# Роже Мартен дю Гар

Андре Моруа

## Андре Моруа. Роже Мартен дю Гар *


* Статья дается с сокращениями. -- Прим. ред.


## I


Как и большинство французских романистов его поколения, Роже Мартен дю Гар был выходцем из буржуазной среды. Его отец -- адвокат, мать -- дочь биржевого маклера. Родившись в 1881 году (в Нейи-сюр-Сен) в католической семье, он получил религиозное воспитание. В пятнадцать лет он уже неверующий. Мартен дю Гар учился в лицее Кондорсе, затем в Жансон-де-Сайи. "Я был ленив", -- писал он. Но это не совсем так: он много читал и пробовал писать. Учитель Меллерьо, в семье которого он жил, учил его искусству композиции. И он на всю жизнь останется строгим приверженцем плана.

Как Франсуа Мориак, он был воспитанником Эколь де Шарт. Им владело непоколебимое желание писать, и в 1908 году он начинает печататься. Его первый роман -- "Становление". О нем автор говорит как о неудачном произведении юности, и он прав. Но нельзя сказать, что книга безнадежно плоха. Те, кто читает ее после "Семьи Тибо", узнают в ней прообразы Жака и Антуана Тибо, которые являются как бы двумя полюсами (протест и реальность) характера Мартен дю Гара: это классический юношеский роман, портрет молодого автора, вступающего в жизнь с надеждой победить. Автору явно удается диалог.

В то время в Париже складывалась группа писателей, которым предстояло сыграть первостепенную роль в литературной жизни страны. Они объединялись вокруг "Нувель ревю франсез". Андре Жид был не то чтобы главой этой группы, но являлся ее другом и примером для более молодых авторов: Анри Геона, Жана Шлюмберже, Жака Копо и других. Что же объединяло их? Уж конечно, не доктрина, но уважение к литературе, определенная требовательность в отборе произведений, взаимная, порой суровая прямота в отношениях. Случай заставил Роже Мартен дю Гара примкнуть к этой группе. Он встретился с Гастоном Галлимаром, старым товарищем по лицею Кондорсе, который умел использовать в своих интересах молодую бригаду -- "банду Жида". В это время Мартен дю Гар только что закончил "Жана Баруа"; Галлимар предложил ему прочитать рукопись. Три дня спустя Жид телеграфировал: "Публиковать не колеблясь". Засим последовало письмо: "Тот, кто это написал, может, не художник, зато смельчак". И в самом деле, Мартен дю Гар -- менее художник, чем Жид, но зато более смелый писатель; у него меньше, чем у Жида, страха перед банальностью и обыденностью, которые "являются хлебом насущным для человека и для романа". "Жан Баруа" потряс французских читателей почти так же, как "Жан-Кристоф". После войны он начинает писать "Семью Тибо", роман об одной семье, длинную сагу, части которой следуют одна за, другой довольно быстро, если не считать пятилетнего перерыва с 1923 по 1928 год. Он возобновляет работу в 1930-м и доводит сюжет до времен первой мировой войны. Чаще всего Мартен дю Гар жил в провинции, не в самой глуши, но в одной из уединенных и тихих деревень.

Я познакомился с Мартен дю Гаром в 1922 году в аббатстве Понтиньи [1]. После выхода "Жана Баруа" я не переставал восхищаться его талантом. Как человек он тоже меня не разочаровал. Живя в Понтиньи, он никогда не принимал участия в широких дискуссиях и, несмотря на все попытки вовлечь его в них, упорно молчал, хотя время от времени доставал свою маленькую записную книжку, чтобы сделать пометки. Все, что он слышал, видел и думал, откладывалось в своеобразный садок, откуда он черпал потом все нужное ему для творчества. Мартен дю Гар никогда не писал статей, не читал лекций. "Все, что я могу сказать, -- утверждал он, -- автоматически входит в "Семью Тибо". Значительно позднее, когда я навещал его в Ницце, в период его трудолюбивого затворничества, я видел тщательно рассортированные карточки, содержащие прошлое и будущее Тибо. Лишь попытки писать для театра: "Завещание дядюшки Леле", "Водянка", "Молчаливый", создание очень мрачной картины из жизни крестьянства -- "Старая Франция" (1933) -- прерывали работу над "Семьей Тибо". Он не допускал мысли, что писатель может заниматься политикой, подписывать манифесты. "Те писатели, -- говорил он, -- которые считают своим долгом... затрагивать современность, чаще всего оказывают ей плохую услугу... Всегда отличающиеся таким верным вкусом, столь придирчивые в выборе слова, маститые писатели, когда они говорят о политике, не колеблясь употребляют заезженную и пустую политическую терминологию". Это утверждение кажется мне спорным и несправедливым и по отношению к Бенжамену Констану, и к Мориаку, но для Мартен дю Гара оно служило достаточным оправданием его собственного нежелания говорить о политике.

Изучая "Тибо", мы знакомимся с философией писателя. О чем он думал? Во что верил? Как менялись его взгляды на протяжении жизни? Это нелегко узнать, потому что Мартен дю Гар не любил откровенничать. "Литература, -- говорил он, -- занимайтесь ей, если хотите, но, боже мой! Не говорите о ней" 1. Создавалось впечатление, что он способен на самую верную дружбу с теми, кто этого был достоин. Но его глубокий критический ум не щадил порой и друзей; и человека, рассматриваемого как один из видов животного мира, он судил со все возрастающей строгостью.

