# Мадемуазель Перль

Ги_де Мопассан

Mademoiselle Perle.

Перевод Н. А. Нолле-Коган (1954).

## Ги де Мопассан. Мадемуазель Перль


## I


Поистине странная мысль пришла мне в голову в тот вечер -- мысль избрать королевой мадмуазель Перль!

Крещенский сочельник я ежегодно провожу у моего старого друга Шанталя. Когда я был маленьким, меня возил к нему мой отец, который был его ближайшим другом. Я продолжал эту традицию и, без сомнения, буду продолжать ее, покуда жив и покуда на это свете останется хоть один Шанталь.

Надо сказать, что Шантали живут как-то странно: в Париже они ведут такой же образ жизни, какой ведут обитатели Грасса, Ивето и Понт-а-Муссона.

Они живут в доме с небольшим садом около Обсерватории. Там они чувствуют себя как дома, как в провинции. Парижа, настоящего Парижа они не знают, они не имеют о нем ни малейшего представления, они так далеки, так бесконечно далеки от него! Порою, однако, они совершают путешествие в Париж, и притом долгое путешествие. Г-жа Шанталь отправляется "запасаться провизией", как это называют в семье. А "запасаться провизией" означает вот что.

Мадмуазель Перль, у которой хранятся ключи от кухонных шкафов (бельевые шкафы находятся под надзором самой хозяйки дома), видит, что запасы сахара подходят к концу, что консервы кончились и что на дне мешка, в котором хранится кофе, осталось всего ничего. И тут г-жа принимает меры против голода: она производит смотр оставшимся продуктам и делает заметки в своей записной книжке; когда цифр накапливается много, она уходит сперва в бесконечные вычисления, потом в бесконечные споры с мадмуазель Перль. Дело кончается тем, что они приходят к соглашению и устанавливают точное количество продуктов, которыми необходимо запастись на три месяца вперед: количество сахара, риса, чернослива, кофе, варенья, банок с зеленым горошком, фасоли, омаров, соленой или же копченой рыбы и прочего, и прочего.

Затем назначается день для закупок; они садятся в фиакр, в извозчичью карету с багажником наверху, и отправляются в лавку солидного бакалейщика по ту сторону мостов, в новые кварталы.

Госпожа Шанталь и мадмуазель Перль совершают это таинственное путешествие вместе и возвращаются к обеду, все еще взволнованные, измученные тряской в экипаже, верх которого завален мешками и свертками, словно это фургон для доставки грузов.

Весь Париж, расположенный по ту сторону Сены, -- это для Шанталей новые кварталы, причем кварталы, заселенные странными, шумными и весьма непочтенными людьми, которые день тратят на развлечения. А ночь -- на кутежи и бросают деньги на ветер. Со всем тем время от времени Шантали вывозят дочерей в театры -- в Комическую оперу или же во Французский театр, вывозят в том случае, если пьесу расхваливает газета, которую читает г-н Шанталь.

Девицы Шанталь еще совсем молоденькие: одной из них девятнадцать. Другой семнадцать лет; это красивые девушки, высокие и свежие, прекрасно воспитанные, слишком хорошо воспитанные, так хорошо воспитанные, что их не замечаешь. Словно это хорошенькие куколки. Никогда в жизни не придет мне в голову обратить внимание на барышень Шанталь или поухаживать за ними; от них веет такой невинностью, что вы не без боязни решаетесь с ними заговорить; даже здороваясь с ними, вы рискуете показаться дерзким.

Их отец -- прелестный человек, очень образованный, очень простодушный, очень сердечный; превыше всего он ценит покой, отдых, тишину, а потому сделал от себя все зависящее, чтобы превратить членов семьи в манекенов и жить по своему вкусу, в тихой заводи. Он много читает, охотно вступает в разговор, его легко растрогать. Отсутствие связей, столкновений, частых встреч с людьми сделали весьма чувствительной и нежной его эпидерму, эпидерму его души. Любой пустяк волнует его, приводит в смятение и причиняет ему боль.

И все же знакомые у Шанталей есть -- это знакомые придирчиво выбраны среди соседей, -- но круг их весьма ограничен. Кроме того, раза три в год Шантали обмениваются визитами с теми родственниками, которые живут далеко от них.

Я обедаю у них пятнадцатого августа (прим.: день рождения Наполеона) и в Крещенский сочельник. Для меня это такой же непременный долг, как для католиков причастие на Пасху.

