# В огненных столбах

Владимир Иванович Нарбут

Владимир Нарбут


Оригинал здесь - http://www.kulichki.com/~risunok/literatu/silver_age/narbut/v_ognennyx_stolbax.html


В огненных столбах


1. Семнадцатый


1


Неровный ветер страшен песней,

звенящей в дутое стекло.

Куда брести, октябрь, тебе с ней,

коль небо кровью затекло?

Сутулый и подслеповатый,

дорогу щупая клюкой,

какой зажмешь ты рану ватой,

водой опрыскаешь какой?

В шинелях - вши, и в сердце - вера,

ухабами раздолблен путь.

Не от штыка - от револьвера

в пути погибнуть: как-нибудь.

Но страшен ветер. Он в окошко

дудит протяжно и звенит,

и, не мигая глазом, кошка

ворочает пустой зенит.

Очки поправив аккуратно

и аккуратно сгладив прядь,

вздохнув над тем, что безвозвратно

ушло, что надо потерять, -

ты сажу вдруг стряхнул дремоты


с трахомных вывернутых век

и (Зингер злится!) - пулеметы

иглой застрачивают век.

В дыму померкло: "Мира!" - "Хлеба!"

Дни распахнулись - два крыла.

И Радость радугу в полнеба,

как бровь тугую, подняла.

Что стало с песней безголосой,

звеневшей в мерзлое стекло?

Бубнят грудастые матросы,

что весело-развесело:

и день и ночь пылает Смольный.

Подкатывает броневик,

и держит речь с него крамольный

чуть-чуть раскосый большевик...

И, старина, под флагом алым -

за партией своею - ты

идешь с Интернационалом,

декретов разнося листы.


1918 (1922)


2


Семнадцатый!

Но перепрели

апреля листья с соловьем...

Прислушайся: не в октябре ли

сверлят скрипичные свирели

сердца, что пойманы живьем?

Перебирает митральеза,

чеканя четки все быстрей;

взлетев, упала Марсельеза, -

и, из бетона и железа, -

над миром, гимн, греми и рей!

Интернационал...

Как узко,

как тесно сердцу под ребром,

когда напружен каждый мускул

тяжелострунным Октябрем!

Горячей кровью жилы-струны

поют

и будут петь вовек,

пока под радугой Коммуны

вздымает молот человек.


1919 (1922)


3


Октябрь, Октябрь!

Какая память,

над алым годом ворожа,

тебя посмеет не обрамить

протуберанцем мятежа?

Какая кровь,

визжа по жилам,

не превратится вдруг в вино,

чтоб ветеранам-старожилам

напомнить о зиме иной?

О той зиме, когда метели

летели в розовом трико,

когда сугробные недели

мелькали так легко-легко;

о той зиме,

когда из фабрик

преображенный люд валил

и плыл октябрь, а не октябрик,

распятием орлиных крыл...

Ты был, Октябрь.

И разве в стуже,

в сугробах не цвела сирень?

И не твою ли кепку, друже,

свихнуло чубом набекрень?..


1920

Тирасполь


4


От сладкой человечинки вороны

в задах отяжелели, и легла,

зобы нахохлив, просинью каленой

сухая ночь на оба их крыла.

О эти звезды! Жуткие... нагие,

как растопыренные пятерни, -

над городом, застывшим в летаргии:

на левый бок его переверни...

Тяжелые (прошу) повремените,

нырнув в огромный, выбитый ухаб,

знакомая земля звенит в зените

и - голубой прозрачный гул так слаб...

Что с нами сталось?.. Крепли в заговорах

бунтовщики, блистая медью жабр,

пока широких прокламаций ворох

из-под полы не подметнул Октябрь.

И все: солдаты, швейки, металлисты -

О пролетарий! - Робеспьер, Марат.

Багрянороднейший! Пунцоволистый!

На смерть, на жизнь не ты ли дал наряд?

Вот так!

