# Жена Пентефрия

Алексей Николаевич Мошин

Алексей Николаевич Мошин


## Жена Пентефрия


## I


У окна гастрономического магазина, на Невском проспекте, стоял полный, небольшого роста господин с седыми усами, в весеннем пальто, по сезону, и в котелке; сквозь огромное зеркальное стекло смотрел он с сосредоточенным видом на выставленные гастрономические диковинки и выбирал. Наконец, он решил что купить, повернулся, чтобы войти в магазин, и вдруг увидал молодого человека, который ему поклонился, снимая мягкую плюшевую шляпу.

Господин с седыми усами левой рукой взялся за котелок, а правую протянул молодому человеку и сказал с улыбкой:

-- Куда скрылся наш знаменитый художник, почему не кажет он глаз к своим друзьям?

-- Вы так заняты, Павел Васильевич: когда ни спроси -- либо в каком-нибудь заседании, либо у министра...

-- Так жена же дома бывает... Ей поневоле приходится скучать одной... Её бы развлекли... Для вас, Борис Михайлович, всегда наши двери открыты... Да вот поедемте-ка сейчас к нам обедать... Вы свободны?

-- Свободен-то я свободен...

-- Ну, и нечего отговариваться. Только вот на минутку зайдём в магазин, -- хочу жене сюрприз сделать: высмотрел землянику с Канарских островов... Какая прелесть!..

Они зашли в магазин, купили землянику, сели в поджидавший Павла Васильевича Буласова собственный экипаж, с бритым кучером в ливрее, и породистый рысак быстро помчал на Сергиевскую, мягко погромыхивая колёсами на резиновых шинах.


## II


-- Верочка, вот тебе земляника с Канарских островов, только что получена в Петербурге, а вот тебе и наш знаменитый Рубаченко... Не думай, что Борис Михайлович сам вспомнил про нас: я случайно поймал его на Невском...

Красивая брюнетка лет двадцати пяти, в дорогом домашнем платье, укоризненно взглянула на Рубаченко своими томными глазами:

-- Хорошо ли забывать своих друзей, Борис Михайлович?..

-- Повинную голову и меч не сечёт, Вера Николаевна... К тому же я и не забывал, а только заработался...

За обедом, который подавали два лакея во фраках, -- Рубаченко всё не переставали журить за то, что он забыл старых друзей...

После обеда Павел Васильевич сейчас же уехал, -- он спешил на какое-то заседание, хотя ему сильно хотелось полчасика уснуть.

Рубаченко порывался также уехать, но Павел Васильевич сказал, что он вернётся очень скоро: нужно только показаться, -- и сейчас же можно удрать, и что он обидится, если Борис Михайлович не посидит у них час, до его возвращения.

-- А что вы без меня остаётесь, -- какие между нами этикеты, -- вы наш друг... -- сказал Павел Васильевич.

Рубаченко пришлось остаться.

Вера Николаевна и Рубаченко перешли из столовой в гостиную.

-- Ну, рассказывайте, Борис Михайлович, как вам живётся? -- спросила Вера Николаевна, усаживаясь на кресло, и указала художнику другое, возле себя.

-- Вы можете курить, -- заметила она взгляд гостя, брошенный на пепельницу.

Рубаченко вынул папиросу, закурил и сел на стул на почтительном расстоянии от хозяйки: дым папиросы мог её беспокоить.

-- Живу себе скромненько... Работаю понемножку...

-- И совсем нигде не бываете?..

-- Бываю в разных товарищеских кружках... Там общие интересы... Общее дело...

-- И, конечно, общие симпатии!.. -- добавила Вера Николаевна.

-- Да, и общие симпатии, -- согласился Рубаченко.

-- Мы видимся теперь случайно, Борис Михайлович, и нескоро опять увидимся... Может быть, вы и правы, что нас избегаете... Не возражайте мне пустыми светскими фразами, -- сказала Вера Николаевна искренним сердечным тоном. -- Я хочу воспользоваться нашей беседой, чтобы сказать вам... Видите ли... Всё чаще и чаще я вспоминаю то чудное время, как я была ещё совсем молоденькой девушкой, а вы были без средств, без имени... И любили меня... Просили моей руки.

Рубаченко усиленно пыхтел папиросою.