На пятнадцатое августа Шантали приглашают кое-кого из друзей, но в сочельник я у них единственный гость.


## II


Итак, в этом году я, как всегда, обеда у Шанталей в канун Богоявления.

Я, как всегда, расцеловался с г-ном Шанталем, г-жой Шанталь и с мадмуазель Перль и отвесил низкий поклон мадмуазель Луизе и мадмуазель Полине. Меня принялись расспрашивать обо всем на свете -- о скандальных проишествиях,о политике, о том, как относятся к положению дел в Тонкине, и о наших дипломатах. У г-жи Шанталь, тучной дамы, все мысли которой кажутся мне квадратными, как каменные плиты, была привычка из любого спора о политике делать нижеследующий вывод: "Все это до добра не доведет". И почему, собственно, я всегда представлял себе мысли г-жи Шанталь в виде квадратов? Понятия не имею, но все, что бы она ни сказала, принимает в моем воображении именно эту форму -- форму квадрата, большого квадрата с четырьмя симметричными углами. Есть люди, чьи мысли всегда кажутся мне круглыми и катящимися, как обручи. Как только заговорит такой человек -- пошло-поехало, покатилось, десять, двадцать, пятьдесят круглых мыслей, больших и маленьких, и я так и вижу, как они бегут одна за другой до самого горизонта. А еще есть люди, у которых мысли остроконечные... Впрочем, к моему рассказу это отношения не имеет.

Мы уселись за стол так, как садились всегда, и ничего, достойного упоминания, за обедом не произошло.

На сладкое был подан крещенский пирог. Каждый год королем оказывался г-н Шанталь. Я не знаю, было ли это дело упрямого случая или же семейный заговор, но только он неизменно находил боб в своем куску пирога и провозглашал королевой г-жу Шанталь. Потому-то велико было мое изумление, когда в куске пирога мне попалось нечто столь твердое, что я едва не сломал себе зуб. Я осторожно извлек изо рта этот предмет и увидел крошечную фарфоровую куколку величиной с боб. От неожиданности я вскрикнул: "Ах!" Все посмотрели на меня, и Шанталь, хлопая в ладоши, закричал:

-- У Гастона, у Гастона! Да здравствует король! Да здравствует король!

Все в один голос подхватили:

-- Да здравствует король!

А я весь залился краской -- так часто без видимой причины краснеют люди, очутившиеся в довольно глупом положении. Я сидел опустив глаза, держа двумя пальцами фарфоровое зернышко, силясь засмеяться и не зная, что мне сказать и что сделать, но тут снова заговорил Шанталь:

-- А теперь ты должен выбрать королеву.

Вот тут-то я совсем растерялся. За одну секунду множество предположений пронеслось у меня в голове. Уж не хотят ли заставить меня выбрать одну из барышень Шанталь? Не есть ли это способ заставить меня сделать выбор? Не есть ли это деликатная, осторожная, скрытая попытка родителей подтолкнуть меня к браку? Мысль о браке всегда бродит в домах, где есть взрослые девушки, и принимает все формы, все обличия, осуществляется всеми способами. Меня охватил безумный страх скомпрометировать себя и отчаянная робость перед непобедимой чопорностью и неприступностью Луизы и Полины. Выбрать одну из них представлялось мне делом таким же трудным, как сделать выбор между двумя каплями воды; к тому же мысль о том, как бы не ввязаться в такую историю, когда меня против воли, тихо-спокойно женят с помощью таких ловких, незаметных и осторожных приемов, как эта призрачная королевская власть, приводила меня в ужас.

Но тут меня осенило, и я протянул символическую куколку мадмуазель Перль. Сперва все пришли в изумление, но затем, должно быть, оценив мою скромность и деликатность, бешено зааплодировали.

-- Да здравствует королева! Да здравствует королева! -- хором кричали все.

А несчастная старая дева совсем растерялась: дрожащим от волнения голосом она лепетала:

-- Нет... нет... нет... не меня... пожалуйста... не меня, пожалуйста...

И тут впервые в жизни я обратил внимание на мадмуазель Перль и спросил себя, что же она собой представляет.

Я привык смотреть на нее в этом доме так, как смотрят старые штофные кресла, на которых сидишь с детства и которых никогда не замечаешь. И вдруг в один прекрасный день, сам не зная почему, -- быть может, потому, что на обивку упал солнечный луч, -- неожиданно говоришь себе: "А ведь это занятная штука!" -- и обр\наруживаешь, что резьба по дереву выполнена художником, а обивка великолепна.