Как и "Жана Баруа", "Семью Тибо" читала широкая публика. Это было одно из тех редких произведений, которые встречают теплый прием у среднего читателя и вызывают уважение читателя с утонченным вкусом...

В 1937 году Мартен дю Гар получает Нобелевскую премию. Награду, справедливую не только потому, что "Семья Тибо" -- серия прекрасных романов, но и потому, что нельзя представить себе более достойную уважения жизнь писателя, чем жизнь Роже Мартен дю Гара. После войны я часто встречался с ним в Ницце. Он внимательно относился ко всему, что писали другие, сохранил критический ум, строгость в оценках и одновременно умение восхищаться. Сам он не публиковал ничего; он работал с 1941 года над большим произведением "Дневник полковника Момора".

"Я думаю сделать сюжет книги всеобъемлющим. В нее войдет все: размышления разного рода о современности, медитации просвещенного старца о людях и жизни, портреты современников, пережитые события", -- писал он А. Жиду.

Дю Гар хотел написать книгу-итог, но это ему не удалось. Мемуарный жанр стеснял его. Он мог (говорил он) создать картину, но не проанализировать чувство. ("Школа Толстого, а не Пруста".) Что было бы с Наташей, спрашивал он себя, если бы мы знали ее только по "Дневнику князя Андрея"? С каждым годом он все сдержаннее говорил о своем новом произведении. "Я прошел возраст больших свершений", -- как-то заметил он. Однако я находил его суждения как всегда безупречными. Его интеллектуальная честность была непреклонной по-прежнему. Может быть, сознание, что он больше не печатается, доставляло ему тайную радость: "Какое несравненное умиротворение чувствуешь, работая над посмертными записками!" В феврале 1951 года он присутствовал при кончине А. Жида и в том же году опубликовал "Заметки об Андре Жиде", а в 1955 году -- короткие автобиографические воспоминания. Умер он почти скоропостижно в своем имении Тертр, что в Беллеме, в августе 1958 года. По завещанию право издания его бумаг предоставляется группе друзей, и прежде всего Жану Деле. Это позволяет надеяться на серьезное исследование о Мартен дю Гаре, исследование столь же высокого качества, как и "Молодость Андре Жида" [2].


## II


Да, возможно, "Жан Баруа" и не произведение искусства, но это книга, которая взволновала целое поколение французов. Почему? Потому, что она выдвигает некоторые из самых существенных проблем нашего времени. Роже Мартен дю Гар поместил в начале своего романа репродукцию "Умирающего раба" [3] Микеланджело. И не случайно: Жан Баруа -- это человек, пытающийся разбить цепи, вырваться из рабства и стать властелином жизни. Ему это не удается, но он оставляет другим возможность надеяться. Вот два основных момента его борьбы: а) Религиозный кризис. Баруа, рожденный католиком, пытается отринуть оковы веры, не признавая ничего, кроме науки. б) Дело Дрейфуса. В период с 1895 по 1905 год оно служило для французов поводом, позволяющим примкнуть к той или иной партии. Романизованное в "Жане Баруа" "дело" взволновало читателей, потому что и в жизни оно еще продолжало будоражить умы...

Мартен дю Гар включает в повествование некоторые реально происходившие события, сцены рейнского процесса, журнальные статьи, ничего в них не меняя. В "Семье Тибо" он откажется от подобных упрощений.

Жан Баруа -- легко ранимый ребенок. Рано лишившись матери, он служит яблоком раздора между фанатично религиозной бабкой и отцом, ученым-атеистом. В юности он верит в бога, верит тем более пылко, что любит молодую, очень набожную девушку Сесиль Паклен. Но вот он испытывает первые сомнения, он чувствует болезненную потребность найти какой-то компромисс между верой и жизнью, быть христианином в более широком, символическом смысле слова. Однако обращение in extremis отца, обручение с Сесиль укрепляют связи Баруа с католицизмом. Он женится, одновременно становясь преподавателем естественных наук в богословском коллеже. Очень скоро его начинает мучить совесть. Начальство запрещает ему преподавать учение об изменяемости видов. Он пишет другу-священнику: "Я не отрицаю исторической роли христианства, однако пора честно признать, что извлечь из его догматов что-либо живое уже невозможно"2.

Этот религиозный кризис вызывает и кризис семейный. Сесиль умоляет Жана пойти с ней в церковь:

"Сесиль. Ты не можешь мне в этом отказать...

Жан (беря ее за руки). Понимаешь ли ты, на что меня толкаешь? Ты настолько ослеплена, что не видишь всей отвратительноста этого поступка. Ты знаешь, не правда ли, что я не верю в действенность этой молитвы, этих свечей? Стало быть, ты хочешь заставить меня участвовать в комедии?.. Я не препятствую твоей вере, предоставь же и мне свободу действовать сообразно моим убеждениям!

