# Мих. Осоргин. "Чудо на озере"

Константин Васильевич Мочульский

## Константин Васильевич Мочульский


## Мих. Осоргин. "Чудо на озере"


Изд-во "Современные записки". Париж. 1931.


Рассказы, вошедшие в сборник "Чудо на озере" посвящены воспоминаниям о далеком прошлом: о детстве и юности автора, о его семье, о гимназических годах, о первых увлечениях и радостях, о любви и родной земле, о людях и вещах, давно и навсегда потерянных. Прошлое это было когда то самой обыкновенной жизнью, тихой и ровной, налаженным бытом, без громких событий, без бурных страстей. Автор жил "как все" -- зимой учился в гимназии, "в загорье, на речке Егошихе". Бродил по полям, ловил рыбу в реке, читал книги, решал мировые вопросы, влюблялся, как все русские юноши. В детстве был здоров и румян, в юности "делал революцию", потом несколько лет занимался адвокатской практикой. Ничем не выдающаяся судьба, ничем не замечательная жизнь. "Всю свою жизнь, -- пишет М. Осоргин, -- я прожил простым человеком, без всякой особенной биографии: родился от папы с мамой и т. д." Может быть, будущий биограф Осоргина построит на подобных авторских утверждениях характеристику личности писателя и будет обсуждать их "искренность". Изучение психологии творчества в нашу задачу не входит. В заявлениях автора о его "обыкновенности" мы видим прежде всего художественный прием, связанный со всей его литературной манерой. Осоргину необходимо доверие читателя. Все, что он пишет должно производить впечатление непринужденной, безыскусственной беседы, интимного общения. Автор не сочиняет, не приукрашивает, а "просто" рассказывает то, что было, без литературных претензий. Он знает, что старая реалистическая манера, которой он остается верен, в наше время несколько обветшала; что многое в его рассказах может показаться "наивным и чувствительным" (по его собственному выражению) и, чтобы оправдать "старомодность" своего стиля, он прибегает к фикции "самого обыкновенного человека", который не пишет, атак "пописывает" -

"Писать, как пишут другие, что с детских лет ощущают трагизм бытия и веянье смерти, целый роман на такую тему -- этого я по совести не могу, хотя знаю, что многим читателям это нравится". Совершенно ясно: литератором в том смысле, в каком это понимают теперь, после Пруста и Жида, писателем-модернистом, Осоргин быть не может и не хочет. А на упреки отвечает заранее: "Да что вы, какой я писатель, я самый простой обыватель!" Этот прием -- наивного рассказчика -- вполне в традиции русской литературы: Белкин у Пушкина, Рудый Панько у Гоголя, рассказчики у Тургенева. Простота и обычная форма -- характерное для Осоргина стремление быть вне "литературы".

Этот выход из литературы удается ему блестяще. У читателя полная иллюзия простоты и правды: все надоевшие ему литературные условности как будто преодолены. Ни трагизма бытия, ни веяния смерти, ни философских глубин, ни психологических сложностей, ничего этого нет. И сюжеты самые обыкновенные и стиль как будто ничем не замечательный. Читателю кажется, что люди и предметы, о которых говорит Осоргин, существуют сами по себе, независимо от писателя; он входит в этот давно исчезнувший прекрасный мир, узнает знакомое и забытое, живет в нем, не оглядываясь на автора; а тот стоит в сторонке, в скромной роли гида. Цель его достигнута: реальность созданного им мира очищена от всякого привкуса "литературности". Снова оживлена и оправдана старая реалистическая манера; то, что казалось "вне литературы", стало искусством.

Осоргин своей простоте учился у Тургенева и Аксакова, он связан с ними не только литературно, но и кровно, от них у него -- пристальность взгляда, чувство русской природы, любовь к земле, верность прошлому, светлая печаль по давно ушедшему. Его язык -- выразительный и точный -- близок народному складу. В нем есть вещественность и прямота, убеждающие нас сразу. Автор не боится показаться несовременным, напротив, он настаивает на своей старомодности и провинциальности. Этим мотивируется весь чувствительно-умиленный тон его писаний.

Перед нами проходят люди, которых автор любил: его отец, мать, бабушка, гимназические товарищи, "первые любви". А вокруг них -- русские степи, леса, реки; и то, что когда то казалось будничным и незначительным -- скромный быт средних людей -- теперь приобретает огромную важность. Издалека, бросая прощальный взгляд на исчезнувший мир -- мы вдруг понимаем его неповторимое очарование, его "поэзию". Осоргин с нежным благоговением склоняется над шкатулкой карельской березы, в которой русская земля.

"Я тебя люблю, земля, меня родившая, и признаю тебя моей величайшей святыней".

О такой любви нужно говорить просто, без пафоса, без литературных украшений. От имени "среднего человека". От чистого сердца. Без расчета и разума, и, главное, без ложного стыда.

Рассказ, именем которого озаглавлен сборник "Чудо на озере", посвящен таинственному происшествию на озере Гарда: руководитель экскурсии русских студентов, профессор-геолог, спасает молодежь во время бури на озере. Автор, "веселый безбожник", и не пытается объяснить чудо. В этом событии его волнует не мистическая его основа, а "любовь к жизни и жажда жизни". И любовно воспроизводит он фигуру профессора, веселую суету молодежи, теплую южную ночь. Эта "любовь к жизни" -- единственная философия автора (если уж необходимо говорить о его философии). В ней -- вся сила его изобразительного таланта. Этой любовью заражает он читателя, возвышаясь до поэзии "реальности", как только любовь эта слабеет, художественная убедительность рассказов падает. Появляется шутливый тон, забавность и небрежность. Без любви, Осоргин и не видит и не понимает. Без "чувствительности" он был бы просто неплохим рассказчиком.


## Примечания


Впервые: "Современные записки", 1931, No 46.


--------------------------------------------------------------------


Источник текста: Кризис воображения. Статьи. Эссе. Портреты / Константин Мочульский; Сост., предисл., прим. С.Р. Федякина. -- Томск: Водолей, 1999. -- 415 с.; 21 см.