# Святки

Василий Иванович Немирович-Данченко

(Из дорожных очерков).

## Святки.


(Изъ дорожныхъ очерковъ В. И. Немировича-Данченко).


Какъ то на святкахъ пришлось мнѣ ѣхать въ Костромскую глушь. Съ вечера поднялась метель -- прямо въ лицо мнѣ и ямщику. Взрываемый вихремъ снѣгъ билъ въ глаза пугливо-храпѣвшимъ конямъ. Я пробовалъ заснуть -- не тутъ то было. То тоскливый свистъ вьюги, то обледѣнѣвшіе комья изъ-подъ копытъ лошадей будили меня. Къ тому же примѣшивалось крайне непріятное ощущеніе. Давно уже направо и налѣво пропали верстовые столбы и мой автомедонъ ѣхалъ цѣлиною, полагаясь на "авось, небось да какъ нибудь". Сани то сплошь въѣзжали въ сугробы рыхлаго снѣга, такъ что онъ покрывалъ и подушки, забирался подъ полость, растаявъ сбѣгалъ за воротникъ мнѣ,-- то лошади выносили насъ на верхушки холмовъ, съ которыхъ вѣтромъ свѣяны были малѣйшія порошинки снѣга. За то тутъ было свое неудобство: насквозь пронизывающій сѣверо-восточный вѣтеръ охватывалъ насъ такимъ морознымъ дыханіемъ полюса, что мы право не знали гдѣ искать спасенія, въ какую щель уйти отъ этой вьюги... Иногда насъ окутывало совершенно тьмою. Я видѣлъ впереди только спину моего ямщика, широкій задъ пристяжныхъ -- и всѣ онѣ точно плавали въ однообразномъ морѣ сѣраго тумана.

Только разъ сквозь тучи ярко засіялъ намъ мѣсяцъ.

На одинъ мигъ словно на густомъ фонѣ выступило и пропало громадное синевато бѣлое пространство, по которому съ какою то захватывающею душу быстротою ходили во всѣхъ направленіяхъ завивающіеся столбы бѣлаго снѣга. Потомъ опять насъ охватила со всѣхъ сторонъ тьма, еще безотраднѣе прежней! Только гдѣ-то въ тучахъ чуть мерещился бѣлѣсоватый слѣдъ луны...

Не стану описывать, какъ мы плутали по этимъ равнинамъ, какъ мы попали въ какой-то лѣсъ, едва выбрались оттуда, какъ вѣтви деревъ осыпали насъ снѣгомъ. Кто помнитъ описаніе мятели у графа Толстаго, тотъ хорошо пойметъ тогдашнія мои впечатлѣнія. Скажу только, что около полуночи уже мнѣ удалось почти ощупью попасть въ какое то село, лежавшее далеко отъ сторонѣ отъ большой дороги, по которой намъ слѣдовало ѣхать.

Здѣсь еще не спали. Изо всѣхъ оконъ лились на улицу желтоватыя тусклыя полосы свѣту. Вмѣстѣ съ визгомъ и воемъ метели слышались обрывки какихъ-то пѣсенъ, относимыхъ вѣтромъ въ сторону. Только что зацѣпишься за какой нибудь мотивъ, и вихрь ужъ унесъ его Богъ знаетъ куда -- въ какую-то даль, гдѣ вмѣстѣ съ плачемъ вьюги встрѣчаетъ онъ дружный вой голоднаго волчьяго стада. Помню только, что при поворотѣ сельской улочки прямо въ меня ударила какая то ругань, и затѣмъ я ясно разслышалъ:

-- Тетка Арина, а тетка?

-- Чиво?..

-- Зажми хво--остъ отъ... Зажми хвоостъ!.. Ишь онъ у тебя закорючкой... Зажми...

-- Ахъ ты! чтобъ тебя чер... Но тутъ опять вмѣшался вѣтеръ и несомнѣнно остроумный отвѣтъ тетки Арины полетѣлъ прямо въ сторону, въ какую-то смутно обрисовывавшуюся во тьмѣ, голую зимнюю рощу.

Наконецъ мнѣ удалось пристать въ избу.

Хозяева еще не спали. Дѣти толпились кучею у оконъ, точно въ этой тьмѣ можно было что нибудь разглядѣть тамъ. Меньшой изъ нихъ такъ впился въ стекло, что когда онъ обернулся ко мнѣ -- на носу у него долго было замѣтно бѣлое съ пятачекъ пятно. Молодица то вбѣгала въ избу, то выбѣгала на крылечко.

-- Посиди, Мариша, что ты нонѣ?

-- Я матушка только на минутую... Тутъ Грунька у Потапыча рядится...

И опять слышится щелкъ дверей, а спустя минуту Мариша вбѣгала назадъ, внося съ собою въ душную атмосферу избы холодную, струю уличнаго воздуха.

Кто-то кряхтѣлъ на печкѣ, да гдѣ-то заливался неугомонный сверчокъ, точно онъ хотѣлъ перекричать эту метель.

Только-что я успѣлъ дождаться самовара, какъ въ избу ввалилась цѣлая партія ряженыхъ. Тутъ были и медвѣди, у которыхъ изъ-подъ вывернутыхъ шерстью вверхъ овчинъ торчали подбитые гвоздями сапоги, кричала и коза, у которой голосъ куда какъ походилъ (по заявленію Машутки, хозяйской дочери) на Грунькинъ.

Дѣти кучей бросились къ матери и заорали благимъ матомъ, пока Машутка не успокоила ихъ прикрывая полой отъ воображаемыхъ чудовищъ. Но и тогда они не рѣшались выйдти къ ползавшему по полу медвѣдю съ сапогами. Старшій съ пугливымъ любопытствомъ выглядывалъ изъ-за руки Машутки. Одинъ только -- и то самый младшій ребенокъ, какой-то пухлый, бѣлесоватый, казавшійся издали блѣднымъ пятномъ, невозмутимо сидѣлъ у печки, поджавъ подъ себя ноги и глядя на чудовище...

Мнѣ понадобилось крикнуть ямщика -- и я вышелъ.

Не смотря на тьму на крылечкѣ, я наткнулся на оригинальную сцену.

Медвѣдь (изъ оставшихся на дворѣ) обнималъ хозяйскую дочку, а та и не думала отбиваться отъ ласкъ страшнаго звѣря.

Машутка было сконфузилась замѣтя меня -- и шмыгнула въ избу.

-- Не говорите маменькѣ! прозвенѣлъ ея серебристый голосъ въ моихъ ушахъ.

Она еще и на другой день краснѣла и потупляла глаза, встрѣчая мой взглядъ.


"Нива", No 52, 1874