Нарезанные в темном дуле,

мы в громкий порох превращаем пыл...

Не саблей по глазницам стебанули:

нет, то Октябрь стихию ослепил!


1921


5


Кривою саблей месяц выгнут

над осокорью, и мороз

древлянской росомахой прыгнет,

чтоб, волочась, вопить под полозом.


Святая ночь!

Гудит от жара,

как бубен сердце печенега

(засахаренная Сахара,

толченое стекло: снега).

Я липовой ногой к сугробам, -

на хутор, в валенках, орда:

потешиться над низколобым,

над всласть наеденною мордою.


(...Вставало крепостное право,

покачиваясь, из берлоги,

и, улюлюкая, корявый

кожух гнался за ним, без ног...)


- Э, барин!

Розги на конюшне?

С серьгою ухо оторвать?

Чтоб непослушная послушней

скотины стала?! -

Черт над прорвою

напакостил и плюнул! Ладно:

свистит винтовочное дуло,

над степью битой, неоглядной

поземка завилась юлой...

Забор и - смрадная утроба

клопом натертого дупла.

- Ну, где сосун? Где низколобый?

А под перинами пощупали?..

Святая ночь! (Не трожь, товарищ,

один, а стукнем пулей разом:..)

Над осокорью, у пожарища,

луна саблюкой: напоказ.

Не хвастайся!

К утру застынет,

ослепнув, мясо, и мороз

когтями загребет густыми

года, вопящие под полозом...


1920


2. * * *


Зачем ты говоришь раной,

алеющей так тревожно?

Искусственные румяна

и локон неосторожный.

Мы разно поем о чуде,

но голосом человечьим,

и, если дано нам будет,

себя мы увековечим.

Протянешь полную чашу,

а я - не руку, а лапу.

Увидим: ангелы пашут,

и в бочках вынуты кляпы.

Слезами и черной кровью

сквозь пальцы брызжут на глыбы:

тужеет вымя коровье,

плодятся птицы и рыбы.

И ягоды соком зреют,

и радость полощет очи...

Под облаком, темя грея,

стоят мужик и рабочий.

И этот - в дырявой блузе,

и тот - в лаптях и ряднине:

рассказывают о пузе

по-русски и по-латыни.

В березах гниет кладбище,

и снятся поля иные...

Ужели бессмертия ищем

мы, тихие и земные?

И сыростию тумана

ужели смыть невозможно

с проклятой жизни румяна

и весь наш позор осторожный?


1918

Москва


3. Россия


Щедроты сердца не разменяны,

и хлеб - все те же пять хлебов,

Россия Разина и Ленина,

Россия огненных столбов!

Бредя тропами незнакомыми

и ранами кровоточа,

лелеешь волю исполкомами

и колесуешь палача.

Здесь, в меркнущей фабричной копоти,

сквозь гул машин вопит одно:

- И улюлюкайте, и хлопайте

за то, что мне свершить дано!

А там - зеленая и синяя,

туманно-алая дуга

восходит над твоею скинией,

где что ни капля, то серьга.

Бесслезная и безответная!

Колдунья рек, трущоб, полей!

Как медленно, но всепобедная

точится мощь от мозолей.

И день грядет - и молний трепетных

распластанные веера

на труп укажут за совдепами,

на околевшее Вчера.

И Завтра... веки чуть приподняты,

но мглою даль заметена.

Ах, с розой девушка - Сегодня! - Ты

обетованная страна.


1918

Воронеж


4. В огне


Овраг укачал деревню

(глубокая колыбель),

и зорями вторит певню

пастушеская свирель.

Как пахнет мятой и тмином

и ржами - перед дождем!

Гудит за веселым тыном

пчелиный липовый дом.

Косматый табун - ночное -

шишига в лугах пасет,

а небо, как и при Ное;

налитый звездами сот.

Годами, в труде упрямом,

в глухой чернозем вросла

горбунья-хата на самом

отшибе - вон из села.