Я никогда не замечал мадмуазель Перль.

Она жила в доме Шанатлей, вот и все. Но почему? И на правах кого?

Высокая, худая, она старалась быть незаметной, но отнюдь не была ничтожной. С ней обращались дружески, лучше, чем с экономкой, но хуже, чем с родственницей. Сейчас я неожиданно вспомнил множество нбансов, на которые доселе не обращал внимания. Г-жа Шанталь говорила ей "Перль", барышни -- "мадмуазель Перль", а сам Шанталь называл ее просто "мадмуазель" -- пожалуй, это выходило у него почтительнее, чем у них.

Я принялся рассматривать ее. Сколько же ей могло быть лет? Лет сорок? Да, пожалуй, что сорок. Эта пожилая девушка не была старухой -- она себя старила. Я был неожиданно поражен этим наблюдением. Она смешно причесывалась, смешно одевалась, носила смешные украшения и при всем том не казалась смешной -- так много было в ней врожденного, естественного изящества, изящества прячущегося и тщательно скрываемого. Вот уж действительно странное существо! И как это я до сих пор хорошенько ее не разглядел? Она носила нелепую прическу с какими-то комичными старушечьими букольками, но под ее волосами, убранными в стиле Непорочной Девы, был виден высокий чистый лоб, прорезанный двумя глубокими морщинами -- то были морщины, проведенные глубокой печалью, -- большие, голубые, добрые глаза, такие застенчивые, такие боязливые, такие смиренные, -- чудесные глаза, сохранившие свою наивность, полные детского изумления, юной чувствительности и вместе с тем глубоко затаенной грусти, которая смягчала их выражение, но от которой они не потускнели.

Черты ее лица были тонкие и благородные; это было одно из тех лиц, которые увядают, еще не успев постареть. поблекнуть от усталости или от великих страстей.

Какой у нее прелестный рот! И какие прелестные зубки! Но я бы сказал, что улыбаться она не смеет.

И тут я сравнил ее с г-жой Шанталь. Мадмуазель Перль несомненно была лучше, во сто раз лучше, тоньше, благороднее, величавее.

Эти наблюдения поразили меня.

Разлили шампанское. Протянув руку с бокалом в сторону королевы, я провозгласил тост за ее здоровье и ввернул какой-то удачный комплимент. Ей хотелось -- я заметил это- закрыть лицо салфеткой; когда же она пригубила золотистое вино, все закричали: "Королева пьет! Королева пьет!" И тут она покраснела и поперхнулась. Все засмеялись; но я прекрасно видел, что в этом доме ее очень любят.


## III


Как только обед кончился, Шанталь взял меня под руку. Это были священные мгновения -- мгновения, когда он выкуривал сигару. Если он был один, он выходил курить на улицу; если же к обеду кто-нибудь приходил, он шел в бильярдную и курил за партией. В этот вечер ради праздника в бильярдной даже затопили. Мой старый друг взял свой кий, тонкий-тонкий кий, который он тщательно натер мелом, и сказал:

-- Тебе начинать, мой мальчик!

Надо заметить, что он говорил мне "ты": несмотря на мои двадцать пять лет, он все еще смотрел на меня как на ребенка.

Итак, я начал партию. Я сделал несколько карамболей и несколько раз промахнулся, но мысли о мадмуазель Перль все бродили у меня в голове, и я вдруг спросил:

-- Скажите, пожалуйста, господин Шанталь, мадмуазель Перль -- это ваша родственница?

Он очень удивился, прервал игру и посмотрел на меня.

-- Как! Разве ты не знаешь? Тебе не рассказывали историю мадмуазель Перль?

-- Нет.

-- Твой отец никогда не говорил тебе о ней?

-- Нет, нет.

-- Ну и ну! Чудно! По правде говоря, очень чудно! Да ведь это настоящее приключение!

Помолчав, он заговорил снова:

-- И если б ты только знал, как странно, что ты спросил меня об этом именно сегодня, в Крещенский сочельник!

-- Почему странно?

