# Альфред де Виньи

Андре Моруа

## Андре Моруа. Альфред де Виньи


Среди славных фигур, украшающих этот портал [1], должна быть отведена ниша и для Виньи. Я попытаюсь объяснить, почему он был одним из первых, кто в отроческие годы приобщил меня к литературе. Позднее, отталкиваемый какой-то его замкнутостью, смущаемый также "изъянами в этом металле", я стал обращаться к нему реже. В его книгах есть прекрасные, значительные места, которыми я до сих пор не устаю восхищаться, но в то же время есть в них что-то искусственное, неприятное для меня. В "Портретах современников" Сент-Бёва, в конце эссе, посвященного Виньи, есть любопытное примечание: "О манере и тоне этого поэта можно сказать то, что писал об одном художнике Рейнольдс [2]..." Засим следует цитата из Рейнольдса, заканчивающаяся следующими словами: "Эти миниатюры -- творение большого художника, которому тем не менее, возможно, так и не суждено будет создать ничего, кроме миниатюр. В чем же тут причина? Почему даже молния блестит у него, как лак?" Под этой фразой Сент-Бёв написал своей рукой (я видел экземпляр, принадлежавший автору): "Эта мнимая цитата из Рейнольдса была использована лишь для того, чтобы выразить мое критическое отношение".

Странная враждебность, но Сент-Бёв, вообще недолюбливавший своих современников, Виньи, кажется, просто ненавидит. Он издевательски именовал Виньи "Дворянином", а то и "Дворянином Триссотеном", или еще "прекрасным ангелом, наглотавшимся уксуса". Все написанное Виньи было, по мнению Сент-Бёва, поражено одной болезнью -- "бледной немочью". Он корил Виньи за то, что тот воздвигает себе "отдельный обелиск". Столь суровое отношение несправедливо, и сам Сент-Бёв отдавал себе в этом отчет. Однако он обладал чертовски тонким вкусом, и его "Почему даже молния блестит у него, как лак?" -- образ беспощадно точный. Многим произведениям Виньи присуще ослепительное величие, в самом блеске которого есть нечто неуместное. Мысль его, более глубокая, чем мысль Гюго, трогает меньше, поскольку на нее наведен чересчур совершенный глянец. Жестокая фраза Сандо [3]: "Не огорчайтесь, сударь, что вы не были в фамильярных отношениях с господином Виньи: с ним никто не был в фамильярных отношениях, даже он сам" -- справедлива и по отношению к читателям. Но есть три момента, которые сближают меня с Виньи, и один из них имеет принципиально важное значение.

Немногие книги оказали на меня в юности такое влияние, как "Неволя и величие солдата". Именно в ней, как и у Киплинга [4], я почерпнул высокую и опасную мысль о благотворности дисциплины, подчинения, начисто свободного от холуйства. Если я позднее написал "Диалоги о командовании" [5], причина в том, что я был под влиянием Виньи. История "Красной печати" [6] внушала мне ужас и восхищение. Роман, набросанный Виньи на страницах его "Дневника", -- "Жизнь и смерть солдата" -- не выходил у меня из головы, неотступно преследовал всю жизнь, в особенности после тех дней 1940--1943 годов, которые поставили перед французами, и передо мной в том числе, проблему подчинения своему долгу как проблему насущную, требующую решения день изо дня.

В одной из тетрадей, куда я заносил цитаты, я нахожу отрывок из "Дневника" поэта (11 августа 1830 года): "Лемоте, капитан первого полка, подал в отставку в день, когда г-н де Полиньяк отдал вздорный приказ. Вечером полк вступает в бой; Лемоте находит своего полковника и просит того считать свою отставку не имевшей места. Часть оказалась прижатой к церкви Мадлен, за колонны... Ему кричат, чтобы он сдался; он отказывается и гибнет... Пока существует армия, пассивное подчинение должно быть в чести. Но само существование армии -- явление прискорбное". И в другом месте: "Нет стремления выше, чем возможно скорее слить Армию с Нацией, если Нация идет к эре, когда не станет ни армий, ни войн, когда на всем земном шаре будет одна нация, единодушно избравшая для себя некую форму социального устройства; это должно было бы осуществиться уже давно..." Я согласен с Виньи -- всемирное государство необходимо: перед нами выбор -- либо мир будет таким, либо мира вообще не станет.

