# Избранная лирика

Алексей Иванович Недогонов

Дыхание ("Пока весну томит истома...")

Двое юношей (Голуби мира летят, летят...")

Утверждение ("А бывает так, что ты в пути...)

"В конце войны черемуха умрет..."

"Я забыл родительский порог..."

Европа ("Еще томятся матери и дети...")

22 июня 1941 года ("Роса еще дремала на лафете...)

Тепло ("Погода не сыра и не простудна"...)

"Говорят, что степень зрелости..."

Весна на старой границе ("В лицо солдату дул низовый...")

Висонтлааташра, капитан! ("Есть такая песенка в Унгарии...")

Бессонница ("Торжественный финал похода...")

Башмаки ("Открыта дорога степная...")

Лилии ("Они такой не знали перемены...")

Осень ("Звезд тишина неизменная...")

Материнские слезы ("Как подули железные ветры Берлина...")

"Я взвешивался в детстве..."

Шуточное послание друзьям ("В тыщу девятьсот восьмидесятом...")

Роса благословения ("Две войны я протопал в пехоте...")

Долг ("Я не помню детской колыбели...").

## Алексей Недогонов. Избранная лирика


## От составителя


Алексей Иванович Недогонов родился 19 октября 1914 года. С детских лет он сам зарабатывал себе на кусок хлеба. Приехав из своего родного города (Шахты Ростовской области) в Москву, будущий поэт работал на заводе, а потом учился в Литературном институте. Первые стихи его были напечатаны в 1932 году. С 1938 года он уже печатался в толстых журналах и центральных газетах ("Звезда", "Знамя", "Новый мир", "Комсомольская правда"). Однако при жизни он так и не смог выпустить ни одной книги стихов (мы, говоря это, не имеем в виду первой части поэмы "Флаг над сельсоветом", выпущенной отдельными изданиями за несколько месяцев до смерти Недогонова сначала в библиотечке журнала "Огонек", затем в Костромском областном книжном издательстве). Большинство его произведений увидело свет или в заводской многотиражке "Вперед", или во фронтовых газетах, а то и совсем не печаталось при жизни. Не по вине самого Недогонова он долго, вплоть до написания "Флага над сельсоветом", "числился по ведомству молодых авторов", хотя давным-давно уже вырос из "детских штанишек" и еще до Великой Отечественной войны был вполне сложившимся поэтом, зрелым мастером стиха. Все это странно, но -- факт!

Жизнь Алексея Недогонова оборвалась 13 марта 1948 года, когда ему не исполнилось еще и 34 лет. Она оборвалась нелепо, трагически, в результате несчастного случая, в самом расцвете творческих сил и возможностей поэта.

Только после смерти Недогонова его стихи были, наконец, изданы. И тут всем стало ясно, какого большого поэта мы потеряли...

Алексей Недогонов писал о себе: "Силы Родины меня питали". Его поэзия -- это поэзия коммуниста и воина, поэзия большой жизненной правды и большого мужества. Ей не суждено увядать, стареть. Пусть же стихи Недогонова идут от сердца к сердцу! Пусть он будет "нашим верным, нашим прочным другом" и останется в нашей памяти "как живой с живыми говоря".


Константин Поздняев


## Дыхание


Пока весну томит истома

летучих звезд,

текучих вод,

пока в прямой громоотвод

летит косая искра грома, --

вставай и на реку иди,

на берегу поставь треножник

и наблюдай весну, художник.

Пускай прошелестят дожди,

пускай гроза по-над землею

пройдет и громом оглушит

закат, что наскоро пришит

к сырому небу, чтобы мглою

покрыться через полчаса,

чтоб видеть свет правобережный,

чтоб новый мир --

промытый, свежий --

в твоем сознанье начался.

Тогда -- писать, но без корысти,

сушь равнодушья заменив

единоборством грозных нив,

полетом сердца,

взора,

кисти!

1935 г.


## Двое юношей


Голуби мира летят, летят

с веточкою тоски.

Где-то в долине упал солдат

замертво на пески.

Ночь африканская. Путь прямой.

Дым с четырех сторон.

Сумерки тропиков. Но домой,

нет, не вернется он.

Голуби мира летят, летят

с холодом и теплом.

Пушки германские заговорят

на языке своем.

Руша преграды, мои враги

в лютых ночах идут,

снова солдатские сапоги

рейнские травы мнут.