-- Почему? А вот послушай. Как раз сегодня, в день Богоявления, тому уже сорок один год, ровно сорок один год. Мы жили тогда у крепостного вала в Роюи-ле-Тор. Но сперва, чтобы тебе все было ясно, я должен объяснить, что представлял собой наш дом. Роюи построен на косогоре, вернее на холме, который возвышается над бескрайними просторами. Там у нас был дом с чудесным висячим садом, который держали на воздухе старые крепостные стены. Таким образом, дом стоял в городе, на улице, а сад возвышался над равниной. В саду была калитка, которая выходила в поле; к ней спускалась потайная лестница, прорубленная в толще стены -- точь-в-точь как в романах. К этой калитке вела дорога, а к самой калитке был подвешен большой колокол: крестьяне, чтобы не делать круга, подвозили провизию прямо туда.

-- Ты хорошо представляешь себе эти места, не правда ли?

-- Так вот, в том году перед Крещением шел снег. Казалось, настал конец света. Когда мы поднимались на вал, чтобы взглянуть на равнину, кровь стыла у нас в жилах при виде этого бесконечного, белого, совершенно белого ледяного простора, сверкавшего так, словно его покрыли лаком. Можно было подумать, что господь Бог упаковал землю, чтобы отправить ее на чердак исчезнувших миров. Зрелище, уверяю тебя, было весьма печальное.

Жили мы в ту пору вместе, и семья была большая, даже очень большая: отец, мать, дядя, тетка, двое моих братьев и четыре мои двоюродные сестры, хорошенькие девочки; на младшей из них я женился. Из всех этих людей в живых остались только трое: моя жена, я и моя невестка -- она живет в Марселе. Господи, как быстро редеет семья! Как подумаю, прямо мороз по коже подирает! Ведь тогда мне было пятнадцать лет, а сейчас пятьдесят шесть!

Итак, мы собрались праздновать Крещение; нам было весело, очень весело! К обеду все собрались в гостиной, и тут мой старший брат Жак сказал: "На равнине вот уже минут десять воет собака; должно быть, заблудилась, бедная".

Не успел он договорить, как в саду зазвонил колокол. Он обладал густым звуком церковных колоколов, услышав который, невольно вспоминаешь об умерших. Все вздрогнули. Отец кликнул слугу и велел ему пойти посмотреть, что случилось. Ждали его в полной тишине; думали мы о снеге, покрывшем землю. Лакей вернулся и стал уверять нас, что ничего не видно. А собака выла не умолкая, и вой ее не приближался и не удалялся.

Мы хоть и сели за стол, но были взволнованы, особенно молодежь. Все шло благополучно, пока не подали жаркое; тут колокол зазвонил снова -- один за другим раздались три удара, три сильных, долгих удара, от которых дрожь прошла у нас по всему телу и внезапно перехватило дыхание. Мы замерли, глядя друг на друга, подняв вилки, все прислушивались, охваченные каким-то сверхъестественным ужасом.

Наконец матушка сказала: " Как странно -- второй раз зазвонили много времени спустя! Не ходите туда один, Батист, с вами пойдет кто-нибудь из господ".

Из-за стола встал дядя Франсуа. Это был настоящий Геркулес; он очень гордился своей силищей и не боялся ничего на свете. Отец сказал ему: "захвати ружье. Кто знает, что там такое?"

Но дядя взял только трость и вышел со слугой.

А мы сидели, дрожа от ужаса, от волнения, молча и не шевелясь. Отец попытался нас успокоить. "Вот увидите, это либо нищий, либо прохожий, который сбился с пути в сугробах, -- сказал он. -- Он позвонил, увидел, что никто не открывает. Попробовал найти дорогу, но потом понял, что это безнадежно, и вернулся к нашей калитке".

Нам казалось, что дядя не возвращается целый час. Наконец он вернулся. "Никого там нет, черт побери! Это чьи-то шуточки! Никого, кроме проклятого пса, который воет с ста метрах от стен! Если бы я захватил ружье, я пристрелил бы его, я заткнул бы ему глотку!" -- в бешенстве ругался он.

Мы опять принялись за обед, но тревога не покидала нас; мы чувствовали: это не конец, что-то еще должно произойти, и колокол вот-вот зазвонит вновь.