"Существование армии -- явление прискорбное". В этом капитан де Виньи сходится с рядовым Аленом. То, что писатель, лучше всех говоривший о величии солдата, так страдал от его неволи, -- черта прекрасная. Я полон братского сочувствия к юности Виньи. У меня самого было невеселое и забалованное детство, мне знакома суровая и ревнивая нежность. Но не та ранняя мизантропия, не тот стоический пессимизм, который был порожден в нем в годы Империи разрывом с семьей, настроенной роялистски; не ужас коллежа, которого он, подобно Барресу, не мог вынести; не угрюмая дикость, исполненная тоски и недоверия к людям. Что должен был выстрадать этот ребенок, воспитанный в культе чести, питавший врожденную склонность к возвышенному, когда победы Империи -- то есть победы Франции -- означали для него в то же время торжество врагов его собственной семьи!

Настала эпоха Реставрации, сделавшая его красным мушкетером [7], затем младшим лейтенантом Королевской гвардии. От армии он ждал многого. Никогда еще разочарование не было столь всеобъемлющим. Я долго не хотел верить, что оба моих образца воинской доблести -- Вовенарг [8] и Виньи -- оказались, как один, так и другой, никуда не годными офицерами. "В армии не было для меня места", -- писал Виньи, и еще: "Армия представлялась нам недвижным телом. Мы задыхались в чреве этого деревянного коня, которому не предстояло открыться ни в какой Трое" [9]. Когда Шатобриан развязал свою войну в Испании, молодой Виньи надеялся, что будет сражаться. Он добился перевода в капитаны 55-го пехотного полка, который должен был принять участие в кампании. Неужели ему наконец доведется познать величие, после того как он столько выстрадал от неволи? "Сегодня я получил звание капитана, с которого, очевидно, только и начинаются великие военные дела и которое первым дает каплю свободы и власти. Вместе со званием пришло известие, что, когда полк будет полностью сформирован, нас направят в Испанию. Так что вы действительно можете меня поздравить -- я уже вижу себя участником этой войны, подобно Дю Гесклену [10], и смогу наконец воплотить в действие мысли, которые в противном случае мог бы лишь вынашивать в одиноких и бесплодных раздумьях..."

Но мир наш так устроен, словно действие, как нарочно, не дается в руки тем, кто жаждет активной жизни, будучи по натуре созерцателем. Давать и получать -- разные вещи. Тот, кто хранит себя для мечты, не ухватывает действительности. Виньи, лишенный талантов интригана, так никогда и не перешел испанской границы. Ему предстояло гарнизонное, казарменное прозябание в По, городе враждебном, либерально настроенном, где отъявленно роялистский полк был встречен камнями. Офицеров освистывали, когда они выходили после обедни. Именно потому, что местное общество было для него почти закрыто, капитан де Виньи стал общаться с иностранной колонией и женился на англичанке. Он уже подумывал о том, чтобы выйти в отставку. Теперь он говорил о "неотвратимой комедии власти" с цинизмом, вовсе ему не свойственным: "Мне очень нравилось навязывать ее другим и нисколько -- ей покоряться". Сомнамбулическое состояние, в которое погружала его поэзия, отнюдь не возвышало Виньи в глазах товарищей и командиров. О, мечты о власти и рабстве! Благородной армии, о которой он грезил, не существовало. Реальной армией, ее тяготами и скукой, он был сыт по горло. Вскоре он бежал.

