# Перед похоронами

Октав Мирбо

Перевод Анастасии Чеботаревской (1908).

## Октав Мирбо


## Перед похоронами


Источник текста: Октав Мирбо - Деревенские рассказы

Книгоиздательство С. Скримунта, С.-Петербург, 1908 г.

Переводчик: Анастасия Чеботаревская

OCR, spell check и перевод в современную орфографию: Хемингуэй


Дядюшка Пуаврэ вылез из тележки около лавки своего зятя Пьера Гасселена, привязал лошадь к массивному железному кольцу, ввинченному в край тротуара, трижды испробовал, прочно ли завязан узел поводьев, и, пощелкивая кнутом, вошел в мясную.

-- Эй, кто тут есть? -- крикнул он.

Собака, которая спала, вытянувшись на пороге и загораживая собою вход, с ворчанием поднялась, сделала несколько шагов и улеглась в стороне. В лавке никого не было, и по случаю четверга полки для мяса были почти пусты. На колоде лежала четверть туши, почернелая и облепленная жужжащими мухами; у потолка, на одном из подвижных крюков, висело телячье сердце, разрубленное на две части. В углу, в медном тазу, загнивали окровавленные кости и желтое сало; отовсюду шел отвратительный запах, от которого тошнит при посещении госпиталей и мертвецких.

-- Есть тут что ли кто-нибудь? -- повторил дядя Пуаврэ. -- Эй, Гасселен!.. Да где же ты?

Гасселен вышел из кафе Гадо, которое находилось как раз против мясной, по ту сторону улицы. Он вытер ладонью рот, зажег потухшую трубку и подошел со словами:

-- Вот и я!.. Вот и я!

Он был без шапки, с красным, жирным, свежим лицом, с рукавами рубашки, засученными до локтей. Белый холщёвый фартук, весь в красных пятнах, закрывал всю его фигуру, начиная с голубого фуляра, свободно повязанного вокруг шеи, и до деревянных башмаков, надетых на босу ногу. Вдоль левого бедра болталось на стальной цепи точило. Он подошел к тестю и протянул ему руку.

-- Ну, как дела?

-- Ничего, зятёк, помаленьку.

-- Прикажете дать лошадке овса?

-- Не беспокойся. Давеча поили и корма давали... Я ведь с ярмарки из Шассана, зятёк!

-- Хорошая, говорят, была ярмарка!

Дядя Пуаврэ покачал головой и просто ответил:

-- Ну... не слишком уж хорошая... Однако нельзя сказать, чтобы и очень плохая... Цены держатся...

Потом совсем другим тоном он обратился к зятю с следующими словами:

-- Ну, как тут у вас? Я узнал о несчастье, когда вернулся в Мансонньер, от маленького Огюста...

-- Да, случилась беда!..

-- Я не стал и распрягать, только задал лошадке четыре литра овса, да и в дорогу...

-- Может быть, пожелаете освежиться -- спросил Гасселен.

-- Что ж, не откажусь... В глотке-то у меня пересохло ровно в печи... Так это значит верно: жена твоя и вправду померла?

Мясник вынул трубку изо рта и выколотил из неё золу о каблук своего башмака.

-- Померла этой ночью, -- сказал он, -- ровно в два часа... или, скорее, так в половине третьего... да, около того, должно быть!

-- Этой ночью, -- повторил Пуаврэ, покачивая головой. -- Так, так! Кто бы подумал! И что же это с ней приключилось? Должно быть, сильная болезнь какая... уж не удар ли?

-- Нет, дядя Пуаврэ, -- объяснил Гасселен, -- с ней не было удара... От живота она померла... Живот-то у ней во какой вздулся!.. И как же она кричала! Господи, как кричала!.. А потом и отдала Богу душу... так и померла... Только вот одна вещь нейдет у меня из ума...

-- Какая такая вещь, зятёк?

-- Да вот что... Недели две тому назад это было... а может и меньше... или больше... так вот недели две тому назад обругала меня ваша дочь -- точно не помню, каким словом: свиньей ли, или пьяницей... Это по случаю того, что мы гульнули с приятелями, с Баку и с Мотэ... Я ее послал к черту, но только не сердито, а ласково, по-хорошему! Она не унимается, еще пуще принялась ругаться! И всякими, значит, словами... Тут я не выдержал: поколотил и ногой в живот ударил. Только не подумайте, дядя Пуаврэ, что это я со злости: нет, скорее для шутки, без умысла. Не хотел ей зла причинять... После этого мы помирились... А на другой день она стала жаловаться и всё причитала: "Уж и не знаю, что это такое у меня в животе... Наверно что-нибудь да есть... Будто большой зверь гложет!" Но всё-таки топталась по дому, прислуживала покупателям в лавке... А третьего дня ее еще сильнее схватило... Слегла она в постель и вот как раздулась!.. Кричала... кричала... а потом и померла!.. Ну разве мог я предполагать, что баба может помереть от простого пинка ногой в живот.... и так ведь, без злости, играючи!