И он зазвонил как раз в ту минуту, когда матушка начала резать крещенский пирог. Мужчины, все как один, встали. Дядя Франсуа, который уже хлебнул шампанского. Объявил, что убьет "его", объявил с такой злобой, что матушка и тетя, желая его утихомирить, бросились к нему. Отец, вообще человек очень спокойный и даже до известной степени беспомощный (однажды, свалившись с лошади, он свалившись с лошади, сломал себе ногу и с тех пор приволакивал ее), теперь заявил, что хочет узнать, в чем дело, и пойдет вместе с дядей. Мои братья, одному из которых было тогда восемнадцать, а другому двадцать лет, побежали за ружьями; на меня особого внимания не обращали; но я схватил дробовик и решил присоединиться к экспедиции.

Вскоре мы двинулись в путь. Впереди шел отец и дядя, сопровождаемые Батистом, который нес фонарь. За ними следовали мои браться Жак и Поль, а позади всех плелся я, несмотря на уговоры матери, которая осталась стоять на пороге вместе со своей сестрой и моими двоюродными сестрами.

За час до того снова повалил снег, засыпавший деревья. Ели, которые стали похожи на белые пирамиды, на огромные сахарные головы, сгибались под тяжестью этого иссиня-белого покрова; сквозь серую пелену мелких, быстро падавших хлопьев виднелись тоненькие кустики, в темноте казавшиеся совсем белыми. Снег валил до того густой, что в десяти шагах ничего не было видно. Но фонарь бросал перед нами яркий свет.

Когда мы начали спускаться по лестнице, вырубленной в стене, я, признаться, струсил. Мне показалось, что за мной кто-то идет, что вот-вот кто-то схватит меня за плечи и утащит. Мне хотелось вернуться, но для этого пришлось бы снова пройти через сад, а на это у меня не хватило бы храбрости.

Я услышал, что калитка, выходившая на равнину, отворяется; дядя снова начал браниться: "Опять он удрал, дьявол его задави! Ну попадись ты мне только на глаза, уж не промахнусь, сукин ты сын!"

Страшно было смотреть на равнину или, вернее, догадываться, что она перед тобой: ее ведь не было видно; видна была только бесконечная снежная завеса вверху, внизу, впереди, направо, налево -- куда ни глянь.

"А собака-то опять воет! Что же, я покажу ей, как я стреляю! Хоть до не-то доберусь!" -- снова услышал я голос дяди.

Но тут же услышал голос доброго моего отца: "Лучше пойдем и возьмем бедное животное к себе, ведь оно воет от голода. Несчастный пес зовет на помощь, он обращается к нам, как обратился бы человек, попавший в беду. Пойдем к нему".

И мы тронулись сквозь эту завесу, сквозь этот непрерывный, густой снегопад, сквозь эту пену, заполнявшую собой и ночь и воздух, колыхавшуюся, колебавшуюся, падавшую и таявшую на коже, леденившую тело, леденившую так, как будто пронзало насквозь кожу острой, мгновенной болью при каждом прикосновении крошечных белых хлопьев.

Мы увязали по колено в мягкой, холодной массе; чтобы сделать шаг, приходилось высоко поднимать ногу. По мере того, как мы продвигались вперед, вой собаки становился все слышнее и громче. Вдруг дядя воскликнул: "Вот она!" все остановились, чтобы рассмотреть собаку, как это делают, встретив ночью врага.

Я ровно ничего не видел, но все-таки догнал взрослых и разглядел собаку, казавшуюся страшным, фантастическим созданием; это была большая черная овчарка с длинной шерстью и волчьей мордой, стоявшая в самом конце длинной световой дорожки, которую проводил на снегу наш фонарь. Собака не двигалась; она замолкла и только смотрела на нас.

"Странно: она не подходит к нам и не убегает. Мне смерть как хочется всадить в нее пулю", -- сказал дядя.

"Нет, надо взять ее с собой", -- решительно возразил ему мой отец.

А мой брат Жак заметил: "Да ведь она не одна! Рядом с ней что-то стоит".

И в самом деле, за собакой стояло что-то серое, неразличимое. Все осторожно двинулись вперед.

Видя. Что мы подходим, собака села. Она вовсе не казалась злой. Похоже было, что она скорее довольна, что люди пришли на ее зов.

Отец направился прямо к собаке и погладил ее. Она стала лизать ему руку, и тут мы увидели, что она привязана к колесу коляски, похожей на игрушечную тележку, обернутую несколькими шерстяными одеялами. Кто-то из нас бережно развернул одеяла и, когда Батист поднес фонарь к дверце колясочки, напоминавшей гнездышко на колесах, мы увидели там спящего ребенка.