Голуби мира летят, летят,

веточку в клюв зажав;

кружатся,

кружатся,

кружатся над

крышами всех держав.

Снова теплятся для разрух

два очага войны.

Но Москва произносит вслух

слово моей страны.

Слыша его, у больных болот

возмужавший в борьбе

негр поднимается и поет

песенку о себе:

"Пусть в селении Суалы

в яростную грозу

враги заключат меня в кандалы --

я их перегрызу!

Примет кости мои земля --

брат мой возьмет ружье;

за океаном, у стен Кремля,

сердце стучит мое".

Снова теплятся для разрух

два очага войны.

Но Москва произносит вслух

слово моей страны.

Оно адресовано миру всему,

и твердость в нем наша вся.

И московский юноша вторит ему,

тихо произнося:

-- Милая Родина! Ты в бою

только мне протруби;

если надо тебе,

мою

голову --

отруби!

Факелом над землей подними,

долго свети, свети,

чтобы открылись перед людьми

светлые все пути.

Разве знают мои враги

вечность таких минут,

враги, чьи солдатские сапоги

рейнские травы мнут?

1939 г.


## Утверждение


А бывает так, что ты в пути

загрустишь.

И места не найти

в этом

набок сбитом захолустье.

На войне попробуй не грусти, --

обретешь ли мужество без грусти?

Это чувство в нас живет давно,

это им рассыпаны щедроты

подвигов.

И верю я -- оно

штурмом брало крепости и доты.

Видел я:

казалось, беззащитный,

но в снегу неуязвим и скор,

по-пластунски полз вперед сапер

к амбразурам с шашкой динамитной.

Ветер пел:

"Пробейся, доползи!"

Снег шуршал:

"Перенеси усталость!"

Дотянулся.

Дот зловещ вблизи --

пять шагов до выступов осталось.

Понял:

этот холм, что недалеч, --

как бы там судьба ни обернулась --

нужно сбить,

придется многим лечь...

И саперу, может быть, взгрустнулось.

К вечеру,

когда была взята

с гулким казематом высота,

мы его нашли среди обломков.

Он лежал в глухом траншейном рву,

мертвой головою --

на Москву,

сердцем отгремевшим --

на потомков.

Значит, память подвигом жива!

В сутолоке фронтовой, военной

эти недопетые слова

стали мне дороже всей вселенной.

И в часы,

когда душа в долгу,

в праздники,

когда поет фанфара,

песенку про гибель кочегара

равнодушно слушать не могу.

Финляндия

1940 г.


* * *


В конце войны черемуха умрет,

осыплет снег на травы

лепестковый,

кавалерист, стреляющий вперед,

ее затопчет конскою подковой.

Пройдут года --

настанет смерти срок,

товарищам печаль сердца изгложет.

Из веточек черемухи венок

кавалеристу в голову положат.

И я б хотел -- совсем не для прикрас, --

чтоб с ним несли шинель,

клинок,

и каску;

и я б хотел, чтоб воин в этот раз

почувствовал

цветов тоску

и ласку.

1940 г.


* * *


Я забыл родительский порог,

тишину, что сказкой донимала.

Мною много пройдено дорог --

счастья мной потеряно немало...

Кроха жизни -- как тут ни борись...

Я прошу ценой любимой песни:

детство невеселое,

воскресни,

отрочество,

дважды повторись!

Чтобы мог сказать я без тревог:

да, во мне иное счастье бродит,

много мною пройдено дорог --

пусть по ним

друзья мои проходят.

Бахмут, госпиталь

1940 г.


## Европа


Еще томятся матери и дети

в напрасном ожидании отцов.

Они не лгут, что света нет на свете,

что мир ужасен -- душен и свинцов.

Гуляет в странах, вырвавшись из плена,

драконом бронированным война.

И вздрагивает слава Карфагена,

когда, пред сталью преклонив колена,

мрут города и гибнут племена.

Солдаты умирают на рассвете

за тыщи верст от крова и семьи.

Томятся дома матери и дети,

гремят в Восточной Африке бои.

И где-то там, под солнцем полуденным,

ад проходя и бредя словом "рай",

худой солдат, в походах изнуренный,

сорвал кольцо

с гранаты невзначай.

Осколочная сила просвистела!..

Идут солдаты Африкой тоски,

Лежит в пустыне взорванное тело.

Его заносят жгучие пески.

