# Осеннее

Сергей Рудольфович Минцлов

## Сергей Минцлов. Осеннее


Поздняя осень...

Льет дождь: сквозь разредившийся, почернелый сад видны жнивья и ровные, вспаханные поля; вдали большак, обсаженный ветвистыми березами. И все пустынно -- ни души живой кругом; даже вороны и те куда-то попрятались. Дороги развезло -- ни выйти, ни выехать...

Скучно в такую пору в деревне!

В доме тишина; учащаяся молодежь давно в городе; оставшиеся будто притаились по своим углам. Делать ничего не хочется, даже не читается... Утонешь в дедовском кресле у окна и подолгу смотришь на мокрый знакомый двор, или бродишь по пустынным комнатам... за тобой чуть слышно крадется эхо... Остановишься против старинных портретов, что-то вспоминается, думается... Мысли бессвязны; рои их сплетаются в какие-то образы и чувства, сейчас же уносящиеся прочь... Осень -- время для дум и воспоминаний; в скуке ее есть своя прелесть!..

И вдруг как ветром сдунет наполняющий душу неведомый мир и сразу перенесешься в настоящее: с большака к усадьбе сворачивает коляска с поднятым верхом.

Дом пробуждается. -- "Едет кто-то!.." -- искрой облетает комнаты. А со двора уже слышится глухое чавканье копыт и у подъезда водит боками тройка коней, запаренных до пены под шлейками; кузов коляски, крылья, колеса облеплены пудами грязи.

Случайный гость в такую пору -- радость!

Время, или не время -- на столе вырастают самовар и закуски. За оживленной беседой только по ставшему слишком ярким огоньку папироски гостя сообразишь, что надвинулись сумерки; глянешь на окно -- там хмурится темень; по бурому, провисшему небу поодиночке тянутся на ночлег к дальнему углу сада взъерошенные вороны.

Из столовой переходим в уют маленькой, теплой гостиной или кабинета...

Ночная темнота способствует откровенности и многое, о чем промолчал бы человек днем, расскажет вечером.


* * *


Именно в такую пору ко мне нежданно завернул некто Заварнин -- мой дальний и малознакомый сосед; молва о нем шла неопределенная, странная: говорили, что он оккультист и спирит; ходил даже слух, будто бы он умер и был погребен на Московском кладбище.

Гость освободился от бурочного чапана и шубы и мы поздоровались.

-- Лошади из сил выбились -- такая отчаянная дорога! -- заявил он, входя вместе со мной в столовую. -- Если не прогоните, буду проситься заночевать у вас?..

-- Милости прошу, очень рад!.. -- ответил я.

Заварнин был высок и худощав; на верхней губе его изжелта-смуглого лица чернели две капельки -- модные усики; он был бы красив, если бы не выпуклые тускло-черные глаза с синими белками; лет ему можно было дать под сорок.

Разговор сначала несколько не вязался; личные интересы у нас были разные, а земскими делами Заварнин не интересовался совершенно и при упоминании о них умолкал и слегка кривил тонкие, синеватые губы.

Гость отогрелся чаем и мы перешли в кабинет; туда же подали нам бутылку густого Нюи и мы расположились в креслах друг против друга.

Разговор коснулся участившихся в последние годы землетрясений и их последствий.

-- Опасность всегда можно избежать!.. -- заметил гость.

-- Надо только прислушиваться к голосам природы... К сожалению, мы воспринимаем разве сотую долю ее предупреждений!..

-- Например, каких?..

-- Да хотя бы шум листьев, воды -- они совершенно изменяются перед катастрофами...

-- Разве?...

-- Бесспорно! И реки и деревья перед землетрясениями шумят по-особенному. Земля всегда шлет свои предостерегающие радио человеку... К сожалению, многие совершенно разучились понимать "трав прозябанье"!

-- Понимание их -- уже не учение, а способность!.. -- возразил я.

-- Совершенно верно. И эта способность сохранена животными: у них она проявляется смутным беспокойством. Собаки предчувствуют даже такие событие, как приближение чьей-либо смерти или пожара в доме...

-- Это совсем потустороннее... -- ответил я. -- Вы не теософ?..

Заварнин неопределенно наклонил голову.

-- Я ищущий, но без определенных рамок...

Я посмотрел сквозь рубин стакана на свет; гость медленно отхлебывал вино: ночь и оно уже начинали оказывать некоторое действие; на верхней части его щек засквозили румяные пятна; он сидел рассеянный, мысли его, видимо, унеслись далеко... по железной крыше гулко стучал дождь.