Мы были до такой степени поражены, что не могли произнести ни слова. Отец первым пришел в себя и, так как он был человеком отзывчивым и к тому же несколько восторженным, он положил руку на верх колясочки и сказал: "Несчастный подкидыш! Мы возьмем тебя к себе!" И велел Жаку катить нашу находку впереди всех.

Думая вслух, отец заговорил снова: "Это дитя любви; несчастная мать позвонила в мою дверь в ночь накануне Богоявления, прося нашего милосердия ради Христа".

Он снова остановился и, подняв голову к ночному небу, во весь голос четырежды крикнул на все четыре стороны: "Мы взяли ребенка!" Затем положил руку брату на плечо и прошептал: "Франсуа! А что было бы, если бы ты выстрелил в собаку?"

Дядя ничего не ответил, но широко перекрестился в темноте: несмотря на все свое фанфарство, он был очень религиозен.

Собаку отвязали и она пошла за нами.

Господи, до чего же радостным было наше возвращение домой! Правда, немалого труда стоило нам втащить коляску по лестнице, прорубленной в стене, но в конце концов мы все-таки вкатили ее прямо в прихожую.

Какая смешная была мама, как она была рада и растеряна! А четыре мои двоюродные сестры, совсем еще крошки, -- самой младшей было шесть лет, -- были похожи на четырех куропаточек, прыгающих вокруг гнезда.

Наконец так и не проснувшегося ребенка вытащили из коляски. Оказалось, что это девочка, которой было месяца полтора. В ее пеленках обнаружили десять тысяч франков золотом -- да, да, можешь представить? -- десять тысяч франков! Папа положил их в банк -- ей на приданое. Да уж, на дочь бедняков эта девочка была непохожа... Скорее это была дочь дворянина и простой женщины из нашего города... а может быть...Словом, мы строили уйму самых разнообразных предположений, но истины так никогда и не узнали... Ничего и никогда... Ничего и никогда... Да и собаку в наших краях никто не признал. Она была нездешняя. Как бы то ни было, тот или та, кто трижды позвонил в нашу дверь, хорошо знал моих родителей, коль скоро выбор его пал на них.

Вот таким-то образом, полутора месяцев отроду, мадмуазель Перль появилась в доме Шанталей.

Впрочем, "мадмуазель Перль" ее прозвали гораздо позже. А при крещении ей дали имя Мари-Симона-Клер, причем имя Клер должно было впоследствии стать ее фамилией.

Откровенно говоря, наше возвращение в столовую с проснувшейся малюткой, глядевшей на людей, на огни испуганными голубыми глазенками, со стороны могло показаться довольно забавным.

Мы опять сели за стол, и каждый получил свою порцию пирога. Королем оказался я, и я избрал королевой мадмуазель Перль, как сегодня -- ты. Только в тот день она вряд ли понимала, какая ей оказана честь.

Девочку приняли в нашу семью и воспитали. Шли годы; девочка выросла. Она была хорошенькой, ласковой, послушной. Все ее любили и, вероятно, страшно избаловали бы ее, если б этому не мешала матушка.

Матушка была женщиной строгих правил и неукоснительно придерживалась сословной иерархии. Она согласна была относиться к Клер как к родным детям, но считала нужным, чтобы разделявшее нас расстояние не сокращалось ни на йоту и чтобы положение девочки в семье было определено совершенно точно.

И вот, едва она подросла настолько, что могла понимать такие вещи, матушка рассказала ей ее историю и очень деликатно, даже мягко, внушила ей, что она не родная дочь, а приемыш, и что семье Шанталей она, в сущности говоря, чужая.

Клер поняла свое положение и повела себя удивительно умно и поразительно тактично: она сумела занять и сохранить то место, которое ей отвели, с таким неподдельным добродушием, непринужденностью и чуткостью, что отец не раз был тронут до слез.

Да и матушка была так растрогана горячей благодарностью и какой-то робкой привязанностью этого милого, ласкового создания, что стала называть Клер "дочкой". Порой, когда малютка проявляла особую добросердечность или деликатность, она, подняв очки на лоб, -- это всегда служило у нее признаком волнения, -- повторяла: "Нет, этот ребенок просто перл, настоящий перл!" Это прозвище привязалось к маленькой Клер, и она как и была, так и осталась для нас мадмуазель Перль".