Сесиль (кричит). Это совсем разные вещи!"3

Вскоре Жан Баруа приходит к заключению, что тот, кто желает остаться хозяином своих убеждений, не должен жениться. Несколько позднее он вынужден оставить коллеж, так как директор недоволен его преподавательской деятельностью. Сесиль покидает его. Она не разводится, потому что считает брак нерасторжимым, но поселяется отдельно от мужа. Теперь Баруа полагает себя наконец свободным и вместе с несколькими друзьями основывает журнал "Сеятель". Изданию покровительствует знаменитый писатель Марк-Эли Люс, сын священника без прихода, сенатор-социалист, "без всякого исповедания веры", нечто среднее между Жоресом и Золя. Люс, прочитав первые номера "Сеятеля", принимает Баруа и говорит ему: "Меня растрогало ваше поколение, но ведь вы -- сектанты". Баруа и его друзья действительно гордятся своей непримиримостью. Люс призывает их к терпимости.

Начинается дело Дрейфуса. Люс, Баруа и их друзья на стороне обвиняемого. Длительная борьба. Победа. Но эта победа обманывает ожидания мистиков-дрейфусаров4. Они поражены и напуганы тем чудовищем, которое сами же выпестовали. Люди, благодаря их усилиям пришедшие к власти, во многом походили на тех, которых они свергли. Новые хозяева были не лучше прежних. Честные "мистики" сурово осуждают корыстолюбивых победителей: "Они вырвали у нас из рук наше скромное, но гордое знамя, -- говорит Люс, -- и стали открыто размахивать им вместо нас... И сегодня, на другой день после победы, они как хозяева распоряжаются всем. Разрешите провести здесь различие, которое для меня очень важно: раньше мы составляли лишь горстку защитников Дрейфуса, а теперь они составляют целую армию дрейфусаров"5.

Жан Баруа, ставший защитником антиклерикализма, проповедует воинствующее свободомыслие. Но однажды он попадает под трамвай, и в момент, когда ему кажется, что он умирает, он бормочет: "Пресвятая дева Мария..." Но вот сознание возвращается к нему, он вспоминает об этой слабости и начинает бояться того, что живет где-то в самой глубине души. Он пишет духовное завещание:

"Я не верю в бессмертие человеческой души, якобы существующей отдельно от тела...

Я верю во всеобщий детерминизм и в причинную обусловленность человеческой воли...

Я уверен, что наука, приучив людей спокойно игнорировать непознаваемое, поможет им обрести такое душевное равновесие, какого им никогда не давала ни одна религия..."6

Но с этого момента в нем возникает разлад. Баруа видит новое, подрастающее поколение молодежи, которое, чтобы выразить свой протест против мятежного романтизма старшего поколения, возвращается к догматическому католицизму и традиционной политике. Мари -- дочь Баруа и Сесиль -- собирается постричься в монахини. Сам Баруа колеблется. На закате жизни он приходит к мысли о несостоятельности науки. "Я устал от того, что наука все отрицает! Делает она это не более убедительно, чем те, кто утверждает" 7. Раздумья, физический упадок. И вот однажды он зовет священника: "Итак, мой друг, я попросил вас прийти, чтобы исповедоваться..."

Несколько позднее он умирает, в ужасе крича: "Ад!", исступленно прижимая распятие к губам. Сесиль молится около покойника, открывает ящик, находит завещание атеиста. Она читает: "Я не верю в бессмертие человеческой души... Я верю во всеобщий детерминизм..."8. Она бросает листки в огонь. Яркое пламя освещает комнату.

Этот роман было бы уместно написать после споров между Анатолем Франсом и Брюнетьером, после недавних для того времени жарких дебатов о несостоятельности науки. Привносит ли наука духовные ценности, которые могли бы заменить религиозные? Как совместить ее с догмами христианства? Мартен дю Гар не пытается ответить на все эти вопросы, но он выводит на сцену людей, которых они волнуют. Он ставит их со всей серьезностью, достоинством и с глубоким пониманием двух крайних аспектов проблемы. Можно сожалеть лишь о том, что Люс, который предстает как один из лучших умов своего поколения, не высказывает ни одной более или менее ясной мысли по поводу этой проблемы, ни одной более или менее определенной доктрины. Но гения всегда трудно обрисовать. Даже Бальзаку это не удалось. "Гений может все создать -- за исключением гения..."


## III


Создать картину своего времени было предметом горделивых мечтаний многих романистов нашей эпохи. Мечтаний довольно необычных, не известных в другие века, когда всякая попытка "суммы" [4] считалась, скорее, достоянием мысли теологической, философской или энциклопедической; мысль о создании такой обобщенной картины в литературе обязана, с одной стороны, великолепным достижениям Бальзака и Толстого, с другой -- развитию цивилизации. Мартен дю Гар не выбирает ни центральной фигуры ("Жан-Кристоф"), ни группы, объединенной какой-то идеей ("Люди доброй воли"); он строит свой роман-поток вокруг одной семьи или, точнее, вокруг двух семей: семьи Тибо -- католиков и семьи Фонтанен -- протестантов. Противоречия между этими двумя религиозными течениями, как ему кажется, еще играют большую роль во французском обществе XX века -- и это действительно так.

В "Ругон-Маккарах" Золя семейные связи были достаточно слабы и поверхностны, потому что здесь порой рассматриваются родственные отношения, уже почти не являющиеся таковыми. В романе о Тибо семья ограничивается отцом, двумя сыновьями, Антуаном и Жаком, и внуком, появляющимся в самом конце романа. Мы достаточно хорошо знаем, что представляют собой Тибо, французские буржуа-католики. У всех у них одинаковые достоинства: огромная трудоспособность, воля, упорство и одинаковые недостатки: надменность, суровость, упрямство. "Все Тибо способны хотеть, -- с гордостью говорит Антуан Жаку. -- И оттого-то все Тибо могут браться за все. Опережать других! Внушать к себе уважение! Это нужно. Нужно, чтобы таящаяся в целом роде сила прорвалась наконец наружу" 9.