-- Вас в уезде считают чем-то вроде Фауста или Калиостро... и даже Феникса?.. -- заметил я, наливая еще вина.

Заварнин оглянулся на меня; в черных глазах его мелькнуло недоуменное выражение только что опомнившегося человека.

-- Я, Фауст?.. -- он улыбнулся. -- Я только человек, десять лет отсутствовавший из дома!.. А что необыкновенное имело место в моей жизни -- это верно!

-- Что же именно?.. -- спросил я.

-- Если хотите, расскажу?..

-- Очень прошу!..

Заварнин отпил из стакана.

-- Вы ведь знавали моих родителей?... -- начал он. -- Помните, как шумно и широко они жили?

-- Как же!.. -- отозвался я. -- И вас помню еще студентом... Куда вы потом как в воду канули на целых десять лет?

-- Сперва в Москве жил, затем за границей... жизнь вел безалаберную! И вот, однажды, познакомился я на вечере у знакомых с молоденькой барышней... Знаете, курочки такие бывают особые, с большущим хохлом на голове, из-под которого только глазки блестят да носик торчит -- ну точь-в-точь она. Платье на ней было белое, не то из снежинок, не то из перышек, личико оживленное, веселое, а над ним круглая шапка из черных кудрей.

Разговорился я с ней -- будто ранней весной из душного дома на балкон вышел: свежестью дохнуло, чистотой, искренностью... подснежник с черной головкой!.. Звали ее Ирой.

Заварнин пожал плечом.

-- Удивительная вещь память!!.. -- будто самому себе сказал. -- Часто забываешь существенное, важное, а запечатлевается мелочь, пустяк!.. Первое, что мы сделали с ней -- пошли танцевать... какая-то монументальная дама играла вальс из "Фауста"... король всех вальсов, не правда ли, он вечная молодость!.. Знаете, что я сейчас вижу?.. -- вдруг перебил он сам себя; глаза его были устремлены на окно.

Я невольно посмотрел туда же -- за мокрыми стеклами чернела ночь.

-- Сад густой, -- продолжал Заварнин, -- заросль жасминов и из нее глядит небольшой, деревянный особнячок с облупившимися, выбеленными колонками; небо светло голубое, на нем кресты и главы церквей Кремля... Ах, какая прелесть это Замоскворечье! Тогда оно было еще полно такими особнячками и садами. Дворянство познатней, побогаче широко размещалось на Поварской, на Арбате, на Пречистенке; в Замоскворечье жили купцы и небогатые дворяне. А что за красота там под Светлый праздник! Все звонари ждут на своих колокольнях первого полуночного удара с Ивана Великого: как только он проплывет -- все сорок сороков московских подхватывают трезвон. Это нечто потрясающее! А на чернети неба, как нарисованные разноцветными, яркими красками, горят иллюминованные купола и башни Кремля...

Часто говорят, что любовь теперь мельчает и вообще идет к вымиранию. Так и быть должно -- для нее, для восторженной, чистой любви, нужна обстановка: нельзя дворнику изъясняться в ней иначе, как хлопая по спине даму сердца лопатой!..

Начался у нас роман.

Из родителей ее в живых находилась только мать -- добродушная наседка с карими, ласковыми глазами, и брат, Иван, тоже студент, весельчак, балагур и гитарист...

Я это об их доме и саде говорил сейчас!

Сядешь, бывало, в лунный вечер на перилах балкончика, на ступеньках расположатся Иван с сестрой; за сквозным навесом лип месяц в белой зыби облаков купается, сирень благоухает, жасмины; за забором на улице тишина... И вдруг соловей отзовется из кустов; за ним другой, третий. Иван на гитаре им чуть вторит... Или в аллее укроемся... с балкона лампа зажженная за нами следит, стол там накрывают к ужину. А мы, прильнув друг к другу, идем под руку... чувствую, как сердце у нее бьется под легоньким, белым платьем...

Извините, я глупости болтаю!.. -- спохватился Заварнин.

-- Это ненужно и неинтересно!

-- Полноте!.. -- возразил я. -- Все интересно; пожалуйста, продолжайте!

-- Дни летели -- и не замечал я их. Много читали, много говорили... одного только слова не выговаривал я -- "люблю". Произнеси я его, и мы стали бы женихом и невестой... я это чувствовал, знал, видел и этого испугался! Стал пытаться представить себя в роли мужа. Это значило -- отрешение от своих привычек, вечное приспосабливание к другому человеку, отдачу себя до конца дней только этой одной милой, но наивной девочке. Теперь я понимаю, что со мной творилось!.. Я остыл к ней, потянуло в сторону. Женитьба вообще нешуточная вещь, а такая ранняя камень.