## IV


Господин Шанталь умолк. Он сидел на бильярдном столе и болтал ногами; левой рукой он сжимал бильярдный шар, а правой теребил тряпку, которой мы стирали записи на грифельной доске и которая называлась у нас "меловой тряпкой". Слегка покраснев, он погрузился в воспоминания и теперь уже глухим голосом разговаривал сам с собой и тихонько брел по далекому прошлому, среди событий, которые давно миновали и которые сейчас возникали в его памяти, -- так бродим мы по старинному родовому парку, в котором росли и где каждое деревце, каждая дорожка, каждый кустик -- и колючий остролист, и душистый лавр, и тис, красные сочные ягоды которого лопаются у нас в пальцах, -- на каждом шагу воскрешают какую-нибудь мелочь из былого, одну из тех незначительных, но милых сердцу мелочей, которые и создают самую основу, самую сущность нашей жизни.

А я стоял напротив него, прислонившись к стене и опираясь на ненужный бильярдный кий.

Помолчав с минуту, он продолжал:

-- Господи, как она была хороша в восемнадцать лет!.. Как грациозна!.. Как прекрасна!.. Да, хороша...хороша... хороша... и добра... и благородна... Чудесная девушка! А глаза у нее были... глаза у нее были голубые... прозрачные... ясные... Таких глаз я никогда больше не видел... Никогда!..

Он опять помолчал. Я спросил:

-- Почему она не вышла замуж?

Он ответил не мне, а на слово "замуж", которое дошло до него.

-- Почему? Почему? Да потому что не захотела... не захотела. А ведь у нее было тридцать тысяч франков приданого, и ей делали предложение ни один раз... А она вот не захотела! Она все почему-то грустила. Это было как раз в то время, когда я женился на моей кузине, на малютке Шарлотте, на моей теперешней жене -- я был ее женихом целых шесть лет.

Я смотрел на Шанталя, и мне казалось, что я проник в его душу, внезапно проник в одну из тех тихих и мучительных драм, которые совершаются в сердцах чистых, в сердцах благородных, в сердцах безупречных, в тех замкнутых и непроницаемых сердцах, каких не знает никто, даже те, кто стал их безмолвной и покорной жертвой.

И вдруг, подстрекаемый дерзким любопытством, я сказал:

-- Вот на ком вам надо было жениться, господин Шанталь!

Он вздрогнул и посмотрел на меня.

-- Мне? На ком? -- переспросил он.

-- На мадмуазель Перль.

-- На мадмуазель Перль? Но почему?

-- Потому что ее вы любили больше, чем вашу кузину.

Он смотрел на меня странными, округлившимися, испуганными глазами.

-- Что? Я любил ее?.. Я? Кто тебе сказал? -- лепетал он.

-- Да это же ясно как день, черт побери!.. Ведь это из-за нее вы без конца оттягивали свадьбу с вашей кузиной, которая ждала вас целых шесть лет!

Он выронил шар, который держал в левой руке, обеими руками схватил "меловую тряпку" и, закрыв ею лиц, зарыдал. Он рыдал безутешно и в то же время комично: у него лилось из глаз, из носу, изо рта -- так льется вода из губки, которую выжимают. Он кашлял, плевал, сморкался в "меловую тряпку", вытирал глаза, чихал, и опять у него лило из всех отверстий лица, а в горле булькало так, что можно было подумать, что он полощет горло.

А я, перепуганный и пристыженный, хотел удрать; я не знал, что сказать, что сделать, что предпринять.

Внезапно на лестнице раздался голос г-жи Шанталь:

-- Скоро вы кончите курить?

Распахнув дверь, я крикнул:

-- Да, да, сударыня, сейчас спустимся!

Потом я бросился к ее мужу и схватил его за локти.

-- Господин Шанталь. Друг мой Шанталь, послушайте меня: вас зовет жена, успокойтесь, успокойтесь как можно скорее; нам пора идти вниз; успокойтесь!

-- Да. Да.. я иду... Бедная девушка!.. Я иду... скажите Шарлотте, что я сейчас приду, -- пробормотал он.

И он принялся тщательно вытирать лицо тряпкой, которой года три стирали записи на грифельной доске. Когда же он наконец отложил тряпку, лицо его было наполовину белым, наполовину красным; лоб, нос, щеки и подбородок были вымазаны мелом, а набрякшие глаза все еще полны слез.

Я взял Шанталя за руку и увлек его в свою комнату.

-- Простите меня, пожалуйста, господин Шанталь, за то. Что я сделал вам больно... Но я же не знал... Вы... вы понимаете... -- шептал я на ходу.