Жужжит веретёнце, кокон

наматывает рука,

и мимо радужных окон

куделятся облака.

Старуха в платке, горохом

усыпанном, как во сне...

В молитве, с последним вздохом,

ты вспомнила обо мне?

Ты вспомнила все, что было,

над чем намело сугроб?..

Родимая!

Милый-милый,

в морщинах прилежный лоб.

Как в детстве к твоим коленам

прижаться б мне головой...

Но борется с вием-тленом

кладбище гонкой травой;

но пепел (поташ пожарищ)

в обглоданных пнях тяжел...

И разве в дупле нашаришь

гнездо одичавших пчел;

да, хлюпнув, вдруг захлебнется

беременное ведро:

журавль сосет из колодца

студеное серебро...

Пропела тоненько пуля,

махнула сабля сплеча...

О теплая ночь июля,

широкий плащ палача!

Бегут беззвучно колеса,

поблескивает челнок,

а горе простоволосым

глядит на меня в окно.

Ах, эти черные раны

на шее и на груди!

Лети, жеребец буланый,

все пропадом пропади!

Прощайте, завода трубы,

мелькай, степная тропа!

Я буду, рубака грубый,

раскраивать черепа.

Мое жестокое сердце,

не выдаст тебя, закал!

Смотри, глупыш-офицерик,

как пьяный навзничь упал...

Но даже и в тесной сече

я вспомню (в который раз)

родимой тихие речи

и ласковый синий глаз.

И снова учую, снова,

как зерна во тьме орут,

как из-под золы лиловой

вербены вылазит прут.


1920

Бровары


5. Домбровицы


Сияй и пой, живой огонь,

над раскаленной чашей - домною!

В полнеба - гриву, ярый конь,

вздыбленный крепкою рукой, -

твоей рукой, страда рабочая!

Тугою молнией звеня,

стремглав летя, струит огромная

катушка полосы ремня,

и, ребрами валы ворочая,

ворчит прилежно шестерня.

А рядом ровно бьется пульс

цилиндров выпуклых.

И радуги

стальной мерещащийся груз,

и кран, спрутом распятый в воздухе,

висят над лавой синих блуз.

И мнится: протекут века,

иссохнет ложе Вислы, Ладоги,


Урал рассыплется под звездами, -

но будет направлять рука

привычный бег маховика;

и зори будут лить вино,

и стыть оранжевыми лужами;

и будет петь веретено,

огнем труда округлено,

о человеческом содружестве.


1919

Киев


6. * * *


России синяя роса,

крупитчатый, железный порох,

и тонких сабель полоса,

сквозь вихрь свистящая в просторах, -

кочуйте, Мор, Огонь и Глад, -

бичующее Лихолетье:

отяжелевших век огляд

на борозды годины третьей.

Но каждый час, как вол, упрям,

ярмо гнетет крутую шею;

дубовой поросли грубее,

рубцуется рубаки шрам;

и, желтолицый печенег,

сыпняк, иззябнувший в шинели,

ворочает белками еле

и еле правит жизни бег...

Взрывайся, пороха крупа!

Свисти, разящий полумесяц!

Россия - дочь!

Жена!

Ступай -

и мертвому скажи: "Воскресе".

Ты наклонилась, и ладонь

моя твое биенье чует,

и конь, крылатый, молодой,

тебя выносит - вон, из тучи...


1919

Харьков


7. Совесть


Жизнь моя, как летопись, загублена,

киноварь не вьется по письму.

Я и сам не знаю, почему

мне рука вторая не отрублена...

Разве мало мною крови пролито,

мало перетуплено ножей?

А в яру, а за курганом, в поле,

до самой ночи поджидать гостей!

Эти шеи, узкие и толстые, -

как ужаки, потные, как вол,

непреклонные, - рукой апостола

Савла - за стволом ловил я ствол,

Хвать - за горло, а другой - за ножичек

(легонький, да кривенький ты мой),

И бордовой застит очи тьмой,

И тошнит в грудях, томит немножечко.