И вот сейчас, когда легко солдату

лежать в песках, освистанных свинцом, --

Европа мне напомнила

гранату

со снятым

неожиданно

кольцом!

Канун войны

1941 г.


## 22 июня 1941 года


Роса еще дремала на лафете,

когда под громом дрогнул Измаил:

трубач полка --

у штаба --

на рассвете

в холодный горн тревогу затрубил.

Набата звук,

кинжальный, резкий, плотный,

летел к Одессе,

за Троянов вал,

как будто он не гарнизон пехотный,

а всю Россию к бою поднимал!

1941 г.


## Тепло


Погода

не сыра

и не простудна.

Она, как жизнь,

вошла и в кровь

и в плоть.

Стоял такой мороз,

что было трудно

штыком

буханку хлеба расколоть.

Кто был на фронте,

тот видал не раз,

как следом за трассирующим блеском

в знобящей мгле над мрачным перелеском

летел щегол, от счастья пучеглаз.

Что нужно птице, пуле вслед летящей?

Тепла на миг?

Ей нужен прочный кров.

А мне довольно пары теплых слов,

чтобы согреться в стуже леденящей.

1941 г.


* * *


Говорят, что степень зрелости:

примерять, прикидывать,

чтоб остаться в цельной целости,

чтобы виды видывать.

Я всегда в глаза завидовал

тем, кто мог прикидывать,

но потом в душе прикидывал:

стоит ли завидовать?

Если случаем положено,

то яснее ясности --

жизнь солдат не отгорожена

от беды-опасности.

Сокрушаться, братцы, нечего:

смерть в бою сговорчива, --

люди метой не помечены,

пуля неразборчива.

Пуля-дура скосит каждого --

петого, отпетого...

Говорят -- ни капли страшного,

если все неведомо.

Если свистнет во мгновение,

вспомнишь ли заранее

матушки благословение,

женки заклинание?..

Для солдата степень зрелости:

это жить душой без хворости,

на крутой звериной смелости,

на любой проклятой скорости,

на движении рискованном,

на ночном совином зрении,

на бессмертном, бронированном

танковом ожесточении...

1943 г.


## Весна на старой границе


Александру Лильеру


В лицо солдату дул низовый,

взор промывала темнота,

и горизонт

на бирюзовый

и розовый менял цвета.

Передрассветный час атаки.

Почти у самого плеча

звезда мигала, как во мраке

не догоревшая свеча.

И в сумраке, не огибая

готовой зареветь земли,

метели клином вышибая,

на Каму плыли журавли.

Сейчас рассвет на Каме перист,

лучист и чист реки поток,

в ее низовьях -- щучий нерест,

в лесах -- тетеревиный ток.

Солдат изведал пулевые,

веселым сердцем рисковал,

тоски не знал, а тут впервые,

как девочка, затосковал.

Ему б вослед за журавлями --

но только так, чтобы успеть,

шумя упругими крылами,

к началу боя прилететь...

Возникнуть тут, чтоб отделенье

и не могло подозревать,

что до начала наступленья

солдат сумел одно мгновенье

на милой Каме побывать...

Вдруг -- словно лезвие кинжала:

вдоль задремавшего ствола

мышь полевая пробежала,

потом рукав переползла,

потом... свистка оповещенье.

Потом ударил с двух сторон

уральский бог землетрясенья --

стальных кровей дивизион!

Взглянул солдат вокруг окопа:

в траве земля,

в дыму трава.

Пред гребнем бруствера --

Европа,

за гранью траверса --

Москва!

1944 г.


## Висонтлааташра, капитан!


Есть такая песенка в Унгарии,

пели в дни войны

ее

одну

(с грустью провожают очи карие

капитана-венгра на войну).

Кружится пластинка патефонная --

веры и заклятья талисман,

напевает женщина влюбленная:

"Висонтлааташра [*], капитан!"

Дни и ночи та пластинка кружится --

хриплое эстрадное былье, --

скорбная хозяйка дома

Жужица

каждый вечер слушает ее.

Кончится круженье патефонное --

бой стенных,

полночный

зимний час, --

вновь заводит женщина бессонная

все одну и ту ж.

В который раз!

...От карпатского селенья Клаури --

через Будапешт

на Сомбатель --

над землею этой

в белом трауре

кружится гигантская метель.