Он пожал мне руку.

-- Да, да.. Бывают трудные минуты...

Тут он окунул лицо в таз, но и после умывания вид у него, как мне казалось, был весьма непрезентабельным. И тогда я решил пуститься на невинную хитрость. Видя, что он с беспокойством рассматривает себя в зеркале, я сказал:

-- Скажите, что вам в глаз попала соринка, -- это будет самое простое. Тогда вы сможете плакать при всех сколько угодно.

В самом деле: спустившись вниз, он принялся тереть глаз носовым платком. Все встревожились: каждый предлагал вытащить соринку, которой, впрочем, так никто и не обнаружил, все рассказывали такого рода случаи, когда приходилось обращаться к врачу.

А я подсел к мадмуазель Перль и стал всматриваться в нее, снедаемый жгучим любопытством, любопытством, превратившимся в пытку. В самом деле, когда-то она, несомненно, была очень хороша; у нее кроткие глаза, такие большие, такие ясные и так широко раскрытые, что казалось, она никогда не смыкает их, как прочие смертные. Но платье на ней, типичное платье старой девы, было довольно смешное; оно портило ее, хотя и не придавало нелепого вида.

Мне казалось, что я читаю в ее душе так же легко, как совсем недавно в душе господина Шанталя, что передо мной от начала до конца проходит вся ее жизнь, жизнь тихая, скромная, самоотверженная; но я чувствовал потребность, непреодолимую потребность задать ей вопрос, узнать, любила ли она его и так ли любила, как он, страдала ли, как и он, долгим, тайным, мучительным страданием, которого никто не видит, о котором никто не знает, о котором никто не догадывается, но которое прорывается ночью, в одиночестве темной комнаты. Я смотрел на нее, я видел, как бьется ее сердце под темным корсажем со вставкой, и спрашивал себя: неужели это чистое, кроткое создание каждый вечер заглушало стоны влажной, мягкой подушкой и, сотрясаясь от рыданий, лихорадочно металось по жаркой постели?

И я тихонько сказал ей -- так делают дети, когда ломают игрушку, желая посмотреть, что там внутри:

-- Если бы видели, как сейчас плакал господин Шанталь, вы бы его пожалели.

Она вздрогнула:

-- Что? Плакал?

-- Да, плакал, и еще как!

-- Но почему?

Она была очень взволнована.

-- Из-за вас, -- ответил я.

-- Из-за меня?

-- Ну да! Он рассказывал мне, как горячо он вас когда-то любил и чего ему стоило жениться на кузине, а не на вас...

Мне показалось, что ее лицо сразу осунулось; ее глаза, обыкновенно такие ясные и так широко раскрытые, внезапно смежились, да так плотно, что можно было подумать, будто они сомкнулись навеки. Она соскользнула со стула и медленно, тихо опустилась на пол, словно упавший шарф.

-- Помогите! Помогите! Мадмуазель Перль дурно! -- закричал я.

Госпожа Шанталь и ее дочери бросились к ней, и пока они сновали взад и вперед с водой, уксусом, салфеткой, я взял шляпу и незаметно вышел на улицу.

Я шел большими шагами; сердце мое было в смятении, душу терзали сожаления и угрызения совести. И в то же время я был доволен собой: мне казалось, что я совершил нечно похвальное и необходимое.

"Правильно ли я поступил или неправильно?" -- спрашивал я себя. Любовь засела у них в сердцах, как пуля в затянувшейся ране. Может быть, с этого дня у них станет легче на душе? Теперь уже поздно вновь переживать любовные муки, но есть еще время для того, чтобы с нежностью вспоминать о них.

И, быть может, будущей весной, как-нибудь вечером, они. Взволнованные лунным лучом, который падает сквозь ветви деревьев на траву у их ног, возьмутся за руки, и это рукопожатие напомнит им все их тайные и жестокие страдания; а может быть, от быстрого пожатия по этим мгновенно воскресшим мертвецам пробежит легкий, неизведанный им трепет и подарит им мимолетное, божественно, упоительно ощущение, то безумие, благодаря которому влюбленные за один краткий миг познают такое великое счастье, какого иные не изведаю за всю жизнь!


------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Ги де Мопассан. Полное собрание сочинений в 12 томах. Том 6. -- Москва: Правда, 1958. -- С. 214--230.

OCR: Светлана К.