Эти годы не пропали попусту ни для него, ни для нас. "Армия -- прекрасная книга для познания человечества". Но воспоминания чреваты опасностью. Отойдя на известную дистанцию, солдат забывает неволю и тоскует о величии. Протест смиряется, память удерживает лишь то, "что было привлекательно в дикой боевой жизни, как бы тягостна она ни была". Именно тогда Виньи пишет "Неволю и величие солдата" и превозносит, забывая о своем отвращении, пассивную доблесть, "полную самоотречения и покорности". Из своей солдатской жизни он выносит чувство чести, "поэзию долга", идеал молчаливого достоинства. "Мужественные армейские нравы закалили мою душу в терпении, готовом к любым испытаниям". Я, как и он, изведал потребность написать книгу в противовес пережитым разочарованиям. Две войны, одна из которых была гражданской, познакомили меня с этими "кочевыми монастырями, где блюдут зарок бедности и подчинения". Виньи-офицер остается одним из моих учителей.

Есть и другой Виньи, которым я восхищаюсь. Это предтеча. Критики недостаточно показали, что он, с его ясновидением отчаяния, -- прямой предок писателей нашего времени. Один только Бальдансперже [11], лучший из его исследователей, правильно заметил, что Виньи "шел против течения века". А идти против оптимизма века XIX -- значит давать темы пессимизму века XX. И у Виньи он звучал достаточно явственно. Миф о Сизифе был для него примерно тем же, чем он стал для Камю:

Сизиф истерзанный прекрасен, одинок,

Он весь в крови молчит под ношей непосильной...

[Перевод И. Кузнецовой.]

В его "Дневнике" можно найти довольно детально разработанный набросок "Процесса" Кафки, а также следующее обобщение самой сути сартровской пьесы "За закрытой дверью": "Есть ли необходимость в Аде, разве недостаточно самой жизни?" Кто когда-либо сказал лучше него об абсурдности мира? "Нет ничего, в чем мы можем быть уверены, кроме нашего неведенья и нашей заброшенности, возможно вечных... Жизнь -- мрачная случайность меж двух бесконечностей... Вот человеческая жизнь: я представляю себе толпу -- мужчины, женщины, дети, -- погруженную в глубокий сон. Они пробуждаются в узилище. Они приспосабливаются к своей тюрьме, даже оборудуют в ней для себя крохотные садики. Мало-помалу они обнаруживают, что их куда-то уводят одного за другим, навсегда. Им не ведомо, ни почему они в тюрьме, ни куда их отправляют затем, и они знают, что никогда этого не узнают. Тем не менее среди них всегда находятся люди, которые не устают спорить между собой о сути собственного процесса; есть другие, которые сочиняют отдельные его перипетии; третьи, наконец, рассказывают о том, куда они затем деваются, хотя им ровным счетом ничего об этом не известно. Ну не безумцы ли они? Хозяин тюрьмы, ее правитель, бесспорно, ознакомил бы нас, пожелай он, и с ходом нашего процесса, и с вынесенным приговором. Коль скоро он не захотел этого сделать и не захочет никогда, будем ему благодарны хотя бы за то, что он дает нам более или менее сносные жилища, и коль скоро никто из нас не в силах избежать общей печальной участи, не станем отягощать ее нескончаемыми вопросами..." Все обвинительные документы, фигурирующие на процессе, который наш век возбудил против бога, уже содержатся в сочинениях Паскаля и Виньи. Вот атомная греза из "Дневника" поэта: "В тот день, когда в людях угаснут и энтузиазм, и любовь, и поклонение, и преданность, давайте пробуравим землю до самого ее ядра, заложим в скважину пятьсот тысяч баррелей пороха, и пусть наша планета разорвется на части, подобно бомбе, среди небесных светил..."

Я люблю, наконец, в Виньи возлюбленного Мари Дорваль [12]. Он прекрасно понял эту необыкновенную женщину, которая не умела быть верной, но умела любить. "Я испытывал странное чувство -- потребность служить ей и опекать ее, восхвалять, возвышать, превозносить именно тогда, когда имел все основания быть на нее в обиде. Словно мне хотелось обмануть всех и показать окружающим любовь, которая могла бы убедить меня самого и утишить мою собственную боль". (Здесь весь Филипп Марсена) [13]. Этот аскет, этот стоик, который впоследствии приговорит себя к тому, чтобы жить, как сыч, в старой башне Мэн-Жиро [14], умеет рисовать очаровательные картины любовной близости: "Если есть в мире нечто прелестное, так это минуты чувственного самозабвения, которое охватывает человека на любовном свидании, высвобождая его от всех сложных уз мира".