И жаль ее было, и больно -- Гордиев узел скрутился!

В разгар таких размышлений и переживаний мне пришлось остаться у них ночевать. Случалось это и раньше -- я жил очень далеко, у Смоленского бульвара.

Устроили мне, как всегда, постель на синем диване в гостиной, лег я, а уснуть не могу -- думы безотвязные в голову лезут, а тут еще месяц полный в стеклянную дверь смотрит. Лежал я, лежал, терпенье наконец иссякло!

Встал, оделся и на балкон вышел.

Было уже очень поздно и сыро; кругом все спало. Спустился я в сад, прошелся по аллее -- будто в гроте обрызнутом золотом бродил, -- потом к балкону направился; окна темные, за ними занавески тюлевые белели... Иринина комнатка в мезонине находилась -- и там ни тени...

И вдруг вижу -- какой-то плотный господин стоит на балконе: облокотился на перила, руки поджал и за мной следит; месяц прямо на него светит, голова будто из серебра вычеканена, вся в завитках, брови густые, черные, у переносья слились; усы висят, щеки бритые, одет в халат с разводами.

Я изумился.

-- Что за история, думаю?! -- кто такой, откуда взялся? Подхожу ближе -- лицо как будто знакомое, но чье -- хоть убей, не помню!

Поднялся я на балкон, поклонился слегка.

Незнакомец медленно обратил в мою сторону лицо; впалые глаза его светились.

-- Вы здесь живете?.. -- спросил я, сам не знаю почему.

Ответа не было. Незнакомец повернулся и молча пошел к двери; на ногах его белели носки; вышитые туфли без задков зашлепали по его пяткам. У порога он остановился, оглянулся, погрозил мне пальцем и скрылся в гостиной.

Я стоял как ошарашенный.

Незнакомец явно был свой человек в доме и жил, вероятно, в мезонине. Но отчего же я о нем никогда не слыхал? Значит, его прятали? Почему он погрозился мне? Что-нибудь заметил?.. Или он душевнобольной?

Долго не мог я уснуть. Утром открыл глаза, потом скорее протер их и вскочил: со стены на меня глядел портрет моего ночного гостя -- я его видел много раз; то был давно покойный отец Иры!

Раздетый, я подбежал к портрету. Он, несомненно он, являлся мне ночью: на меня глядели те же бездонные, мрачные глаза; лоб рассекали те же две глубоко просеченные морщины Почудилось, что губы его шевельнулись...

Я отскочил прочь и давай скорей одеваться!

Когда все сошлись к чаю, я ничего про свое видение не сказал: не хотелось, было неприятно. Ира и мать ее нашли, что я бледен и обеспокоились, но я отговорился головной болью и поспешил уйти.

С этого дня я твердо взял себя в руки: бывать стал реже, вдвоем с Ирой в аллею не ходил... на портрет старался не смотреть, но он не спускал с меня глаз и, даже сидя спиной к нему, я чувствовал на себе его неприятный взгляд.

Ирина притихла, а с нею и весь дом; в глазах ее я ловил тревогу и недоумение... было горько и тяжело, но я решил выдержать характер и не смущать ее зря... поздно, конечно, спохватился!

Ни вопроса, ни намека ни на что со стороны Иры не было: думала и переживала все про себя. Только раз, когда мы остались с ней на балконе одни, она положила руку на мою и тихо, глубинно, спросила: -- "Что с вами?".

-- Я нездоров!.. -- ответил я. -- Кажется, я должен буду скоро уехать...

Ира побледнела.

-- Вы вернетесь!.. -- помолчав, с пророческим подъемом сказала она. -- Мы увидимся!!..

Появился Иван; Ирина поднялась и ушла к себе.

Я последовал ее примеру.

Эта беседа с Ириной была последней: больше я к ним не показывался.

Скажу правду -- сердце долго щемило! Я задурил, закрутил, завязал роман с некоей легкой барынькой -- от Иры ни звука...

Меньше я о ней думать стал, потом экзамены подошли, университет кончил, за границу уехал и совсем потонуло все!.. раза два, впрочем, вспоминалось кое-что -- как картинки из детства!..

Прошло много времени -- лет десять... Помяла меня судьба, остепенился я, больше духом стал жить.