-- Я не понимала ещё тогда, что я... любила вас... и выбрала обеспеченное положение, завидное положение жены... Павла Васильевича... И вот я наказана: я поняла, что люблю вас.

-- И значит, вы согласны бы теперь получить от Павла Васильевича развод и выйти за меня замуж?

Этот прямой вопрос Веру Николаевну смутил, но она сейчас же оправилась и твёрдо ответила:

-- Нет.

-- Я так и думал, и потому избегал этого объяснения. Но... раз уже пришлось, -- поговорим откровенно. Я вас понимаю. Постарайтесь же понять и вы меня. Увы, -- я далеко не рыцарь без страха и упрёка, но я так любил вас когда-то, и так дорого мне воспоминание об этой несчастной и чистой, незагрязнённой любви, что я не променяю этого дорогого воспоминания на удовольствие быть одним из ваших любовников теперь... И не хочу скрывать: я испытываю необычайно приятное удовлетворение в том, что в силах теперь также отвернуться от вас, Вера Николаевна, как вы когда-то отвернулись от моей первой любви, -- от беззаветной моей любви... А-а-а!.. Светская барыня, львица... Вам не довольно ваших поклонников... не довольно, что всё у ваших у ног, чего вы добивались, -- вам нужно ещё пристегнуть к своему хвосту и того бедного безумца, который когда-то всю жизнь свою готов был вам отдать... Вы, может быть, думали и тогда, когда выходили замуж по расчёту, думали, что "этот-то никогда от меня не уйдёт"... Но часто, Вера Николаевна, расчёты бывают ошибочны...

-- Ха-ха-ха!.. -- как-то истерически засмеялась она. -- Мстите!.. Ха-ха-ха!..

И вдруг её истерический хохот перешёл в громкие рыдания.

Рубаченко нажал кнопку звонка и, когда вошла горничная, -- указал ей на барыню, а сам взял шляпу и уехал.


## III


Жаркое солнце заливало ослепительным светом южный берег Крыма. В окрестностях Алупки, у самого моря, примостился на откосе скалы Рубаченко со своим мольбертом, складным стулом и зонтиком. Он из Петербурга поехал сначала в Финляндию и, налюбовавшись вдоволь красотою северной природы, перебрался в Крым. Теперь он писал масляными красками этюд. Он старался изобразить набегавшие одна на другую зеленоватые волны и ту фиолетовую дымку, что подёрнула море вдали, до самого горизонта, а на заднем плане, с левой стороны -- "Ай-Тодор", которым заканчивалась выступавшая в море полоска земли. Прозрачное светлое небо, этот воздух, который нужно было передать, море, менявшее свои тона при каждом набегавшем лёгком облачке, -- всё это приводило художника в отчаяние. Но он привык к упорному, настойчивому труду и работал, тщательно сверяя каждый свой мазок с натурой.

По временам он снимал лёгкую английскую каску из морской травы и вытирал со лба обильный пот.

С разрешения художника присел на камень около мольберта худенький, бритый старичок в соломенной шляпе; он так трогательно просил разрешить посмотреть на работу художника, что последний не мог отказать.

Старик не назвал себя: он не навязывался знакомством и только вежливо поднял шляпу. Молча посидев несколько минут возле художника, старик осведомился, не может ли он мешать разговором и стал делиться с Рубаченко своим житейским опытом, вынесенным из знакомства с Крымом, причём оказался довольно жёлчным субъектом.

-- Это по недоразумению так назвали: "Алупка"; следует: "Облупка". Такие здесь невообразимые цены на всякие продукты существуют с явным намерением облупить каждого обитателя здешних мест. -- Да-с... Вот увидите... А позвольте спросить, у вас какое первое впечатление получилось?

Художник, не отрываясь от работы, начал говорить:

-- Прекрасное впечатление... Зрелые кисти винограда, прямо на лозе... Персики на дереве... Живые изгороди из мирт... Стройные кипарисы... А воздух, которым упиваешься... Да, именно, пьёшь этот воздух, а не дышишь им. А это море! Просто голова кружится.

-- А татары-проводники, -- жёлчно воскликнул старичок, -- эти татары, которых так роскошно наряжают наши богатые барыни, -- как великолепны эти татары!.. Вы заметили?.. Что за чудные у них домики... Что за роскошь внутри... Не жалеют барыни денег на убранство, -- персидскими коврами стены обтягивают...