Роман "Семья Тибо" отличается от "Людей доброй воли" не только по своей структуре, но и по теме. Жюля Ромена интересует прежде всего взаимодействие скрытых пружин общества; церкви, тайные общества, сделки, эротическая сторона жизни. Для Мартен дю Гара главной проблемой остается та же, которую он пытался разрешить в "Жане Баруа": каков смысл всего происходящего? К чему столько страданий? И есть ли вообще во всем этом смысл?

Композиция романа очень свободна. Мартен дю Гар не показывает своих персонажей в какой-то временной последовательности. Он детально описывает несколько эпизодов, разделенных периодами неизвестности. Как и Жида, его отличает стремление к разнообразию фактов и необычайным персонажам. Во всей первой части книги исторические и общественные проблемы затрагиваются вскользь или вовсе не затрагиваются. Фон бесцветен. Может быть оттого, что в молодости главное -- развитие индивидуальности. К концу серии, наоборот, война, международная революция перемещаются на передний план. Личность раздавлена. Равнодушный мир продолжает существовать.

Необходимо вкратце указать главные события. В "Серой тетради" мы знакомимся с семьей Тибо: отец, член духовной конгрегации, знаток религиозной литературы, властный и набожный; два сына: Антуан -- молодой врач; Жак -- пока еще лицеист. В день, с которого начинается рассказ, Жак не вернулся из лицея. Из серой тетради, найденной в его парте, мы узнаем о страстной дружбе, связывающей юного Тибо и Даниеля де Фонтанена, юного протестанта. Ничего нет труднее, чем писать о юношах; в романе ничего нет вернее их образов. Тонко и очень правдиво нарисован портрет мадам де Фонтанен, матери Даниеля. Эта набожная гугенотка замужем за Жеромом де Фонтаненом, человеком весьма распущенным. Даниель, их сын, позднее будет точь-в-точь походить на отца, но пока молодость скрывает своим нежным покровом его неистовую чувственность.

В следующем томе, "Исправительная колония", Жака в наказание за бегство из дома, за дружбу с протестантом помещают в исправительную колонию. Антуану почему-то кажется, что с Жаком плохо обращаются в этом благочестивом месте; он внезапно является туда, но действительность не оправдывает его ожиданий; однако он видит Жака безрадостного, покорного, апатичного, надломленного. Почему? Постепенно Антуан понимает, что душевные силы брата медленно подтачивают бездействие, моральное одиночество, постоянная слежка и страх перед теми низменными существами, от которых он зависит. Когда Антуан хочет рассказать о сложившейся ситуации отцу, он сталкивается с дьявольской надменностью Тибо и старческим фанатизмом. Антуан держится уверенно. Он говорит о себе самом: "У этого парня неукротимая воля"10. Он спасает Жака, но последний будет отныне в постоянном конфликте со своей семьей и с обществом. Антуану и Жаку свойственна та же сила духа, что и всем Тибо, но у Антуана она не противостоит обществу, у Жака она направлена против него.

"Солнечная пора". Антуан встречает прекрасную еврейку Рашель и познает чувственное счастье. У него не возникает и мысли о его греховности. После поступления в Эколь Нормаль Жак ссорится с Даниелем. У него был "флирт", как говорили тогда, с Жанни де Фонтанен, сестрой Даниеля, и маленькой сиротой -- квартеронкой Жиз, воспитываемой в доме Тибо, к которой оба брата относились как к сестре. После ссоры с Фонтаненами Жак исчезает, и долгое время семье ничего о нем не известно. Тем временем Антуан становится прекрасным врачом. Он гордится своей профессией, он пунктуален, трудолюбив, милосерден к тем, кто страдает, -- ведь доброта тоже лекарство ("День врача"). Все, что в романе касается профессиональной деятельности Антуана, изображено великолепно.

Однажды бывший преподаватель Жака в Эколь Нормаль дает Антуану прочесть повесть "Сестренка". Хотя она опубликована под псевдонимом, автором ее является, безусловно, Жак. Последний счастлив, он живет в Лозанне в среде революционеров и надеется стать писателем. Повесть многое открывает Антуану в Жаке. Герой повести любит свою сестру (Жиз) кровосмесительной любовью, другую девушку (Женни) он любит возвышенно. Хотя с Антуаном Жак не очень хорошо обошелся в "Сестренке", брат по-прежнему любит Жака и едет за ним в Швейцарию, чтобы привезти его к изголовью умирающего отца. "Смерть отца" -- безжалостная книга. Болезнь и физическое разложение господина Тибо выписаны с жестокой тщательностью -- все для того, чтобы показать, как смиряется гордость болезнью и тщету человеческого существования. Притча, наводящая ужас. Зримый ад.

"Что, в сущности, я знал о нем? -- подумал Антуан. -- Чиновник! Чиновник, выполняющий отцовские обязанности!.. Первосвященник в штатском, внушающий уважение и трепет! Но он-то сам? Кем он был, когда оставался наедине с собой? Я этого не знаю... А что он знал обо мне? Еще меньше! Ничего!.." Между отцом и сыном никакого общего языка, никакой близости, они чужие друг для друга! "Слишком поздно теперь, -- заключил Антуан. -- Все кончено, навсегда..."11 То, что ведет нас к "Пустыне любви" и к трагической невозможности общения, прекрасно описано Мориаком.

