# Тени ночи

Ада Негри

Перевод Михаила Первухина.

Текст издания: журнал "Пробуждение", 1910, No 4.

## Тени ночи


Рассказ Ады Негри.


Перевод с итальянского М. К. Первухина.


В одном заграничном городе, в ароматной тени дерев сада при большом отеле, в те часы бессонницы, истомы и грез, что призраком пробегают между полуночью и рассветом, -- я услышала от женщины тяжелое признание.

Для каждой искренней исповеди нужно, чтобы пришел психологический момент. Точно так же, как и для признания в любви... Для нее этот момент необходимости высказаться, признаться пришел в эту бессонную ночь. А я, кажется, просто подвернулась: сидела на той же скамейке, рядом с нею.

Может быть, принужденная быть осмотрительною, так долго бывшая рабою и жертвою своей тайны, -- она предпочла открыть свою душу мне, как человеку, язык которого она едва понимала, как человеку, который сегодня встретился, а завтра уйдет навсегда из орбиты ее жизни.

Но, ведь, встречала же она и других? А почему обратилась со своею исповедью именно ко мне, почему именно мне показала сочащуюся кровью рану своей души, -- этого я не знаю, как не знаю, не хочу помнить ни ее имени, ни того, откуда она.

Знаю только, что она была откуда-то с юга, там, где я ее встретила, должна была пробыть еще три, четыре дня, потом -- отправиться в Шварцвальд, в одну из знаменитейших санаторий для больных нервным истощением. С нею никого не было, кроме ее камеристки, и этою камеристкою была миниатюрная японочка, молчаливая, подвижная и деятельная, как ласточка.

В том, что больная привязалась ко мне, было, вне всяких сомнений, проявление ее болезненности.

Больная нервами...

Я до конца жизни не забуду ее фигуру, тонкую, хрупкую, закутанную в широкие складки серой ткани, ее бледное личико, ее неопределенного цвета, скорее всего -- серые глаза, бледное слинявшее золото ее волос, наивными, детскими завитушками нависавших над ушами.

Не забуду бесцветный колорит щек и темные круги и од глазами, и тонкие плечи, и плоскую грудь, и робкую грацию движений, все то, что почему-то напоминало мне старое любовное письмо, написанное чернилами, которые выцвели, выгорели, оставив на пожелтевшей бумаге только след слов, их тень...

Сначала мы болтали о пустяках: о неустойчивости барометра, о новых модах Рэдферна, о последней книге популярного поэта. А потом, -- как это бывает только между женщинами, -- от этих пустяков сразу перескочили к больным вопросам, к проблемам психологии, -- к этому полному тайн и загадок миру, о котором женщина может говорить только с женщиною, потому что тогда дорогу откровенности и признаниям не загораживает стыдливость или кокетство.

Так, в два часа ночи, в тени беседки, приютившейся под навесом листвы, глядя, как на близкой эстраде кружились элегантные танцующие пары в призрачном свете лучей электричества, на все окружавшее налагавших какой-то мертвенный оттенок, -- она рассказала мне, что заставляло ее медленно умирать, что тихо, но верно убивало ее тело.

-- Я, -- сказала она глухим голосом, глядя на меня пугавшими меня, широко раскрытыми глазами, -- я привезла сюда с собою только горничную. А дома, там... Там я оставила детей. Их -- трое. Я кажусь еще молодою? Правда? Ну, а, на самом деле, мне, ведь, под сорок уже... И первые двое из моих детей, -- это почти взрослые люди. Высокие, сильные, широкоплечие, краснолицые: похожи на своего отца, моего мужа. Третий, последний, -- он еще ребенок, -- ему нет семи лет, -- он... Он похож тоже на отца, да. Но не на моего мужа. Он и рожден мною не от мужа, а от... другого. Вам не холодно здесь, в саду? А я сейчас вздрогнула. Может быть, не от холода, а так...

Ну, слушайте! Вы -- женщина, вы знаете, как это случается! Муж -- добр, работает, добывает деньги, и еще деньги, и еще деньги, чтобы тратить их без счета на роскошную домашнюю обстановку, на туалеты и драгоценности жены. Но у него нет времени позаботиться о том, чтобы жена была ему товарищем; он, ведь, должен работать, работать, добывать деньги, деньги. Эти добываемые им деньги -- это пиявка, которая поглощает все его время. Ну, а если что остается, -- какая малость, то, ведь, у него есть клуб, карты... Ну, а, в общем, -- все идет превосходно. Кто имеет право жаловаться? -- спрашиваю я вас. -- Жена... Ну, у жены -- роскошный дом, драгоценности, туалеты, и... И свобода. Та самая свобода, которая, говорят, является самым драгоценным элементом жизни. Ну, вот... Приходит лето. Надо жить на даче. То есть, -- жене и детям, конечно: у мужа столько работы, что он не может, нет, не может покинуть город. Контора, фабрика, биржа...

Жена -- на даче. Одна, с прислугою и детишками, конечно. Но -- одна. Дети по целым дням исчезают из дому с гувернанткою: надо же им побыть на воздухе, на солнце?! А женщина -- одна, одна!