-- Слышал я... Просто даже не верится... А, впрочем, не всё ли равно!..

-- Гм, разумеется, всё равно, -- сказал старичок, злобно хихикнув. -- А всё-таки ваш крымский пейзаж будет недостаточно полон, если вы не изобразите на нём татарина проводника, в его характерном костюме: на нём кругленькая шапочка с верхом, расшитым золотом, чёрные шаровары стянуты поясом с массивным набором чеканного серебра... он с гордой осанкой сидит на великолепной лошади, а рядом с ним и амазонка: барыня льнёт к татарину, -- заглядывает ему в глаза ласково, по кошачьи... Как верно всё это передал Репин на своём рисунке. Вот и вы попробуйте изобразить что-нибудь в этом роде.

-- Я только пейзажист, -- скромно ответил Рубаченко; но старичок не слушал, -- он увлёкся.

-- И ведь до чего наши барыни подчиняются им, этим красивым дикарям, -- не унимался старичок, -- удивительно!.. И не какие-нибудь... а так называемые интеллигентные женщины, жёны даже весьма почтенных людей... Которых дома эти же самые супруги поедом едят... Да-с... Вам всё это, может быть, тяжело слышать, молодой человек... Когда-то и я перед женщиной преклонялся, а теперь вот вполне согласен с тем, что сказал один из господ поэтов...

И старичок начал декламировать:


"... Не придавай в мечтах ей облика богини,

Цветами чистых чувств не усыпай ей путь:

Она лишь женщина, мираж земной пустыни,

Готовый путника всечасно обмануть..."


-- Вы женаты? -- как-то машинально спросил Рубаченко, быстро изображая кисточкой появлявшиеся кое-где на волнах белые гребенки пены.

-- Овдовел-с. Не посетуйте на старика, заболтался.

Он встал и дотронулся до шляпы:

-- Прощайте, г-н художник.


## IV


Возвращаясь "с этюда", Рубаченко присел отдохнуть на скамью под тенью платана. Направо и налево изгибалась шоссированная дорожка, усыпанная гравием.

Раздался шорох женского платья. Приближалась быстрыми шагами какая-то дама. Голова была низко опущена: сна смотрела себе под ноги; за широким навесом её вычурной шляпки не видно было лица. Однако художник её узнал. Уже приблизившись к скамье, на которой сидел Рубаченко, она подняла голову и воскликнула:

-- Вы!.. Зачем здесь?

-- По праву свободного художника, Вера Николаевна... Если же моё присутствие здесь вас беспокоит...

-- Уходите, -- Бога ради скорее уходите...

Но было уже поздно.

С другой стороны приближался здоровенный детина-татарин с чёрными усами, торчавшими горизонтально... Пригнув голову как бык, он бросал исподлобья свирепые взгляды то на Веру Николаевну, то на Рубаченко и пошевеливал игриво правою рукой, в которой держал нагайку.

Вера Николаевна инстинктивно уцепилась за локоть Рубаченко, татарин вдруг взмахнул рукой, и нагайка со свистом упала прямо на плечи женщины. Она неистово вскрикнула...

Всё помутилось в глазах Рубаченко; он замахнулся своим складным стульчиком и, может быть; раздробил бы татарину голову, но Вера Николаевна крикнула:

-- Стойте!.. Не смейте его трогать... Это я сама дала ему право... так со мной обращаться, -- добавила Вера Николаевна. -- Он очень ревнив, и принял вас за моего любовника. Пойдём, Ахмет...

Рубаченко ещё стоял, повёртывая свой складной стул как бы в раздумье: как он мог пытаться эту безобидную вещь обратить в оружие, а Вера Николаевна, прежде чем скрыться за поворотом дорожки, вдруг обернулась и сказала ему насмешливо:

-- Чуть было не вышла "битва русских с кабардинцами!.." Прощайте вы, Иосиф Прекрасный!.. Не поминайте лихом...


Источник: Мошин А. Н. А. Гашиш и другие новые рассказы. -- СПб.: Издание Г. В. Малаховского, 1905. -- С. 152.

OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, август 2011 г.

Оригинал здесь: Викитека.