"Летом 1914". После смерти отца Жак вернулся в Швейцарию к своим друзьям, революционерам-интернационалистам, которые, предвидя приближение войны, борются, чтобы предотвратить ее. Настроенный очень враждебно по отношению к своему классу, к буржуазии, Жак ради "дела" готов пожертвовать всем. Несмотря на "Сестренку" или, вернее, благодаря ей, он понимает, что никогда не будет большим писателем. Искусство могло быть предохранительным клапаном для его страстей, но, потерпев неудачу как художник, он посвятит себя революционному делу, отдавая ему весь пыл Тибо. Он познает глубокое разочарование. Мнения отдельных лиц не могут поколебать его моральную стойкость. Если не считать нескольких героев не от мира сего и горстки прекрасных специалистов, Жак Тибо, вышедший из буржуа, лучше своих товарищей. Именно он искренней всех выступает против клеветы, нетерпимости, кастовости, военной опасности. Руководитель группы Мейнестрель оказывается недостойным беспомощным руководителем, к тому же страдающим скрытым физическим недостатком.

Этот разрушитель -- настоящий нигилист. Он вовсе и не стремится к упрочению мира. Но революционеры и не смогли помешать разразиться войне, и Жак после короткого романа с вновь обретенной Женни погибает во время бесполезного полета, разбрасывая над враждебными армиями пацифистские листовки. Печальная, жуткая, никчемная эта смерть описана автором так же беспощадно, как смерть отца Тибо. Произведение заканчивается эпилогом. Даниель, ставший, как и его отец, ловцом наслаждений, искалечен на войне самым плачевным образом. Смертельно отравленный газами, Антуан становится свидетелем распада своего собственного организма. На его глазах растет сын Женни и Жака Жан-Поль Тибо, и это немного утешает его. Наблюдая, как этот трехлетний малыш яростно штурмует холм, Антуан не без удовольствия думает: "Энергия у него наша: настоящий Тибо! У нашего отца властность, желание господствовать... У Жака непокорность, мятежный дух... У меня упорство... А здесь? Во что выльется та сила, которую носит в своей крови этот ребенок?.."


## IV


Можно ли извлечь из творчества Мартен дю Гара какую-то философию? Мне кажется, на этот вопрос автор ответил бы так: "Если вам это удастся, я погиб". Потому что, как и Флобер, он считает, что произведение искусства ничего не должно доказывать. "Таков мир, -- говорит он нам. -- Люди таковы, какими я их описываю". Вот точка зрения подлинного романиста.

Тем не менее, с одной стороны, существа, которых описывает романист, имеют свою веру, свои взгляды на жизнь, все, без чего они не могли бы быть настоящими людьми. С другой -- нельзя допустить, что читатель, следя за их жизнью, не сделал для себя каких-то общих выводов. После чтения "Семьи Тибо" мы не испытываем те же эмоциональные, физические и прочие ощущения, как после чтения "В поисках утраченного времени". Не отбором ли эпизодов, которые его интересуют, каждый романист создает особый мир, свойственный только ему, имеющий свои законы, проблемы, свою мораль?

Каков же мир Мартен дю Гара? Конечно, не тот, что у Мориака, где идет вечная борьба, в которой ставка -- спасение человека, борьба между плотью и духом и где человека спасает обращение к богу. Но, может быть, это тот же мир, что и в "Людях доброй воли" Жюля Ромена? В "Семье Тибо" есть много людей доброй воли. Не только один Жак. Антуан при всех обстоятельствах ведет себя так, как подобает честному человеку. Женщины в любви способны на безграничную преданность. Дети-сироты, образующие союз, в котором старший заботится о младшем, очаровательны. Врачи, столь многочисленные в романе, честно выполняют свой долг, как и аббат Векар -- свой. Да, безусловно, Мартен дю Гар, подобно Ромену, признает, что есть в этом мире люди, которые уважают свои обязанности и выполняют иногда ценой жизни, без всякой надежды на вознаграждение, земное или загробное, то, что они считают своим долгом.

Но в его произведении изобилуют монстры. Как Жид и Мориак, он испытывает потребность описывать людей-улиток, существа порочные, сомнительные, вульгарные: таков г-н Фэм, директор исправительной колонии в Круи, г-н Шаль, секретарь старого Оскара Тибо, ходящая за ним сестра милосердия. Господин Тибо -- тоже монстр, он считает себя религиозным, но в действительности его религия -- отвратительное сочетание эгоизма, фанатизма и тщеславия. И однако, господин Тибо в молодости был человеком чувствительным, способным любить; это доказывают письма, найденные Антуаном, но возраст, успех, деньги убили в нем благородство души, как, быть может, те же причины убили бы это благородство и в сыновьях, похожих на отца, не погибни они молодыми.

