплакать!.. Закусил губы.

Зашумели ребята.

-- Думал удрать!.. Пройдет!..

-- Теперь "прости"...

-- Тише!..

Звонок председателя.

Прокурор Боря Лурье, худой, черноволосый, звонким, чеканным голосом обвинял:

-- Глазков в пионерской среде сделал большое моральное преступление... В тот момент, когда яблоки такие сочные и, можно так сказать, красивые манили наших неорганизованных ребят. товарищ Глазков позабыл, что у него на шее красный галстук... Обвиняемый сейчас, мы видим; стоит и просит прощения. Можем ли мы его простить? Нет! Никогда! Я требую от суда для обвиняемого Глазкова высшей меры наказания- исключение его из нашего отряда!..

Прокурор тяжело опустился на стул. Аплодисменты пробежали по скамейкам.

Трещит звонок председателя.

А потом, через полчаса, когда суд снова вышел уже с приговором, все тотчас же притихли. Отдавая пионерский салют, в жуткой тишине слушали, как судья громко, отчетливо читал:

-- От имени пионеров СССР товарищеский суд постановил: Глазкова Ганю, как опозорившего своим поступком отряд, звания пионера лишить...

По залу, несдержанно пробежало:

-- Оо... о... Здорово...

-- ...временно, сроком на три месяца... Па прочтении настоящего приговора с Глазкова пионерский галстук спять и сдать в отряд...

Помощник вожатого Вася быстро подошел к онемевшему Ганьке, развязал галстук и передал товарищу Свободину.

-- Вот тебе и яблоки дядины!..

-- Хорошо, что временно!..

Ганьке головы не поднять.

Шумели все. Кто во что -- не слышит.

-- Ребята идем! Шура, запевай!..

-- Здравствуй, милая картошка...,

-- затянула босоногая, веселая Шура, тряхнув, кудрями. А за ней все:

-- Картошка, тошка, тошка...

-- Все мы бьем тебе челом,

-- Челом!..

И залилась песнь за дверь, по улице:

Наша дальняя дорожка

Нам с тобою нипочем...

На скамейке, в пустом клубе, сидел Ганька один и смотрел волком, как по коридору топали босые ноги...


---------------------------------------------------


Источник текста: Назарка-атаман. Рассказы / К. Минаев; Рис. А. Баранского. -- М.; Л.: Гос. изд., 1925. -- 80 с.; ил.; 18 см. -- (Новая дет. б-ка. Младший и сред. возраст)