Пуаврэ почесал затылок и повторил в раздумье:

-- Так!.. так! Кто бы мог подумать!

Потом прибавил грустным, покорным тоном:

-- И слаб же человек!.. Всё равно, как покойная моя жена, её мать... тоже так вдруг померла. Дерево на нее тогда свалилось, помнишь, проклятое большое ореховое дерево около фермы!

-- Как же, помню, -- вздохнул Гасселен. -- Может, хотите повидать дочку-то?.. Она лежит наверху, дядя Пуаврэ.

-- Да следовало бы, зятёк... Пойдем, взглянем!..

И оба они, пройдя заднюю часть лавки, поднялись по темной лестнице и остановились перед полуоткрытой дверью.

Тут тесть сказал зятю:

-- Ступай ты вперед!

-- Нет, уж вы, дядя Пуаврэ...

-- Нет, зятёк, ты... проходи-ка...

Они на цыпочках вошли в комнату... Дядя Пуаврэ обнажил голову и почтительно вертел в руках свою фуражку. Его небольшие глазки расширились и стали совсем круглыми; стиснутые губы образовали около рта две выпуклые складки и это придавало его лицу странное выражение смешного испуга и подавленного беспокойства. Он обвел взглядом комнату.

На постели лежала женщина с запрокинутой головой, с судорожно вытянутыми чертами лица, на которое легли свинцовые тени; тело покоилось под простыней, которая обрисовывала выдающиеся члены трупа. Сложенные на груди руки держали распятие. Около постели сторожила и молилась старуха, а около старухи на столе, покрытом белой скатертью, горели две свечи по бокам другого -- большого -- распятия. В красный глиняный горшок со святой водой опущено было кропило, сделанное из веточек березы.

Дядя Пуаврэ перекрестился и подошел к кровати. В течение нескольких минут он глядел на дочь, по временам наклоняясь, как бы желая поцеловать покойницу, но потом быстро выпрямлялся, объятый каким-то непонятным, смутным ужасом... Наконец он положил свою большую мозолистую руку на руку покойницы, но тотчас отнял ее, болезненно поморщась, как человек, который обжегся о горячее железо. Он вернулся к зятю, остававшемуся посреди комнаты, и сказал ему тихо:

-- Да, значит, умерла!.. И какая же она холодная! Не дай Бог, какая холодная!

Они спустились вниз, смущенные, ошеломленные великой тайной смерти, хотя им и непонятной.

-- Господи, да какая же она холодная! -- повторял дядя Пуаврэ в такт глухому стуку своих сабо по лестнице...

На что Гасселен отвечнл:

-- А уж желта-то как, желта!

В лавке они взглянули друг на друга.

-- Не хотите ли пропустить стаканчик... для ободрения? -- спросил зять.

Тесть поблагодарил.

-- Охотно, зятёк!.. И кто бы сказал, что еще пять дней тому назад она ходила здоровая, как мы с тобой... Ох, ох, ох! Кто бы мог это подумать!

Они медленно перешли улицу. Пуаврэ не переставал бормотать: "И какая же она холодная!" на что Гасселен неизменно отвечал восклицанием: "А желта-то как, не правда ли, дядя Пуаврэ?"

Усевшись в кафе за столиком перед бутылкой вина, они некоторое время молчали. Пуаврэ, высоко поднимая бутылку, разлил вино по стаканам.

-- За твое здоровье; -- сказал он зятю.

-- За ваше, дядя Пуаврэ, -- отвечал Гасселен.

Потом у них долго шел разговор о ценах на мясо, о достоинствах пастбища, о ярмарке в Шассане... Дядя Пуаврэ жаловался, что спрос на молодую годовалую скотину совсем пал.

-- Если бы не испанцы и американцы, которые покупают еще нашу скотину, то хоть пропадай...

Когда они, совсем развеселившиеся от двух выпитых бутылок вина, поднялись из-за стола, Пуаврэ сказал Гасселену:

-- Однако вот что, зятёк... Когда же хоронить-то будем?

-- Да вот тут-то и незадача... Завтра пятница, надо бить скотину!

Тесть согласился:

-- Ну да, понятно!

-- Значит, не могу я ее хоронить завтра!

-- Конечно нет, что и говорить!

-- В субботу -- базар!..

-- Верно...

-- Не могу же я протушить дома говядину!

-- Нет, как можно!

-- Вот тут-то и трудность, дядя Пуаврэ!

Несколько минут длилось молчание.

Дядя Пуаврэ раздумывал. Наконец он произнес конфиденциальным тоном:

-- А всё же я тебе скажу, что она ведь этак совсем испортится!

-- Верно, сам знаю!

-- И говядину твою всю протушит, вот что!

-- Правда ваша, дядя Пуаврэ... Как же теперь быть-то?.. скажите вы мне!

Дядя Пуаврэ опять стал думать, с важным видом поглаживая подбородок; потом, разводя руками, сказал:

-- А что, если распить еще бутылочку?