Мартен дю Гар никогда не осуждает чудовищ, которых изображает. Художник, по его мнению, -- не судья. Романист -- не присяжный. Скорее, он наблюдает за ними как натуралист, изучающий какие-то особенные виды. То, что Рашель абсолютно аморальна, кажется Мартен дю Гару естественным. Когда он описывает в "Старой Франции" деревню, жители которой озлоблены, лживы и жестоки, он делает это хладнокровно и без сожаления. Он знает, что почти все люди -- жертвы инстинктов, которым они не могут противостоять. Одним, более ловким или более удачливым, удается прикрыть эти инстинкты маской добродетели. Другие предаются греху. Виноваты ли они? Об этом автор умалчивает. Мне кажется, что он даже не задумывается над этим. "Грех -- это то, что позволяет познавать сущее и двигаться вперед". Вы возмущены, но так ли уж непорочны вы сами? Ведь нормальных людей очень мало. Безусловно, общество издает какой-то более или менее приемлемый для всех закон, но почти все люди живут по одну или по другую сторону его границы. "Как только мы остаемся одни, мы ведем себя как безумные".

Среди всех человеческих достижений наибольшее уважение у Мартен дю Гара вызывает наука. В "Жане Баруа" мирянин-ученый казался неспособным изменить правде, словно святой. Любопытно, как Мартен дю Гар, столь скептичный в вопросах религии, с такой удивительной почтительностью трактовал научные гипотезы, словно это догматы веры. В "Семье Тибо" его скептицизм распространяется (вполне законно) даже на науку. Подлинные ученые отказываются делать из науки религию. Один из персонажей "Семьи Тибо", доктор Филип, пытается в некоторых случаях устраниться, оставив наедине болезнь и природу. Однако врач и, вообще говоря, ученый из опыта знают, что они в состоянии оказывать на патологические явления свое влияние, ограниченное, но эффективное. "Рецепты" науки имеют успех. Она не всеведуща и не непогрешима, но научный метод остается единственным светлым огоньком, помогающим нам видеть немного яснее в этом бесконечном и враждебном мраке безызвестности. Такова философия Антуана Тибо.

Лирический герой Жак долгое время верил в революционный путь в политике. Он чистосердечно полагал, что можно водворить мир путем мятежа. Мартен дю Гар любит его и уважает, поэтому он даже не показывает полного поражения Жака и заставляет его умереть мужественно. Антуан -- врач, он бессознательно переносит научные методы и в политику. Он ищет лекарства, но больше не верит в возможность предотвратить войну, так же как и в возможность навсегда восторжествовать над болезнью. "Люди требуют мира, -- думает он, -- так ли это? Они требуют его, когда он уже нарушен. Но когда войны нет, их нетерпимость, их воинственные инстинкты делают мир непрочным... Возлагать ответственность за войну на правительство и на политиков -- это, конечно, разумно. Но не надо забывать, говоря об ответственности, и человеческую природу..."12

Если Антуан и верит в моральный прогресс человека, он считает, что нужны тысячелетия эволюционного развития, чтобы победить первобытную дикость: "И вот, сколько бы я ни бил себя в грудь, это прекрасное будущее не может утешить меня в том, что мне приходится жить среди хищников современного мира". А пока человек остается кровожадным животным. Что же сдерживает его в периоды мира, внутреннего и внешнего? Робость, страх за последствия, инстинкты общественного животного, которое не может жить без поддержки и одобрения орды?.. Да, безусловно, но Антуан хорошо чувствует, что это еще не все. Его мучит проблема совести.

"Прежде всего условимся: мораль для меня не существует. Должно, не должно, добро, зло -- для меня это только слова; слова, которые я употребляю по примеру всех прочих, -- понятия, удобные для разговора; но в глубине моего существа -- я сто раз замечал -- нет никаких реальностей, которые бы им соответствовали. И я всегда был таким... Нет, это, пожалуй, слишком. Я стал таким с тех пор, как... -- перед ним промелькнул образ Рашели, -- во всяком случае, уже давно". Одно мгновение он честно пытался разобраться, какие принципы управляют его повседневной жизнью, но, так ничего и не найдя, решил наконец, за неимением лучшего: "Пожалуй, некоторая искренность? -- Потом поразмыслил и уточнил: -- Или, вернее, некоторая прозорливость?" Мысль его была еще неясна, но пока что это открытие доставило ему удовлетворение. "Да, этого, разумеется, мало. Но когда я роюсь в себе, то одно из немногих точных данных, которые я могу найти, -- это именно потребность ясно отдавать себе отчет в окружающих явлениях... Возможно, что я бессознательно сделал из нее некий моральный принцип для личного употребления... Это можно сформулировать таким образом: полная свобода при условии ясности видения... Принцип в общем довольно опасный. Но у меня это неплохо выходит. Все зависит от свойств глаз. Видеть ясно... Наблюдать самого себя тем свободным, прозорливым, объективным взором, который приобретаешь в лабораториях. Цинически следить за своими мыслями и поступками. И в заключение -- принимать себя со всеми достоинствами и недостатками... Ну и что же? А то, что я почти готов сказать: все дозволено... Все дозволено, поскольку сам себя не обманываешь, поскольку сознаешь, что именно и почему делаешь!"

Почти тотчас же он едко улыбнулся: "Но больше всего сбивает меня с толку то, что если внимательно присмотреться к моей жизни, то оказывается, что эта жизнь -- пресловутая "полная свобода", для которой нет ни добра, ни зла, почти исключительно посвящена деланию того, что другие обычно называют добром. К чему же привело меня все это знаменитое раскрепощение? К тому, что я делаю не только то, что делают другие вообще, но главным образом то, что делают те, кого ходячая мораль считает лучшими..."13.

