# Диспут о литературе и театре

Константин Васильевич Мочульский

## Константин Васильевич Мочульский


## Диспут о литературе и театре


Русская литература и театр периодически заболевают. Приходит врач (из критиков или рецензентов) и констатирует "кризис". Тогда созывается консилиум из специалистов и просто интересующихся литературой партийных работников и устраивается диспут. Взгляды на болезнь разные: одни говорят о дурной наследственности (гнилые буржуазные предки), другие об антисанитарных условиях, в которых живет больной; кто признает morbus неизлечимым, а кто просто заболевание отрицает. Попутно специалисты и товарищи сводят свои личные счеты и рекомендуют свои панацеи (например, Маяковский очень хвалит журнал "Леф", а Пильняк одобряет свои сочинения). Засидевшись за приятной беседой до позднего времени, расходятся, забыв о больном. Впрочем, все это нам уже известно из Мольера.

До нас дошла стенограмма последнего консилиума, напечатанная отдельной книжкой под следующим громогласным заглавием: "Вопросы литературы и драматургии. Диспут в Государственном Академическом Малом Театре в Москве 26 мая 1924 года под председательством А. В. Луначарского, при участии П. Н. Сакулина, А. Глебова, Г. Лелевича, К). В. Ключникова, Т. Майской, А. Я. Таирова, В. В. Маяковского, Б. Пильняка, В. Ф. Плетнева, Д. Чижевского. И. П. Трайнина и А. Безыменского. Российский Институт Истории искусств "Academia". Ленинград 1924".

В своем вступительном слове Луначарский "намечает пункты", "ставит вехи" и прочее, что полагается. Он утверждает, что существует литература многоцветная, талантливая: "естественно", что из этой пестроты "обязательно возникает брожение". Ему очень хочется как нибудь все это "упорядочить" и при том не "в форме взаимной ругани". Последнее выражение есть перл парламентарского стиля: не просто: ругань, а деликатно: "форма взаимной ругани!" В театре кризис двойной -- и финансовый и репертуарный. "На такую проблему желательно было бы получить ответ" -- элегантно заканчивает свою речь председатель.

Прогноз профессора Сакулина блещет оригинальностью и остроумием: "Литературе предстоит во всей полноте выявить то сложное содержание, каким живет наша эпоха, и выявить его в наиболее совершенных формах". Золотые слова, достойные Саводника!

Далее выступает А. Глебов: он называет себя драматургом, но в сущности он хирург. Судите сами: "Октябрьская революция, -- говорит Глебов, -- произвела над носителями буржуазной культуры операцию Штейнаха. В результате этой операции -- часть русских интеллигентов погибла, Часть была кастрирована, а часть оказалась омоложенною.

В качестве такого омоложенного экземпляра фигурирует товарищ Маяковский... Его коллега, тов. Брик, проявляет менее резкие признаки омоложения". А за рубежом целый ряд писателей "остались в состоянии идейных кастратов", Он требует, чтобы ЦК финансировал пролетарское творчество и обещает столкнуть старую литературу "с парохода нынешней советской пролетарской современности".

Тов. Лелевич, так тот просто приказывает разогнать всяких "попутчиков", вроде Эренбурга, и учредить "гегемонию пролетарской литературы", породившей уже гениев, вроде Либединского и Безыменского. "Такого явления, когда мы видим в наших органах Ходасевичей, Ахматовых и т. д., быть не должно". Расчистим дорогу, ибо, "к нам идут сотни талантов из рабкоровских кружков".

Ключников не может скрыть своего восхищения перед личностью Анатолия Васильевича. Драмы уважаемого председателя "дают чрезвычайно интересную смесь захватывающего драматического пафоса, исходящего из больших социальных проблем и вместе с тем быстрой смены впечатлений, -- как в кино". Какой живой слог, какой превосходный язык у профессора Ключникова!

Директор Камерного Театра Таиров подробно объясняет, что театра нет, потому что репертуара нет, а репертуара нет, потому что нет денег. А талантов очень много, но без субсидий они не желают творить.

Вот тут то и появляется Маяковский и дерзко заявляет, что вся пролетарская литература сплошной "позорный самотек". Рабкоры не пошли дальше стишков:

Я пролетарская пушка,

Стреляю туда и сюда.

Убожество в литературе, убожество и в театре. И вдруг предводитель левого фронта цитирует Пушкина и говорит об обаянии онегинской строфы. В классицизм Маяковского плохо верится, но его "беглый взгляд" на современную литературу и искусство кажется вполне убедительным.

Тогда поднимается Пильняк и утверждает, что литература и революция -- всегда разные, что Пастернак -- поэт хороший, хотя и не написал ни одного стихотворения об октябре. Лучше поменьше искать "классовых подходов" и побольше работать. Пильняк, как и Маяковский, говорят дельно и элементарно, но говорят они не перед учениками третьего класса, а перед марксистами, а потому речи их неуместны. В доказательство того положения, что литература есть "большой труд" Пильняк приводит отрывок из своей биографии: "Со мной начинали по моему счету 500 человек, все одинаково работали, но^мне повезло, а другим не повезло. Почему? Потому что я более способен, а другие менее способны. Элемент талантливости, конечно, играет решающую роль". Уверяю недоверчивого читателя, что я цитирую буквально (стр. 61).

Председатель Всероссийского Пролеткульта Плетнев все эти вольнодумства пресекает: "Только при условии научного революционно-марксистского объяснения этих процессов мы сможем составить правильную марксистскую оценку процессов творчества художника". Например, вы хотите узнать, хороший ли писатель Шекспир. Спросите себя "нужен ли он для революции? дает ли он какую-нибудь передвижку вперед?" Если не нужен и не дает, значит ничего хорошего в нем нет.

В заключение, поэт Безыменский читает свои онегинские строфы, в которых остроумие бьет ключом. Ограничусь немногим:

Поэт -- он мастер.

Ювелир он.

Он пуп! -- и даже без земли.

Всегда себя считал он Лиром,

Не возведенным в короли.

И если этот Лир икал,

Все говорили: "Лирика"...

За поздним временем консилиум кончился ничем.


## Примечания


Впервые: "Звено", No 103, от 19 января 1925.


--------------------------------------------------------------------


Источник текста: Кризис воображения. Статьи. Эссе. Портреты / Константин Мочульский; Сост., предисл., прим. С.Р. Федякина. -- Томск: Водолей, 1999. -- 415 с.; 21 см.