# В Ясной Поляне

Александр Николаевич Молчанов

## А. Молчанов


## В Ясной Поляне


Посетив вчера графа Л. Н. Толстого, я могу сообщить приятную весть: напугавшие всех жестокие приступы его старой болезни печени прошли и здоровье маститого писателя, видимо, поправляется. Косить, жать и вообще всякий утомительный физический труд ему запрещен строго-настрого, и достаточно взгляда на аскетическую фигуру Л. Н., чтобы полностью оправдать этот запрет. Но так как в этом больном теле дух жив и велик, то даже докторский режим не осмелился наложить veto на умственную работу графа. И граф пишет усердно: он уже кончил и отдал в печать "Послесловие к "Крейцеровой сонате". Самая "Соната", как объяснил он мне, написана им уже давно.

-- К сожалению, -- прибавил он, -- очень многие из моих произведений появляются у нас в литографиях, а за границей в переводе в таком искаженном виде, что я сам не узнаю своего труда... Эта "Соната", например, изданная на немецком языке, бог знает что такое... Пока только один английский перевод ее сделан Диллоном по точному оригиналу.

-- Каким же образом уберечься от подобных фальсификаций, -- спросил я, -- когда вы сами не печатаете ваших произведений?

-- В Москве есть мой приятель, Чертков, -- вы не знаете его? -- ответил Л. Н. -- Он прекрасный библиофил... у него все подлинники моих произведений.

Затем граф также в последнее время написал предисловие к книге д-ра Алексеева о пьянстве. Этот труд передан им профессору Гольцеву и выйдет в свет отдельной книжкой (*2*). Читая рукопись г. Алексеева с богатым материалом и обдумывая предисловие к ней, граф -- по его собственному выражению -- увлекся и начал теперь обширный труд, пробуя дать первый ответ на вопрос: почему человечество начало употреблять наркозы -- вино, водку, курение etc. -- и где причина, что страсть к этому опьянению сохраняется так крепко и поныне во всех слоях общества всех стран?

-- Не знаю, -- прибавил он к рассказу об этой теме, -- не знаю и сомневаюсь, можно ли будет напечатать этот труд. Впрочем, -- заметил он, как бы конфузясь, -- я глубоко убежден, что и вредно и нехорошо, когда произведения печатаются при жизни их авторов.

-- Отчего же, граф? -- удивился я.

-- Во-первых, когда произведения публикуются еще при жизни автора, он, когда пишет, не свободен, он непременно будет думать, что скажут о его труде, как его встретят и прочее и прочее. Все это не хорошо, очень не хорошо... А потом пережить, знаете, свою славу, дело та...кое трудное, которое не всякому удается... Вот Николай Успенский... был, несомненно, талантливый человек, гораздо талантливее Глеба -- не вынес этой тяжести... Начали его хвалить, приглашать, голова закружилась, стал невнимателен к труду, все отвернулись, и человек погиб... Даже Тургенев и тот не вполне совладал с этим крестом. Начинается баловство, хочется опять выходить на сцену, пишут просто для того, чтобы снова слышать рукоплескания. Нет, я решительно убежден, что все произведения должны появляться в свет только после смерти их авторов...

Слушая это, в моей голове было готово много возражений против такой идеи графа, но, с одной стороны, его болезненное состояние, с другой -- естественное желание слушать его речи, как в этом случае, так и в последующих беседах, удерживали меня от продолжительных возражений.

А беседа наша была долгая: почти три часа мы провели в ней, сидя на террасе, в саду и гуляя по тенистым аллеям яснополянского парка. "Я разошелся", -- говорил мне граф улыбаясь и с той искренностью и простотой, которые суть знамена больших людей, высказывая мне свои мысли общие и, в частности, относящиеся лично к моей деятельности.

-- Как жаль, -- говорил граф, -- что вы живете литературным трудом. Получать деньги за него -- вещь не... не подходящая. Не следовало бы... Надо бы как-нибудь иначе устраиваться, чтобы писания свои не продавать...

