# Письмо А. Н. Толстого

Иван Федорович Наживин

Встречи с прошлым. Выпуск 3

М., "Советская Россия", 1978


ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ НА РОДИНУ


(Письмо А. Н. Толстого к И. Ф. Наживину)


Публикация О. В. Викторовой


Лето 1922 года. Небольшое местечко Миздрой на берегу Балтийского моря. Позади больше трех лет эмиграции, три года мучительных метаний, три года "хождений по мукам". И еще год до возвращения, год до 1 августа 1923 года, когда А. Н. Толстой сойдет с парохода на набережной у Николаевского моста в Петрограде. Конец скитаниям!

1922--1923. Время, пожалуй, радостное из всего эмигрантского периода жизни Алексея Николаевича Толстого. Перейден Рубикон -- опубликован ответ Н. В. Чайковскому, бывшему члену контрреволюционного "Всероссийского комитета спасения родины и революции", человеку весьма влиятельному в эмигрантских кругах, представлявшему в Париже "Исполнительное бюро комитета помощи писателям-эмигрантам", -- ответ, которым Толстой отрезал себя от эмиграции. Нет уже того гнетущего чувства одиночества и неприкаянности, которое преследовало его на протяжении последних лет, кончились сомнения, будущее обрело смысл, потому что уже решено "ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль" (А. Н. Толстой. Собр. соч., т. X. М., 1961, стр. 38).

Время радостное, но и трудное. И хотя был круг единомышленников в берлинской редакции газеты "Накануне", были беседы с Горьким, жившим летом 1922 года в Герингсдорфе, совсем близко от Миздроя, наконец,-- работалось с удовольствием (дорабатывалась "Аэлита"), но не мог Толстой оставаться равнодушным к тому, что многие люди, им уважаемые люди, с которыми он не мог не считаться, перестали подавать ему руку. Во многих письмах этого периода к друзьям, близким людям, идейным противникам, несмотря на оптимистический, уверенный, подчас декларационный общий тон посланий, чувствуется боль, затаенная обида даже не на непонимание -- нет,-- на элементарное нежелание понять его.

В самом деле, что заставило этого русского барина, графа, покинувшего Россию, человека, перу которого принадлежала не одна, далеко не восторженная, статья о новой России, вдруг так -- вспять повернуть корабли? Кажется убедительным объяснение, данное И. Г. Эрен-бургом в своих воспоминаниях: "...я встретил Алексея Николаевича в Берлине: он }'же знал, что скоро вернется в Россию. В статьях о нем пишут про сменовеховцев, про "постепенный подход" к идеям революции. Мне кажется, что дело было и проще и сложнее. Две страсти жили в этом человеке: любовь к своему народу и любовь к искусству. Он скорее почувствовал, чем логически понял, что писать вне России не сможет. А любовь к народу была такова, что он рассорился не только со своими друзьями, но и со многим в самом себе -- поверил в народ и поверил, что все должно идти так, как пошло" (И. Эренбург. Люди, годы, жизнь, кн. 1--2. М., 1961, стр. 206). Это была не просто абстрактная любовь к березам, полям, простору, а физическая невозможность жить без России -- задыхался. Это была любовь, столь редко встречающаяся, любовь понимающая и -- принимающая, до самоотречения.

К решающему для Толстого периоду относится и публикуемое письмо к писателю Ивану Федоровичу Наживину (1874--1940). В это время Толстой руководил литературным отделом берлинского издательства "Русское творчество", поэтому к нему и обратился Наживин с просьбой дать отзыв на его новую рукопись.

Письмо к Наживину заслуживает внимания не только потому, что оно во многом перекликается с письмом к Н. В. Чайковскому, а в отдельных моментах и дополняет его. Письмо интересно и размышлениями о судьбах творческой интеллигенции за границей, и разговором о невозможности (да и ненужности) реставрации монархии, и верой в силу российскую, в экономическое и культурное возрождение новой России. Итак -- письмо (ф. 1115, оп. 2, д. 34, лл. 3, 4).


-----


Ostseebad

Misdroy

Karlstraße, 6.


Вторник


Многоуважаемый Наживин,


я приехал на море работать и отдыхать, поэтому отстранился до осени от литературных дел,-- что делается сейчас в "Рус[ском] Твор[честве}" -- не знаю. "Рус[ское] Тв[орчество]" не группа, но просто -- издатель: Ник[олай] Никит[ич] Иванов. Сейчас он предпринял издание записок и мемуаров. Буду ли я с ним работать осенью -- не знаю. Может быть, у меня будет собственное издательство. Поэтому, если Вы хотите,-- пошлите Иванову рукопись -- но ко мне для чтения она уже не попадет. Если хотите -- подождите до осени, до августа,-- тогда будет видно.

Вы пишете о том, чтобы создать группу. Из кого? Я знаю всю эмиграцию и уверяю Вас,-- что создание группы -- напрасный и печальный труд: эмиграция гниет, как дохлая лошадь. Создавать из этой дохлятины группу, питаться снова нездоровыми мечтаниями о белом генерале, о возрождении ресторана "Прага" и ли-пацких извозчиках -- невозможно, как нельзя, например, искусственно вернуть себя в тифозный бред. Но что будет соединять эмигр[антскую] группу -- лишь нездоровые мечтания. Тем более, что генерал не белый, не красный, а просто -- русский, патриот и притом вне зависимости от западных генералов,-- уже сидит в России и точит ножик на кого нужно. Армия русская -- хорошая армия, все это скоро увидят. В России несколько высш[их] военных академий и более двухсот воен[ных] училищ. Со стороны военной заботы эмиграции о России излишни.