И вот, она делается любовницею первого встречного, который только не очень глуп, не внушает чувства физического отвращения, умеет сказать пару ласковых слов, заговорить о любви, пожалеть. Вы думаете, женщина, отдающаяся этому первому встречному, влюблена в него, любит его? О, нет, конечно! Просто, -- в нем она видит свою юность, которая уходит, уходит, но еще не ушла окончательно. Его голос, его слова она слушает, как голос своей собственной молодости. Ну, -- и ее манит загадка, жажда еще неиспытанной радости. И ее толкает страсть испытать новое, и... и смертная скука, сделавшаяся привычною. Любит его? Нет! В нем она любит -- свою собственную любовь, и только!

Говорившая вся свернулась в клубок, тонкими руками, свитыми в кольцо, обняв свои колена, и сидела, запрокинув голову, лицом к небу, блуждая глазами во мгле, словно ища в ней защиты себе.

После минутного молчания, как-то особенно глухо и жалобно и веско прозвучали слова ее:

-- Ну, и, вот, -- однажды я почувствовала, что я буду матерью. Не от мужа, а от него...

Смолкла. Сидела, не шевелясь. А на стеклянной террасе по-прежнему кружились и носились в вихре модного экзотического танца пары.

Не знаю, почему, но невольно я тоскливо думала:

-- Кончат ли они когда-нибудь танцевать?

Женщины с томными блуждающими взорами, с улыбкою полузабытья на устах, прижавшиеся всем телом к мужчинам, которые обвили стан их, изогнулись над ними, втянули головы в плечи... Словно апаши, переодетые в бальные костюмы, и их рабыни...

-- Да, так, вот... Однажды я почувствовала, что я беременна.

От него. И -- словно молния, на мгновенье освещающая мглу -- мысль: кто же он? Почему я ему отдалась? Господи, что же, о, что же я сделала?! Вторая мысль: да, ведь, я его ненавижу, ненавижу! У меня мой муж, с которым прожито столько лет, мои, наши дети, наш дом!

Я почувствовала, что увидеть его, этого... случайного... нет сил, невыносимо! Я написала ему письмо, которое должно было порвать все! Такое письмо, после которого--все кончено.

Он даже не посмел ответить мне на это письмо, да оно и понятно. Может быть, даже радовался, что все кончается так просто, все попросту обрывается. Ну, -- и он исчез, а я осталась. И, конечно, -- научилась лгать, лгать и лгать. Как лгут женщины. И как же было не лгать?!

Ведь, прежде всего, я не хотела потерять права на моих детей. Потом, -- я не хотела быть вынужденной скитаться по секту, не находя пристанища. Обмануть мужа было не так уж трудно. Но это было очень мучительно: ведь, он, узнав, что я беременна, думая, что я под сердцем ношу его ребенка, -- удвоил свою нежность и свое внимание ко мне. Он так бережно обращался со мною, так ласково говорил, так защищал мое тяжелевшее от беременности тело, и с такою гордостью смотрел на меня!

По целым часам он мечтал о том, какое имя мы дадим нашему будущему ребенку, нашей девочке.

Он, видите, и хотел, и мечтал, что родится не мальчик, а именно девочка. Первые были мальчики. И муж говорил:

-- Довольно мальчиков! Пусть это будет девчурочка!

Но я не хотела, чтобы родилась девочка: девочка вырастет, станет женщиной, и настанет день, когда она будет вынуждена лгать, как... как я.

Но родился, все же, мальчик. Я сама кормила его грудью. Мало-помалу утихла тревога, исчезли опасения быть обличенною. Больше: затихли и укоры совести.

Странно, но это так: мне удалось убедить себя, что ничего и не было, не было того... Дитя, да! Но оно точно такое же, как и прежние. Бывали периоды, когда, представьте, я совершенно позабывала о случившемся. Совершенно вытравляла из памяти его... Но жизнь не забывала, нет! Она, ведь, ничего не забывает!

Мой ребенок подрастал, и скоро он начал смотреть на меня его черными глазами, -- глазами того, кто случайно пришел и взял меня, не любя, и которому я отдавалась, не любя. Ребенок улыбался мне такою знакомою широкою и ласковою улыбкою, говорившею о моем падении. Те черты лица, которые я так хотела вытравить из своей памяти, которые я, действительно, уже почти совсем позабыла, -- они возродились в моем ребенке, обозначаясь все резче и резче!

Взгляд, улыбка, жест, походка -- все это было целиком от того, от настоящего отца, от моего любовника. Ребенок весь был его живым портретом. Даже нет, не портретом, -- его копиею, им самим, покуда в миниатюре.

Я не могу понять, как мой муж не видел этого, как он не прозрел истину! Говорят, -- существует какой-то голос крови... Господи, какая ложь! Напротив, -- мой муж страстно привязался к этому чужому для него по крови ребенку, больше, страстнее, чем к своим собственным детям. Мой муж обожал этого чужого ему ребенка, боготворил его. И мои старшие дети, мои законные дети -- то же самое: ребенок сделался их общим кумиром. Они трое так баловали его, что он скоро понял инстинктом свою власть над ними, и стал предъявлять свои права. Бархатные лапки и острые коготки...