Я, кроме объяснений реального свойства, сказал Л. Н., что труд журналиста имеет крупные особенности, -- мы, руководствуясь действительной жизнью и вопросами дня, чувствуем себя более свободными от гнета авторского самолюбия -- искренне и ясно сообщить читателю мои сегодняшние впечатления и думы с верой, что правдивость такого сообщения всегда приносит пользу, -- вот почти единственный стимул и мотив нашего труда.

-- Да, -- ответил граф, -- вы действительно правы, что ваши условия труда, как более непосредственные, и более свободны. Мне это интересно... Я давно уже задумал написать сочинение об искусствах и о разных видах его... Яблоко упало, и пришла идея о притяжении земли... Человеку нова эта идея, он бросается к людям, спрашивает их -- они отрицают, а он все-таки думает -- земля притягивает. Бьется, пишет, находит доказательства и просто ради одного самоудовлетворения пишет и публикует... Это выходит вполне искренне и полезно... Только тут необходимо, чтобы это было непременно ново для меня и мое собственное, тогда только оно может быть сделано свободно и искренне.

Говоря о крупных издательских фирмах России, Л. Н. выражал крайнее сожаление, что у нас до сих пор нет сжатого экстре из классиков всемирной литературы.

-- Подобное издание было бы в высшей степени важно для самообразования русского общества, -- говорил он. -- Как можно не знать, что сказали, суть того, что сказали, великие умы. Да, по-моему, даже средние и маленькие писатели не должны быть забыты в таком издании: даже у самых маленьких найдутся такие мысли, которые человечество не должно забывать. Я убежден, что подобное издание принесло бы у нас огромную пользу: у нас уже есть люди, которые могли бы сделать хорошее экстре, и просто удивительно, что до сих пор такое издание даже никем не задумано (*3*).

Тарелка бульона -- единственное кушанье, составляющее весь обед графа, -- не прерывала нашей беседы. Все вопросы дня и мира интересуют Л. Н. Таким образом, мы незаметно от литературных вопросов перешли и к политике. Темой к тому послужил разговор моего сотоварища с князем Бисмарком (*4*).

-- Удивляюсь, -- заметил граф, пожимая плечами, -- к чему это он стал там пояснять свою прошлую политику... Просто не понимаю.

-- А не напомнил он вам, -- спросил я, смеясь, -- отставного фельдфебеля, когда заговорил о рабочем движений?

-- О, я никогда-никогда не признавал Бисмарка великим человеком, -- с живостью возразил граф, -- пришло историческое время для объединения немцев; в этот момент стояли во главе Вильгельм и Бисмарк, вот и будут повторять эти два имени... Я пережил интересную эпоху Наполеона III; его ведь тоже признавали гением. Все держатся известных привычек, известных приличий; вдруг среди них является нахал, ничего не признает, и при успехе его немедленно провозглашают великим... Так всегда делается, нередко и в частной жизни появляются такие же гении -- нахалы...

-- А как, граф, вы относитесь к затеям молодого Вильгельма? -- спросил я (*5*).

-- С большим интересом.

-- И с симпатией?

-- Да, и с симпатией... Я всегда доказывал, что у каждого времени есть своя забота. В этом состоит смысл истории и человеческого прогресса. В наше время была такой заботой крестьянская реформа, теперь на Западе и на очереди рабочий вопрос. Игнорировать его -- такая чепуха. Да, в сущности, это вовсе не рабочий вопрос. Жаль только, что молодой император не с того начинает. Ограничение, например, часов рабочего времени... Разве это возможно? У нас, например, в Московском округе, я знаю, запретили детям работать -- пошли работать матери... Не то нужно, нужно, чтобы самому рабочему не было необходимости закабалять себя на четырнадцатичасовой труд или отдавать на фабрику детей. Без такого коренного дела все попытки исправить настоящее положение не дадут доброго результата.

После своего скромного обеда и долготщетных уговоров графини и моих отправиться на обычный полуденный отдых граф на прощанье сообщил мне в кратких словах тему, на которую он желал бы написать роман (*6*).