Как-то зимой попал я по делам в Киев; поселился в гостинице, скучаю и вдруг, однажды, утром подают мне письмо. Вскрываю его и словно ток электрический меня пронизал: -- "Сегодня в дворянском собрании маскарад" -- глядело на меня с листка: -- "я буду в костюме цыганки и в желтой полумаске. Придите непременно, я хочу вас видеть! Ира".

Не передать того, что я испытал! Радость охватила, бодрость. Как солнцем осветило домик в Замоскворечье, сад, Ирину -- душа помолодела!

Разумеется, вечером в дворянском собрании я был чуть не первым! Стал между колоннами у входа в зал, высматриваю цыганку -- ее нет и нет! народа собралась уйма -- Иры не видно.

Отошел я в глубь залы, думаю -- уж не пропустил ли я ее как-нибудь: нет ее в толпе! И вдруг как огонь вспыхнул у колонны -- в ярко-красном платье, с желтой маской на лице показалась цыганка; сразу узнал ее кудри, походку, фигуру; выросла только, как будто, округлилась формами, родным дохнуло, близким!

Я к ней! И она меня увидала; протянула обе руки ко мне, шага три между нами оставалось, глаза ее блестевшие видел. В эту минуту какой-то верзила попал между нами, закрыл ее. Я оттолкнул его -- за ним оказался капуцин; я дальше -- нет цыганки! Осматриваюсь -- пропала, как в воду канула!!

Обогнул я колонны, обошел все углы -- нигде ее не оказалось! Обратился к распорядителям -- такой маски не видали ни они, ни капуцин с верзилистым господином.

Оставалось одно -- заключить, что у меня была галлюцинация! А письмо-то ее как же?! в кармане оно у меня лежало! Пробродил я по зале до четырех часов ночи, намучился, ничего не узнал и уехал в свою гостиницу.

На другое утро прямо в адресный стол махнул. Там Ира не значилась -- ясно, она или замужем, или проезжая, как я. Укольнуло меня первое предположение!

Приходилось ждать нового письма; его тоже не было ни на следующий день, ни на третий...

На четвертое утро отправился я пройтись к Аскольдовой могиле, развлечься видом на Днепр и дали; с этого кладбища они удивительные! Сел над самым обрывом на скамеечку, а мысли вразброд бегут -- душа вся перебудоражена -- не могу постичь, что же такое случилось? Кругом пустынно, тихо; тысячи памятников и крестов далеко вниз по уступам горы спустились; рядом со мной березка молоденькая вся инеем осыпанная стояла, ни ветка не шелохнулась на ней. И вдруг вся она затрепетала, снежинки звездочками густо с нее посыпались; меня крылья-невидимки воздухом овеяли. И опять зацепенело все.

Взволновался я! Чувствую, что не могу больше сидеть, тянет неудержимо куда-то. Встал со скамьи и только завернул за угол дорожки -- погребальная процессия мне навстречу идет: гроб белый глазетовый на руках несут.

Снял я шляпу, пропустил его мимо себя и пошел с сопровождавшими: их двигалась целая толпа. Один господин показался мне знакомым. Вгляделся в него -- батюшки, да это Иван, брат Иры: бородой зарос, понурый идет, убитый!

Тронул я его за плечо.

-- Ваня?.. -- говорю. -- Кого хороните?

Он вскинул на меня глаза и сразу узнал.

-- А, это ты!.. -- равнодушно сказал. -- Иру хороним.

И вдруг как затрясется весь, как осыплется слезами -- должно быть, я старые воспоминания в нем видом своим разбередил!

В коротких словах заключил он годы: несколько лет назад Ира вышла замуж и жила в Киеве. В день смерти она собиралась поехать на маскарад, очень нервничала почему-то; перед самым отъездом из дома подошла к зеркалу примерить маску и вдруг закричала и упала. Когда ее подняли -- она была уже мертва -- скончалась от разрыва сердца.

-- Что же могло ее так потрясти?.. -- спросил я.

Иван пожал плечами.

-- Не знаем!., никого посторонних в доме не было! Разве отцовского портрета испугалась -- он у них в том зеркале отражается?..

Я все понял... понял и то, что овеяло меня и березку: это душа Иры мимо меня прошла...

Так я и остался холостым!.. -- закончил Заварнин свой рассказ. -- Поздно прозреваем мы, в чем и где наше счастье... Однако, уж полночь, пора спать, если разрешите?..

На другое утро опять низко висели бурые лохмотья неба, лил дождь, белый кот клубком спал среди тишины на горячей лежанке.

Я ходил в мягких туфлях от окна к окну и смотрел на большак, где черной точкой долго маячила коляска Заварнина.

Рига, 1927