А потом, трясясь от рясных судорог,

кожу колупать из-под ногтей,

И - опять в ярок, и ждать гостей

на дороге, в город из-за хутора.

Если всполошит что и запомнится, -

задыхающийся соловей:

от пронзительного белкой-скромницей

детство в гущу юркнуло ветвей.

И пришла чернявая, безусая

(рукоять и губы набекрень)

Муза с совестью (иль совесть с музою?)

успокаивать мою мигрень.

Шевелит отрубленною кистью, -

червяками робкими пятью, -

тянется к горячему питью,

и, как Ева, прячется за листьями.


1919 (1922)


8. Чека


1


Оранжевый на солнце дым

и перестук автомобильный.

Мы дерево опередим:

отпрыгни, граб, в проулок пыльный.

Колючей проволоки низ

лоскут схватил на повороте.

- Ну, что, товарищ?

- Не ленись,

спроси о караульной роте.

Проглатывает кабинет,

и - пес, потягиваясь, трется

у кресла кожаного.

Нет:

живой и на портрете Троцкий!

Контрреволюция не спит:

все заговор за заговором.

Пощупать надо бы РОПИТ.

А завтра...

Да, в часу котором?

По делу 1106

(в дверях матрос и брюки клешем)

перо в чернила - справку:

- Есть. -

И снова отдан разум ношам.

И бремя первое - тоска,

сверчок, поющий дни и ночи:

ни погубить, ни приласкать,

а жизнь - все глуше, все короче.

До боли гол и ярок путь -

вторая мертвая обуза.

Ты небо свежее забудь,

душа, подернутая блузой!

Учись спокойствию, душа,

и будь бесстрастна - бремя третье.

Расплющивая и круша,

вращает жернов лихолетье.

Истыкан пулею шпион,

и спекулянт - в истоме жуткой.

А кабинет, как пансион,

где фрейлина да институтки.

И цедят золото часы,

песка накапливая конус,

чтоб жало тонкое косы

лизало красные законы;

чтоб сыпкий и сухой песок

швырнуть на ветер смелой жменей,

чтоб на фортуны колесо

рабочий наметнулся ремень!


2


Не загар, а малиновый пепел,

и напудрены густо ключицы.

Не могло это, Герман, случиться,

что вошел ты, взглянул и - как не был!

Революции бьют барабаны,

и чеканит Чека гильотину.

..

Но старуха в наколке трясется

и на мертвом проспекте бормочет.

Не от вас ли чего она хочет,

Александр, Елисеев, Высоцкий?

И суровое Гоголя бремя,

обомшелая сфинксова лапа

не пугаются медного храпа

жеребца над гадюкой, о Герман!

Как забыть о громоздком уроне?

Как не помнить гвоздей пулемета?

А Россия?

- Все та же дремота

В Петербурге и на Ланжероне:

и все той же малиновой пудрой

посыпаются в полдень ключицы;

и стучится, стучится, стучится

та же кровь, так же пьяно и мудро...


1920

Одесса


9. Кобзарь


Опять весна, и ветер свежий

качает месяц в тополях...

Стопой веков - стопой медвежьей -

протоптанный, оттаял шлях.

И сердцу верится, что скоро,

от журавлей и до зари,

клюкою меряя просторы,

потянут в дали кобзари.

И долгие застонут струны

про волю в гулких кандалах,

предтечу солнечной коммуны,

поимой потом на полях.

Тарас, Тарас!

Ты, сивоусый,

загрезил над крутым Днепром:

сквозь просонь сыплешь песен бусы

и "3аповiта" серебром...

Косматые нависли брови,

и очи карии твои

гадают только об улове

очеловеченной любви.

Но видят, видят эти очи

(и слышит ухо топот ног!),

как селянин и друг-рабочий

за красным знаменем потек.

И сердцу ведомо, что путы

и наши, как твои, падут,

и распрямит хребет согнутый

прославленный тобою труд.