Позднее он сурово осудил Мари Дорваль: "Она смастерила себе идеи из мыслей моей души, чувства -- из биений моего сердца, и поскольку все это было для нее слишком велико и слишком сильно, она отдала, расшвыряла направо и налево идеи, ей не принадлежавшие. Она лишена искренности настолько, что не способна поверить в искренность других. Заглянуть в свое сердце, погрузиться в свою душу, прежде чем заговорить с тем, кого любишь, -- искусство ей неведомое, да она и не испытывает в нем потребности. Зато позировать перед первым встречным, облечься в выбранную роль и разыграть эту роль с невиданным двоедушием -- вот в чем ее жизнь..." Какой роман он мог бы написать об этой любви, посмей он быть в фамильярных отношениях с самим собой! Но он безмолвствуя шел к своему раку, к своей смерти одинокого волка [15]. Alas, poor Vigny! [16]


## Комментарии


Альфред Виктор де Виньи (1797--1863) -- один из виднейших представителей французского романтизма. Им написаны несколько сборников стихотворений, романы "Сен-Мар" (1826) и "Стелло" (1832), драма "Чаттертон" (1835), сборник "Неволя и величие солдата" (1835), включающий повести и трактаты, объединенные композиционно и тематически. Мироощущение Виньи трагично, писателя привлекают характеры "отверженных", твердо следующих своим идеалам вопреки окружающему их враждебному миру. Суровая сдержанность стиля Виньи, его пессимизм, сочетающийся с верой в духовную стойкость человека, ставят его в литературе романтизма на несколько обособленное место.

Статья опубликована в книге А. Моруа "Образцовые судьбы" (1952).

1 Имеется в виду композиция книги "Образцовые судьбы": Моруа сравнивает ее с порталом средневекового собора, где вместо статуй святых -- портреты людей, бывших для него примерами в юности.

2 Рейнольдс Джошуа (1723--1792) -- английский художник и теоретик живописи.

3 Сандо Жюль (Жюльен Сандо, 1811--1883) -- прозаик и драматург.

4 Киплинг Редьярд (1865--1936) -- английский писатель.

5 "Диалоги о командовании" -- книга А. Моруа (1924).

6 "Красная печать" -- "Лоретта, или Красная печать", одна из повестей, входящих в книгу "Неволя и величие солдата".

7 Имеются в виду подразделения королевской гвардии, созданные в период первой реставрации Бурбонов (1814--1815).

8 Вовенарг, как и Виньи, в молодости был военным.

9 Имеется в виду эпизод из греческих преданий об осаде Трои: греческие воины проникли в осажденный город, укрывшись внутри деревянного коня.

10 Дю Гесклен Бертран (ок. 1320--1380) -- военачальник, известный своей рыцарской доблестью; принимал участие в одной из междоусобных войн в Испании.

11 Бальдансперже Фернан (1871--1958) -- литературовед.

12 Дорваль Мари (Мари Делоне, 1798--1849) -- актриса, известна исполнением ролей в романтических пьесах.

13 Филипп Марсена -- герой романа А. Моруа "Превратности любви".

14 Мэн-Жиро -- имение Виньи, где он жил почти безвыездно последние двадцать пять лет жизни.

15 Имеется в виду стихотворение Виньи "Смерть волка" (1843, опубликовано посмертно).

16 Реминисценция из шекспировского "Гамлета" ("Увы, бедный Йорик!" -- акт V, сцена 1).


-------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Моруа А. От Монтеня до Арагона. Сборник. Пер. с фр. / [Вступ. ст. Ф. Наркирьера; Коммент. С. Зенкина. -- Москва: Радуга, 1983. -- 677 с.; портр.; 21 см.