-- Это факт -- действительность, и такая, какую ни за что не выдумаешь. Купеческая дочка заразилась революционизмом. Остриглась, начала курить и т. д. Явился у нее ребенок, богатые родители выгнали ее из дому, ей некогда было заниматься ребенком, и она отдала его в воспитательный дом. Одна кормилица этого дома получила этого ребенка к себе на дом, а ее собственный ребенок достался другой кормилице. В приемной она, однако, успела выменять ребенка -- унесла домой своего, а нумер-то у нее был на купеческое дитя. Купчиха с супругом часто навещали этого ребенка, признавая его за своего, привозили лакомства, ласкали его и любили. Затем настоящее купеческое дитя умерло, а у купчихи все революционные идеи вылетели из головы вместе с дымом пахитосок, она примирилась с родителями и стала опять богата. Незачем, значит, оставлять ребенка у кормилицы. Хочет взять его -- кормилица не дает, предлагает деньги, крупные деньги -- не берет. И вот совершился новый соломонов суд над директором воспитательного дома -- настоящий соломонов суд, и ребенок достается, конечно, настоящей матери его -- кормилице.

По уходе графа на отдых, я еще много беседовал с добрым гением нашего маститого писателя-философа и его многочисленной, состоящей из девяти душ, семьи, в которой старшему члену 28 лет, а младшему -- всего два года, с супругой Л. Н., графиней Софьей Андреевной. Главной темой были тут две злобы дня яснополянского дома -- тень, наброшенная на отношения семьи к знаменитому главе ее (*7*), и беда с посетителями.

-- Никогда, -- подтверждала графиня с чувством столь естественного в данном случае возбуждения, -- никогда в наших старших детях не могло мысли зародиться в чем-либо перечить отцу. Если б меня обвиняли в этом -- да, я открыто признала бы это. Лев Николаевич хотел и настаивал на раздаче бедным всего его имущества -- и я, одна я протестовала, объявив, что я не годна для заработка, что с девятью детьми нищета убьет меня, что сам он -- больной и хилый -- неспособен жить ручным трудом... Но я, слава богу, победила. С той поры одна я, исключительно одна управляю всеми делами графа, все у меня и в моих руках, следовательно, о какой же расточительности может быть речь? Столь же основательны и слухи о пропаганде: Л. Н. никогда с крестьянами не разговаривает о религии, да он и совершенно не годится для таких разговоров. Был у нас на селе еврей Ф. (*8*) с женой; действительно это были фанатики идеи. Два года они жили по соседству с нами, но только что я услышала в Москве один намек на возможность народной пропаганды со стороны Ф., я тотчас сообщила ему мои опасения, и он немедленно уехал, уехал даже совсем из Тульской губернии. Поверьте, никакой пропаганды нет и не было...

Проживая второе лето по соседству с Ясной Поляной и по привычке часто двигаясь по этому району, я могу с полной искренностью и с полнейшей уверенностью подтвердить слова графини: я нигде и ни разу не встретил, хотя и искал, последователей идей графа среди крестьян; даже среди интеллигенции я видел лишь образчики жалкого фальшфейера (*) этих последователей. Причина столь, по-моему, странного явления очень проста: кто хоть раз видел графа Л. Н. и хоть однажды говорил с ним, тот, конечно, мог полностью убедиться, что этот великий человек совершенно не создан для устной пропаганды. Сочинения же его не годны для крестьянской среды в качестве замены устной пропаганды, да и кто в деревне читает? Тульская губерния, как я наглядно убедился, одна из самых несчастных в деле народной грамотности; даже церковноприходские школы в ней существуют больше на бумаге.

(* вспышкопускательства. *)

Столь же грубое недоразумение заключается в осаде графа посторонними посетителями. Тут явно сказывается русское обезьянство: навестили графа единожды американские и английские, по их стопам хлынули в Ясную Поляну русские тысячи. К человеку больному, усталому от трудов, занятому глубокими думами о высших идеях человечества, люди мелкие лезут нескончаемой вереницей, без церемонии и без совести, угощая маститого писателя длинной повестью о своих личных ничтожных мыслях, недоразумениях и чувствах. Это грех, и теперь тем больший, что страдания болезни еще написаны на исхудалом лице графа Льва Николаевича и что годы требуют от тех, кто любит и уважает его, отдыха и отдыха, спокойствия и спокойствия, чтобы русская земля могла еще долго и долго гордиться жизнью этого великого ума.