1920

Харьков


10. Большевик


1


Мне хочется о Вас, о Вас, о Вас

бессонными стихами говорить...

Над нами ворожит луна-сова,

и наше имя и в разлуке: три.

Как розовата каждая слеза

из Ваших глаз, прорезанных впродоль!

О теплый жемчуг!

Серые глаза,

и за ресницами живая боль.

Озерная печаль живет в душе.

Шуми, воспоминаний очерет,

и в свежести весенней хорошей,

святых святое, отрочества бред.


* * *


Мне чудится:

как мед, тягучий зной,

дрожа, пшеницы поле заволок.

С пригорка вниз, ступая крутизной,

бредут два странника.

Их путь далек...

В сандальях оба.

Высмуглил загар

овалы лиц и кисти тонких рук.

"Мария, - женщине мужчина, - жар

долит, и в торбе сохнет хлеб и лук".

И женщина устало:

"Отдохнем".

Так сладко сердцу речь ее звучит!..

А полдень льет и льет, дыша огнем,

в мимозу узловатую лучи...


* * *


Мария!

Обернись, перед тобой

Иуда, красногубый, как упырь.

К нему в плаще сбегала ты тропой,

чуть в звезды проносился нетопырь.

Лилейная Магдала,

Кари от,

оранжевый от апельсинных рощ...

И у источника кувшин...

Поет

девичий поцелуй сквозь пыль и дождь.


* * *


Но девятнадцать сотен тяжких лет

на память навалили жернова.

Ах, Мариам!

Нетленный очерет

шумит про нас и про тебя, сова...

Вы - в Скифии, Вы - в варварских степях.

Но те же узкие глаза и речь,

похожая на музыку, о Бах,

и тот же плащ, едва бегущий с плеч.

И, опершись на посох, как привык,

пред Вами тот же, тот же, - он один! -

Иуда, красногубый большевик,

грозовых дум девичьих господин.


* * *


Над озером не плачь, моя свирель.

Как пахнет милой долгая ладонь!..

...Благословение тебе, апрель.

Тебе, небес козленок молодой!


2


И в небе облако, и в сердце

грозою смотанный клубок.

Весь мир в тебе, в единоверце,

коммунистический пророк!

Глазами детскими добрея

день ото дня, ты видишь в нем

сапожника и брадобрея

и кочегара пред огнем.

С прозрачным запахом акаций

смесился холодок дождя.

И не тебе собак бояться,

с клюкой дорожной проходя!

В холсте суровом ты - суровей,

грозит земле твоя клюка,

и умные тугие брови

удивлены грозой слегка.


3


Закачусь в родные межи,

чтоб поплакать над собой,

над своей глухой, медвежьей,

черноземною судьбой.

Разгадаю вещий ребус -

сонных тучек паруса:

зноем (яри на потребу)

в небе копится роса.

Под курганом заночую,

в чебреце зарей очнусь.

Клонишь голову хмельную,

надо мной калиной, Русь!

Пропиваем душу оба,

оба плачем в кабаке.

Неуемная утроба,

нам дорога по руке!

Рожь, тяни к земле колосья!

Не дотянешься никак?

Будяком в ярах разросся

заколдованный кабак.


И над ним лазурной рясой

вздулось небо, как щека.

В сердце самое впилася

пьявка, шалая тоска...


4


Сандальи деревянные, доколе

чеканить стуком камень мостовой?

Уже не сушатся на частоколе

холсты, натканные в ночи вдовой.

Уже темно, и оскудела лепта,

и кружка за оконницей пуста.

И желчию, горчичная Сарепта,

разлука мажет жесткие уста.

Обритый наголо хунхуз безусый,

хромая, по пятам твоим плетусь,

о Иоганн, предтеча Иисуса,

чрез воющую волкодавом Русь.

И под мохнатой мордой великана

пугаю высунутым языком,

как будто зубы крепкого капкана

зажали сердца обгоревший ком.