...Главное, что имело значение для такого человека, как Антуан Тибо, -- это сохранить независимый и ясный ум. Не одурачить самого себя... Не позволить себя одурачить другим.

"Чем менее ясным кажется путь человеку, тем более склонен он любой ценой выбраться из лабиринта, цепляясь за любую уже готовую теорию, лишь бы она успокаивала, указывала выход. Всякий мало-мальски убедительный ответ на те вопросы, которые мы ставим перед собой и которые не можем решить по своему разумению, кажется нам надежным выходом, в особенности если мы полагаем, что ему обеспечено одобрение большинства. Вот она, опасность! Крепись, отвергай лозунги! Не позволяй завербовать себя! Пусть лучше терзания неуверенности, чем ленивое моральное благополучие, которое предлагают доктринеры каждому, кто согласен пойти за ними! Нащупывать пути самому, в потемках, не очень весело; но это меньшее зло. Худшее -- покорно идти за тусклым светильником, который твой сосед выдает за светоч. Остерегайся! Память об отце будет тебе примером! Пусть его одинокая жизнь, его беспокойная мысль, вечно ищущая мысль, будут для тебя образцом честности по отношению к самому себе, примером правдивости, внутренней силы и достоинства"14.

Но к чему столько щепетильности? Зачем такое усилие, чтобы сохранить достоинство, если мы всего лишь жалкие животные, подчиненные таинственным законам, властвующим на поверхности грязевой капли, которая тщетно вращается в бесконечном пространстве? Каков смысл всего этого?

"Праздный вопрос, но отделаться от него до конца невозможно: "В чем смысл жизни?" И, пережевывая, как жвачку, мое прошлое, я ловлю себя нередко на мысли: "А какой во всем этом толк?" Никакого, абсолютно никакого. При этой мысли испытываешь какую-то неловкость, ибо в тебя въелись девятнадцать веков христианства. Но чем больше думаешь, чем больше глядишь вокруг себя, в самого себя, тем больше постигаешь эту бесспорную истину: "Никакого толку в этом нет". Миллионы существ возникают на земной поверхности, возятся на ней какое-то мгновение, потом распадаются и исчезают, а на их месте появляются новые миллионы, которые завтра так же рассыплются в прах. В их кратком появлении никакого толку нет. Жизнь не имеет смысла. И ничто не имеет значения, разве только стараться быть как можно менее несчастным во время этого мимолетного пребывания.

Впрочем, этот вывод не так уж безнадежен, не так уж мрачен, как может показаться на первый взгляд. Чувствовать себя омытым, начисто освобожденным от всех иллюзий, которыми убаюкивают себя люди, желающие во что бы то ни стало видеть в жизни какой-то смысл; чувствовать так -- значит достичь чудеснейшего состояния просветленности, могущества, свободы. Больше того: эта идея обладает, если уметь только ею воспользоваться, даже каким-то тонизирующим действием"15.

Философия глубоко пессимистичная, но не лишенная величия. Для ума неверующего борьба человека в течение этого "мимолетного пребывания" кажется почти бесполезной. Точнее, она кажется бесполезной, если ее рассматривать с точки зрения вселенной, в общемировом масштабе. Она не такова, если ее рассматривать в отношении к индивидууму. Наша жизнь резко ограничена во времени, если принять во внимание бесконечность веков, но она безгранична в нашем собственном сознании, потому что мы никогда не узнаем, когда оно перестанет действовать. Пока мы можем думать о смерти, мы живы. Согласие с самим собой, гармония в сознании, безусловно, не имеет никакого значения на шкале космических событий, но оно удивительно важно в масштабе человеческих отношений.

Нам необходимо свое собственное одобрение и какое-то определенное единство нашего внутреннего, личного мира. Этого достаточно, чтобы сделать человека существом нравственным, хочет он того или нет. Даже циник чувствует необходимость как-то оправдать свой цинизм. Почему? Чтобы сохранить внутреннее согласие, единство, без которого человек не может существовать. И потом, сказал бы Антуан, все же существует наука. Она несовершенна, но она существует. Этот мир кажется безумным, но он подчиняется каким-то постоянным законам, которые может объяснить ученый. Какое чудо заставляет вселенную подчиняться этим постоянным законам? Мы не знаем. Но не важно! Законы -- это факты. Быть может, это статистические факты? И мы ничего не знаем об индивидуумах, людях или атомах? Конечно, но и закон больших чисел -- это еще лишь один закон. Мы еще не научились побеждать все болезни; но со многими из них мы уже умеем бороться; в некоторых случаях мы умеем снять боль и облегчить страдания. Кто осмелится утверждать, что это бесполезно? Если свет знания еще слаб, разве можно по этой причине вовсе не считаться с ним?

И все то, что верно относительно медицины, по мнению Антуана, также справедливо и для политики. Эта область не является подлинно научной. В ней нет определенных и постоянных законов. Нет возможности экспериментировать. Но разве это основание, чтобы не испробовать какую-то разумную форму организации? Антуан, хороший врач, не может допустить, что лекарство бесполезно. Умирая, он возлагает надежды на Вильсона и Организацию Объединенных Наций. Может быть, они положат конец войнам? Он не знает. Но, будучи врачом, он по крайней мере хочет, чтобы это средство было испробовано на опыте. Известно, что такой опыт был проделан дважды, но оба раза слишком несовершенно, чтобы о предмете можно было бы судить с уверенностью. Но вопрос следует изучить. В этой области эксперимент может растянуться на века.