Сумасшедшая пластинка кружится;

кажется,

что к Дону сквозь туман

в этот час выходит в черном Жужица:

"Висонтлааташра, капитан!.."

Мы над скорбью женщины не охали,

не вздыхали

лживым холодком,

спусковыми у виска не грохали,

в двери не стучали кулаком.

Мы ей отвечали состраданием,

мы щадили ту слезу в глазах,

что зовется вдовьим заклинанием

на кровавых всех материках.

Венгрия

1945 г.

[*] -- Висонтлааташра -- До свидания (венгерск.).


## Бессонница


Торжественный финал похода,

отбой бессонниц и дорог.

У каждого

четыре года

недосыпаний и тревог.

В своих глазах

в края чужие

несли, как отраженье, мы

огонь сожженных сел России,

пожаров красные дымы.

Полки бессонниц вместе с нами

вошли в Берлин

сквозь Сталинград.

Волжане с красными глазами

под Красным знаменем стоят.

День Победы

1945 г.


## Башмаки


Открыта дорога степная,

к Дунаю подходят полки,

и слышно --

гремит корпусная,

и слышно --

гремят башмаки.

Солдат Украинского фронта

до нервов подошвы протер --

в походе ему

для ремонта

минуту отводит каптер.

И дальше:

Добруджа лесная,

идет в наступленье солдат,

гремит по лесам корпусная,

ботинки о камни гремят.

И входят они во вторую

державу --

вон Шипка видна!

За ними вослед мастерскую

несет в вещмешке старшина.

-- Обужа ведь, братец, твоя-то

избилась.

Смени, старина...

-- Не буду, солдаты-ребята,

в России ковалась она...

И только в Белграде ботинки

снимает пехоты ходок:

короткое время починки --

по клену стучит молоток.

(Кленовые гвозди полезней, --

испытаны морем дождей;

кленовые гвозди железней

граненых германских гвоздей!)

Вновь ладит ефрейтор обмотки,

трофейную "козью" сосет,

читает московские сводки

и -- вдоль Балатона --

вперед!

На Вену пути пробивая,

по Марсу проходят стрелки:

идет

на таран

полковая,

мелькают

в траве

башмаки!

...С распахнутым воротом --

жарко! --

пыльца в седине на висках --

аллеей Шенбруннского парка

ефрейтор идет в башмаках.

Встает изваянием Штраус --

волшебные звуки летят,

железное мужество пауз --

пилотку снимает солдат.

Ах, звуки!

Ни тени, ни веса!

Он бредит в лучах голосов

и "Сказкою Венского леса",

и ласкою Брянских лесов,

и чем-то таким васильковым,

которому

тысячи лет,

которому в веке суровом

ни смерти,

ни имени нет,

в котором стоят,

как живые,

свидетели наших веков,

полотна военной России

и пара его башмаков!

1945 г.


## Лилии


Они такой не знали перемены,

не ведали моторной высоты;

они со мной летели из-под Вены --

воздушные австрийские цветы.

Могло казаться, что они -- из дыма,

что облачко вот этих лепестков

рукою ветра сорвано незримо

в густом саду альпийских облаков.

...Рассвет.

Карпаты.

Ветер глухо воет.

Я вниз смотрю. И в заревóм огне

сквозь трепетный оконный целлулоид

Россия пробивается ко мне.

Сквозной тысячеверстной полевою

лежит она в скрещении дорог...

Перед полуднем над моей Москвою

кружился иностранный лепесток.

Он был в туманной дымке, как баллада.

Его, без напряженья, с высоты

магнитом Ботанического сада

притягивали русские цветы.

...В австрийской вазе с влагою Дуная,

как память о поверженной земле,

стоит, о Венском лесе вспоминая,

букет Победы на моем столе.

Его степные ветры опалили,

на нем

чужих, сухих лучей следы;

сюит и ждет

букет австрийских лилий

прикосновенья утренней звезды.

1945 г.


## Осень


Звезд тишина неизменная.

Сумерек зыбкая просинь.

Первая послевоенная

милая русская осень.

Тихо пришла она -- вкрадчивая,

судя по звукам -- тугая,

песни и дни укорачивая,

свет в куренях зажигая.

В пору такую караичи

к лунным лучам приторочены,

в пору такую, играючи,

пробуют усики заячьи

танковый след вдоль обочины...