2-го июня. Село Селиваново.


## "Комментарии"


А. Молчанов. В Ясной Поляне. -- Новое время, 1890, 7(19) июня, No 5125. Перепечатывалось с сокращениями: Новый мир, 1963, No 3, а также в сб.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, т. 1, с. 468-472.

Александр Николаевич Молчанов (1847-?), беллетрист, публицист, корреспондент газеты "Новое время". Газета "Новое время" присылалась Толстому редакцией.

Молчанов встретился с Толстым 1 июня 1890 г. О своих посетителях этого дня Толстой записал в дневнике: "Корреспондент Молчанов -- пустой, и тульский Баташев и доктор -- еще пуще... Я очень не в духе" (т. 51, с. 47).

Интервью Молчанова с Толстым было перепечатано в европейских газетах и имело широкие отголоски. Молодой Р. Роллан писал другу семьи Герцена Мальвиде фон Мейзенбуг 2 июля 1890 г.: "Читали ли вы интервью с Толстым относительно Вильгельма II и Бисмарка? Толстой не без сочувствия смотрит на реформы, предпринятые императором, но Бисмарка презирает от всего сердца" (Дружба народов, 1960, No 11, с. 241).


1* Английский журналист и переводчик Эмилий Диллон, опубликовавший "Крейцерову сонату" на английском, писал Толстому 9 (21) сентября 1890 г.: "Я сделал все, что мог для достижения цели, которую я считаю достойной" (ГМТ).

2* Книга П. Алексеева "О пьянстве" с предисловием Толстого "Для чего люди одурманиваются?" появилась в свет в 1891 г. в издательстве "Русская мысль", одним из руководителей которого был критик В. А. Гольцев.

3* Первое упоминание о замысле, воплощенном позднее Толстым в сборнике "Круг чтения".

4* О Бисмарке, немецком рейхсканцлере, осуществившем объединение Германии на прусско-монархической основе, писал журналист "Нового времени" Евгений Львов (См. Львов Е. Разговор с князем Бисмарком. -- Новое время, 1890, 5 и 6 мая, No 5093 и 5094).

5* Вильгельм II, вступивший на престол в 1888 г., осуществил некоторые реформы в рабочем законодательстве: запрещение работы на фабриках для подростков, сокращенный рабочий день для женщин и т. п. В дневнике от 10 апреля 1890 г. Толстой скептически отозвался о значении этих реформ: "Занятие очевидно праздное и бесполезное" (т. 51, с. 36).

6* Замысел романа о подмененном ребенке не был осуществлен Толстым (следы его остались в "Воскресении", в истории ребенка Нехлюдова и Катюши). Однако замысел этот занимал Толстого и в поздние годы, о чем свидетельствуют записи в дневнике 14 сентября 1896 г.: "Вспомнил два прекрасные сюжета для повестей: самоубийство старика... и подмена ребенка в воспитательном доме" (т. 53, с. 107) и 10 августа 1905 г. "Рассказ: подмененный ребенок" (т. 55, с. 157). Л. Д. Опульская высказывает предположение, что случай с подмененным ребенком рассказал Толстому директор московского Воспитательного дома, к которому Толстой обращался по делу о кормилице для дочери Чертковых Ольги (см.: Опульская Л. Д. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1886 по 1892. М., 1979, с. 211).

7* В мае 1890 г. в газетах появились сообщения, будто бы сыновья Толстого упрекают его в "расточительности", в том, что он слишком щедро помогает крестьянам. Отвергая эти слухи, Сергей, Илья и Лев поместили в газете "Новое время" (27 мая 1890 г.) опровержение этих сообщений.

8* Исаак Борисович Файнерман (1862-1925), одно время крайний последователь идей Толстого, поселился в середине 80-х г. в деревне Ясная Поляна и занимался крестьянским трудом.