Заботы эмиг[рации] со стороны государственного строя -- также напрасны. Госуд[арственный] строй в России будет таков -- каков вытечет естественно из роста новой жизни -- плюс -- давление большевиков. Рост новой жизни -- это непомерно быстро развивающееся -- экономическое и государственное сознание крестьянства (то, именно, что отрицают эмигранты). Давление большевиков -- защита культуры городов и защита имперского единства от распадения. Две эти силы (в выявлении своем весьма не привлекательные внешне) создают новое государство. Что может прибавить к этому эмиграция? Мечты о грядущей монархии? Мечты о грядущем Учредительном] собрании? Но это мечты. А -- реально? Сохранить ценности? Но в России сейчас ценности нарождаются новые и свежие и в большом количестве. А эмигрировавшие ценности в 3/4 своих сгнивают. Из писателей (эмигрантов]) 3/4 перестали писать совсем.

Вы говорите, что монархия (в непривлекательном] виде) будет непременно. Почему? Где в России те силы, которые потащили бы на трон главноначальствующего над армией полусумасшедших выродков, ждущих расправы над народом, над интеллигенцией? Вы скажете -- Россия в конце концов развалится под властью большевиков, и Европа займет ее войсками и посадит нам царя?

Но Россия не думает разваливаться,-- в том-то и дело. Населения в ней от 120--150 мил[лионов] (убыль от войны и револ[юции] почти пополнена рождаемостью) и русский народ не имеет желания быть покоренным. Да и кто полезет его покорять? Нет -- все это неосновательные мечтания или пессимизм, основанный на незнании того, что в России делается.

Очень любят ссылаться на историю Франции. Но ведь революция во Фр[анции] кончилась реставрацией только потому, что силы освобожденного народа в продолжение двадцати лет были израсходованы на войну, на завоевание Европы. Это было безумием -- возрождать Рах romanum {мир римский, римское владычество (лат.).} -- и маленькая Франция обессилела для творческой жизни, войны кончились ее поражением и реставрацией...

В России пока, слава богу, силы идут на экономическое возрождение. Реставрации не из чего вылиться -- нет бульона.

Я думаю, что самое разумное для эмиграции -- это возвращаться домой и принимать Россию такою, какая она есть. Людям творческим работать на величие нашего отечества, ныне РСФСР. Ведь эти буквы -- тот же трехцветный флаг, с которым Франция шла на завоевание мира. Советы хорошая форма для нашего отечества.

Федерация -- очевидно -- примет иные формы, менее дифференцированные, чем в Соединенных Штатах. Россия будет хорошей мужицкой страной с единым высококультурным центром и с вольными городами. Хуже всего с промышленностью -- это больное место. Но думаю, что здесь нам поможет союз с Германией.


Ваш А. Толстой


О каком русском генерале идет речь? Думается, -- об А. А. Брусилове. Прекрасный военспец, интеллигентнейшая личность, умница, патриот в самом высоком смысле этого слова. О Брусилове и его "Воззвании ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились", опубликованном в конце мая 1920 года, когда шла война с буржуазной Польшей, Это было обращение к сердцу каждого русского: есть Россия, единственная Россия. Вычеркнуть, забыть все личное и спасти самое ценное, что есть у человека,-- Родину. Все эти мысли были близки и Толстому. О Брусилове -- человеке, оставшемся в большевистской России и не просто оставшемся, а принявшем ее, всего себя посвятившем именно этой России, помнил, не мог не помнить Толстой.

Понятны и слова Толстого "нам поможет союз с Германией". Ведь именно Германия на проходившей в апреле -- мае 1922 года Генуэзской конференции была первой страной, официально признавшей Советскую Россию.

Слова о Риме, римском владычестве явно относятся к французской империи Наполеона I, к его стремлению занять первое место в мире, подобно Древнему Риму.

Есть в письме и фраза о возрождении популярного московского ресторана "Прага" и липацких извозчиках. Возможно, что речь идет о существовавшем в 1900-е годы в Москве, около Рогожской заставы извозного заведения, принадлежавшего А. П. Липатовой.

Конечно, перечитывая письмо Толстого, понимаешь, что оно написано человеком, плохо знающим советскую действительность, находящимся еще в плену типичных представлений русского интеллигента о "мужицкой стране". Отсюда -- и наивные прогнозы будущего России. Это и понятно, и естественно. Важно другое: ясное понимание Толстым того, что русская эмиграция в тупике, что "она гниет, как дохлая лошадь" (кстати: не является ли эта колоритная толстовская фраза отзвуком известного бодлеровского стихотворения "Падаль": "Помните ли вы // Ту лошадь дохлую под ярким белым светом, // Среди рыжеющей травы?...").

Интересно, что даже в таком, вообще-то небольшом по размеру письме чувствуется и стилистика Толстого, и выразительность образов, и точность его языка. Толстой всегда и всюду оставался художником, мастером, русским писателем.

Через год Толстой вернулся на родину. В своей статье "Несколько слов перед отъездом" он писал: "Я возвращаюсь домой на трудную жизнь. Но победа будет за тем, в ком пафос правды и справедливости,-- за Россией, за народами и классами, которые пойдут с ней, поверят в новую зарю жизни" (Собр. соч., т. X. М., 1961, стр. 54).