Когда он вырастет, -- эти коготки почувствуют многие женщины, которых он сделает своими рабами при помощи своей лукавой и ласковой улыбки, своих умеющих чаровать взоров...

Кто крадет и ловится, того арестуют, судят, сажают в тюрьму. Ведь, правда же? Ну, вот... А я?

Я украла так много. Я обворовала моего мужа, моих законных детей, наш дом. Для него, для этого случайного ребенка, я украла имя, богатство, положение в обществе. Мало того -- я украла для него любовь моего мужа, любовь моих детей. И мою собственную любовь, конечно!

Конечно, -- когда писались законы, на которых строится общество, над созданием этих законов поработали одни мужчины. Нас, женщин, об этом не спрашивали, делали все по-своему.

У них на это -- свои взгляды, свои соображения. И, может быть, -- они правы. Нам же остается брать жизнь такою, какою ее устроили помимо нашего ведома мужчины. Вот и все.

Во всяком случае, -- я, ведь, мало развита. Я не могу спорить.

Одно для меня ясно: в тех условиях, в которых я живу, -- я -- воровка, и только. Но разве я-то этого хотела? Разве я хотела иметь ребенка?

Моя собеседница последние слова вымолвила так тихо, почти беззвучно, словно вздох вырвался из ее измученной груди и затерялся в пространстве, ее нежная и тонкая рука во мгле отыскала мою руку и судорожно сжала ее. При смутном свете электрических фонарей, сквозь листву проникших в нашу беседку, я видела ее бледное лицо, как лицо призрака, и на этом лице -- широко раскрытые и напоенные тоскою глаза, в которых сосредоточилась вся жизнь этого существа. А на террасе по-прежнему кружились пары и лились волны звуков танца.

-- Много раз, -- снова заговорила женщина, -- много раз я собиралась признаться во всем моему мужу, но не хватало духу... Он так счастлив, он так спокоен, он так верит, так далек от тени сомнения. И он так привязан к ребенку.

Знаете, когда мой муж, усталый, измученный, возвращается домой с фабрики или с биржи, мы, все четверо, мы -- его радость. Мы -- его покой и его отдых. Беда, если мой ребенок не выскочит ему навстречу!

Признаться во всем? Но, ведь, это же означает -- убить его, моего мужа, морально. Мало того -- это означает разрушить всю, да, всю семью. У моего мужа отнять жену, у детей -- мать. И потом... Если бы я его, мужа, не любила!

Но, ведь, я его люблю! Мало того, я его любила всегда! Да, всегда! Даже тогда, когда в минуту для меня самой непонятного самозабвения я отдалась злым чарам того.

Знаете, как бывает в горах? Наплывет туман, -- и словно все умерло вокруг, и ничего не видно. Прогонит этот туман ветер, -- и все ясно, и все так близко...

Что мне было делать?

Я сделала то, что делают все почти женщины, оказавшиеся в подобном моему положении: прибегла к уверткам. Убедила себя, что тысячи и тысячи-тысяч женщин, таких же, как я, живут, не поддаваясь укорам совести. Что каждое живое существо, раз оно появилось на свет, имеет право на жизнь в полном объеме. Что ребенок моего греха -- он, ведь, вырастет, станет на ноги, завоюет себе собственное положение в жизни, оснует когда-нибудь собственную семью где-нибудь далеко, далеко... Он будет носить чужое краденое имя...

Но, ведь, имена -- это не дело матери-природы: это людская выдумка! Средства? О, Господи! Что значат деньги, когда речь идет о жизни?! И так далее, и так далее...

Вот, такова теперь моя жизнь. Мне не нужно лгать: я оделась ложью, вся, с ног до головы! Я лгу не словами -- я лгу уже тем, что я живу, дышу. Теперь доктора взялись за меня: говорят, что у меня нервная болезнь...

Может быть! Я не ем, почти не сплю. Я не могу переносить присутствия моего ребенка, да, и... да и первых двух. Представьте, чего мне хотелось бы? Мне хотелось бы, чтобы мы с мужем могли впредь жить только вдвоем. Я и он. Он и я. Без детей. Не видя их. Ничего не слыша о них. Где-нибудь в поле, в лесу, в скромном деревенском домике, утопающем в зелени, таком тихом, таком спокойном, сонном, и там -- начать новую, совсем новую жизнь. Жизнь любви и искренности.

Врачи как будто идут на помощь: открыли эту "болезнь нервов", предписали мне полный покой, потребовали, чтобы я удалилась от семьи, по крайней мере, на несколько месяцев. Я уехала. Муж, может быть, через некоторое время приедет пожить ко мне и со мною. Сейчас врачи не позволяют, да у него -- дела, нельзя бросить. И вот, я -- одна, тут... Но... Но, как вы думаете, разве возможно, в самом деле, начать жизнь заново?

Она смолкла. И с последним ее словом смолкла музыка на террасе...


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Пробуждение", 1910, No 4, с. 47--48.