1920

Киев


11. В эти дни


Дворянской кровию отяжелев,

густые не полощатся полотна,

и (в лапе меч), от боли корчась, лев

по киновари вьется благородной.

Замолкли флейты, скрипки, кастаньеты,

и чуют дети, как гудит луна,

как жерновами стынущей планеты

перетирает копья тишина.

- Грядите, сонмы нищих и калек

(се голос рыбака из Галилеи)! -

Лягушки кожей крытый человек

прилег за гаубицей короткошеей.

Кругом косматые роятся пчелы

и лепят улей медом со слюной.

А по ярам добыча волчья - сволочь, -

чуть ночь, обсасывается луной...

Не жить и не родиться б в эти дни!

Не знать бы маленького Вифлеема!

Но даже крик: распни его, распни! -

не уязвляет воинова шлема,

и, пробираясь чрез пустую площадь,

хромающий на каждое плечо,

чело вечернее прилежно морщит

на Тютчева похожий старичок.


1920


12. Рассвет


Размахами махновской сабли,

Врубаясь в толпы облаков,

Уходит месяц. Озими озябли,

И легок холодок подков.

Хвост за хвостом, за гривой грива,

По косогорам, по ярам,

Прихрамывают торопливо

Тачанок кривобоких хлам.

Апрель, и - табаком и потом

Колеблется людская прель.

И по стволам, по пулеметам

Лоснится, щурится апрель.

Сквозь лязг мохнатая папаха

Кивнет, и матерщины соль

За ворот вытряхнет рубаха.

Бурсацкая, степная голь!

В чемерках долгих и зловещих,

Ползет, обрезы хороня,

Чтоб выпотрошился помещик

И поп, похожий на линя;

Чтоб из-за красного-то банта

Не посягнули на село

Ни пан, ни немец, ни Антанта,

Ни тот, кого там принесло!

Рассвет. И озими озябли,

И серп, без молота, как герб,

Чрез горб пригорка, в муть дорожных верб,

Кривою ковыляет саблей.


13. Годовщина взятия Одессы


От птичьего шеврона до лампаса

казачьего - все погрузилось в дым.

- О город Ришелье и Де-Рибаса,

забудь себя!

Умри и - встань другим!

Твой скарб сметен и продан за бесценок.

И в дни всеочистительных крестин,

над скверной будней, там, где выл застенок,

сияет теплой кровью Хворостин.

Он жертвой пал.

Разодрана завеса,

и капище не храм, а прах и тлен.

Не Ришелье, а Марксова Одесса

приподнялась с натруженных колен.

Приподнялась и видит:

мчатся кони

Котовского чрез Фельдмана бульвар,

широким военморам у Фанкони

артелью раздувают самовар...

И Труд идет дорогою кремнистой,

но с верной ношей: к трубам и станку,

где (рукава жгутами) коммунисты

закабалили плесень наждаку.

Сощурилась и видит:

из-за мола,

качаясь, туловище корабля

ползет с добычей, сладкой и тяжелой!..

- И все оно, Седьмое Февраля!


7 февраля 1921

Одесса


14. На смерть Александра Блока


Узнать, догадаться о тебе,

Лежащем под жестким одеялом,

По страшной, отвиснувшей губе,

По темным под скулами провалам?..

Узнать, догадаться о твоем

Всегда задыхающемся сердце?..

Оно задохнулось!

Продаем

Мы песни о веке-погорельце...

Не будем размеривать слова...

А здесь, перед обликом извечным,

Плюгавые флоксы да трава

Да воском заплеванный подсвечник.

Заботливо женская рука

Тесемкой поддерживает челюсть,

Цингой раскоряченную...

Так,

Плешивый, облезший - на постели!..

Довольно!

Гранатовый браслет -

Земные последние оковы,

Сладчайший, томительнейший бред

Чиновника (помните?) Желткова.


1921 (1922)