Все мне и любо и дорого:

и безразличьем простора

суженное до шороха

сердцебиенье мотора;

и журавлиная ижица,

что под луной воровато

древней дорогою движется

к знойному устью Евфрата;

и неземная, отпетая,

вешняя юность акаций...

Осень относится к этому

с невозмутимой прохладцей.

Кочет горластый неистово

прясла и птичник окликал.

Осень сады перелистывает

после учебных каникул.

Под Ростовом

Осень 1945 г.


## Материнские слезы


Матери моей Федосье Дмитриевне


Как подули железные ветры Берлина,

как вскипели над Русью военные грозы!

Провожала московская женщина сына...

Материнские слезы,

материнские слезы!

Сорок первый -- кровавое знойное лето.

Сорок третий -- атаки в снега и морозы.

Письмецо долгожданное из лазарета...

Материнские слезы,

материнские слезы!..

Сорок пятый -- за Вислу идет расставанье,

землю прусскую русские рвут бомбовозы.

А в России не гаснет огонек ожиданья --

материнские слезы,

материнские слезы!

Пятый снег закружился, завьюжил дорогу

над костями врага у можайской березы.

Сын седой возвратился к родному порогу...

Материнские слезы,

материнские слезы!..

1945 г.


## * * *


Я взвешивался в детстве

на весах,

дивясь, как цилиндрические гири

скользили на размеченном шарнире.

И все.

Но я не знал о чудесах,

не знал, что мне

за мелкую монету

они тогда --

до точности почти --

смогли в своих делениях найти

мой вес --

мое давленье на планету.

1946 г.


## Шуточное послание друзьям


В тыщу девятьсот восьмидесятом

выйдут без некролога газеты.

Я умру простым, как гвоздь, солдатом,

прошагавшим в битвах полпланеты.

Я умру -- вы на слово поверьте --

вашим верным, вашим прочным другом,

со спокойной мыслью, что до смерти

всем врагам воздал я по заслугам.

В том году, как броневик суровый,

ЗИС-107 пройдет по Сивцев Вражку,

буду я лежать, на все готовый,

с крышкой гробовою нараспашку.

И студент последней самой моды

скажет, проходя по переулку:

-- В силу диалектики природы

он ушел из жизни на прогулку.

Я студенту возражать не буду --

мысль сухая, трезвая, благая;

некрасиво бить в гробу посуду,

истиной наук пренебрегая...

Утром в девятьсот восьмидесятый

под синичий писк, под грай вороний

домуправ гражданскою лопатой

намекнет на мир потусторонний.

Вот и стану запахом растений,

звуком, ветром, что цветы колышет...

Полное собранье сочинений

за меня сержант Петров напишет.

Он придет с весомыми словами,

с мозгом гениального мужчины.

Если он находится меж вами,

пусть потерпит до моей кончины.

Констанца

1946 г.


## Роса благословения


Две войны я протопал в пехоте

под началом твоим, Аполлон.

Я изведал атаки в болоте,

и кровавые нары в санроте,

и мучительной музы полон.

Не пришлось мне о пулю споткнуться.

Видно, писано мне на роду

дважды выжить

и дважды вернуться

под свою молодую звезду.

Я, умытый росой спозаранку,

музе гнева не ставлю в вину,

что рубаху надел наизнанку

перед тем, как идти на войну.

1947 г.


## Долг


Я не помню детской колыбели

Кажется:

я просто утром встал

и, накинув бурку из метели,

по большой дороге зашагал.

Как я мог пройти такие дали?

Увеличь стократно все пути!

Где я был?

В газетах не писали.

Где я шел?

По звездам не найти.

Только очень помнится,

что где-то

под Мадридом,

непогодь кляня,

у артиллерийского лафета

встал пушкарь, похожий на меня.

А потом на финском,

в штурмовые

ночи, под раскатами огня

(зимними глазами на Россию)

пал стрелок, похожий на меня.

И еще я помню, помню внятно:

над бессмертьем друга своего

с ротою салютовал трикратно

я,

лицом похожий на него.

Ангелы спасенья не витали

надо мною на Большой войне:

силы Родины меня питали --

талисман возмездия

был при мне.

Где сейчас я?

Не ищи на карте...

Только люди говорят, что я

в Греции,

в Чанду

и в Джокьякарте

в дьявола стреляю из ружья!

Если верить людям в их святую

проповедь,

то на любом ветру

до ста лет, наверно, проживу я,

коль своею смертью не умру.

1948 г.