До сих пор я говорил о философии Антуана Тибо, а не о философии Мартен дю Гара, потому что писатель оттесняет себя на задний план, желая быть только творцом, "рупором" своих персонажей. Насколько можно об этом догадываться -- а об этом можно лишь догадываться, -- Мартен дю Гар -- натура двуполюсная. Он долго колебался между Жаком, бунтующим лириком, и Антуаном, трезвым стоиком. Его жизнь, как и жизнь многих других, была, безусловно, долгой борьбой противоречий. Антуан, по мнению его творца, отнюдь не безупречен. Его счастье не лишено эгоизма. По происхождению буржуа, преуспев в жизни, он склоняется к убеждению, что общество, в котором он живет, -- самое лучшее из возможных в этом мире и что "каждый в общем-то может выбрать для себя особняк на Университетской улице и заниматься там почетным ремеслом врача", вкушая все самое лучшее, что есть в жизни. Мартен дю Гар знает, что это не так. Но постепенно Антуан открывает, что он не один в мире, что самопожертвование -- это счастье, что великодушие -- неотъемлемая черта его натуры, его потребностей. Его образ приобретает в романе все большее обаяние, играет все более значительную роль, поэтому позволительно думать, что своего творца он сделал своим последователем.


## V


Человек с юных лет избирает цель: быть не властелином жизни, но ее художником. С самоотверженностью монаха-бенедиктинца он отдает все свое время созданию огромного романа. Он был реалистом, если хотите натуралистом, который, однако, признавал ту роль, которую в реальной жизни играет духовная сторона, придавая важное значение моральным конфликтам. Некоторые французские критики считают Мартен дю Гара продолжателем Золя. Но, поскольку он освободился от романтизма Золя и вложил в исследование идеологических конфликтов нашего времени новое понимание, более глубокое и по крайней мере на первый взгляд более свободное от страстей, справедливее сравнить его с великими русскими писателями. Среди французских романистов Роже Мартен дю Гар более всех других приближается к Толстому. Но в то же время, говорит Альбер Камю, он, может быть, единственный... кто возвещает литературу будущего, отдает ей в наследство волнующие его проблемы. Я знал человека простого и одновременно загадочного, скромного, гораздо более, чем Жид, преданного аскетическому служению искусству, которое было идеалом для обоих.

"Трудность, -- писал он, -- не в том, чтобы быть кем-нибудь, а в том, чтобы им оставаться".

Он остался самим собой до конца, и до конца ему была присуща та "чрезвычайно проницательная" добродетель, которая оправдывает хорошего человека, принимая во внимание его слабости, а человека дурного -- за его благородные порывы и -- обоих, учитывая их неразрывную связь со всем человечеством, страдающим и надеющимся.


## Примечания


1. Цитируется по книге: Clement Borgai. Roger Martin du Card (Editions universitaires).

2. Дю Гар Роже Мартен. Жан Баруа. М., 1958, с. 71.

3. Там же, с. 78, 79.

4. См. статью о Пеги. -- Прим. авт.

5. Дю Гар Роже Мартен. Жан Баруа. М., 1958, с. 245--246.

6. Там же, с. 263, 265.

7. Там же, с. 352.

8. Там же. с. 373.

9. Дю Гар Роже Мартен. Семья Тибо. М.--Л., 1959, т. I, с. 193.

10. Дю Гар Роже Мартен. Семья Тибо. М.--Л., 1959, т. 2. с. 181.

11. Там же, с. 100, 101.

12. Дю Гар Роже Мартен. Семья Тибо. М.--Л., 1959. т. 3, с. 413.

13. Там же, т. 1, с. 561--562.

14. Там же, т. 3, с. 525.

15. Там же, т. 3, с. 531--532.


## Комментарии


Роже Мартен дю Гар (1881--1958) известен прежде всего многотомным романом "Семья Тибо" (1922--1940); им написаны также романы "Становление" (1909) и "Жан Баруа" (1913), повесть "Старая Франция" (1933), пьесы "Завещание дядюшки Леле" (1920), "Водянка" (1928) и "Молчаливый" (1932), мемуарные "Заметки об Андре Жиде" (1951). Следуя традициям Л. Толстого, писатель-реалист раскрывает "диалектику души" своих героев, показывая их в противоречивом становлении. В последнем томе "Семьи Тибо" -- "Лето 1914 года" -- это становление личности героев соединяется с трагическим движением истории, подвергающим испытанию их гуманистические идеалы.

Статья опубликована в книге А. Моруа "От Жида до Сартра" (1965).

1 Речь идет о "беседах в Понтиньи" -- международных встречах литературной общественности, проводившихся начиная с 1910 г. в пустовавшем цистерцианском монастыре Понтиньи.

2 Книга врача-психиатра Жана Деле "Молодость Андре Жида" (1957) посвящена медико-психологическому анализу поведения и творчества писателя.

3 "Умирающий раб" -- скульптура Микеланджело (ок. 1513; хранится в Лувре).

4 Имеется в виду "сумма" -- жанр средневековой научной литературы, компендиум всех имеющихся знаний по тому или иному предмету.