# За аттестатом

Петр Михайлович Невежин

## Петр Невежин


## За аттестатом


В доброе старое время большинство недорослей из дворян, не приученные к труду, нигде не окончивши курса, поступали вольноопределяющимися, чтоб, после двухлетней службы и пародии на экзамен, надеть офицерский мундир, теперешние недоучки-неудачники видят спасение в театральных школах и толпами мчатся в эти приюты, где дают "аттестат".

Одним из таких был Вася Тимаев, исключенный из третьего класса реального училища. Его отец, Гаврило Евдокимович, вел когда-то торговлю, но, потерпев неудачу, ликвидировал дела и стал жить на проценты, получаемые с оставшегося капитала. Из трех сыновей Тимаева двое оказались дельными; третий же Вася "не задался". Это был странный субъект. В училище он лентяйничал и был дурного поведения, на службе, куда его определили, также нигде не удержался. Он увлекался спортом, театром, и никакие выговоры отца не могли изменить его натуры; и оставалось одно, приняв во внимание его склонности, отдать в театральную школу. Молодой человек обрадовался такому решению и вместе с отцом отправился в намеченный пункт.

Когда они вошли в прихожую, в соседней большой комнате, где устроена была сцена и расставлены несколько рядов стульев, шла репетиция, которою руководил "известный артист", сидевший в первом ряду; он, не обращая никакого внимания, как играли учащиеся, весело болтал с хорошенькой блондинкой.

-- Можно видеть директора? -- обратился Тимаев к служителю.

-- А вот я сейчас доложу.

Через некоторое время вошел средних лет благовидный шатен, с ласковой улыбкой на лице.

-- Чем могу служить? -- обратился он к пришедшему.

-- Хочу поместить к вам моего сына, -- проговорил Тимаев.

-- Очень приятно. Пожалуйте в кабинет, -- проговорил Ларичкин, указывая рукой на соседнюю дверь.

В комнате, куда они вошли, стоял письменный стол, мягкая мебель и шкаф.

-- Я вам должен сказать, что у нас прием уже окончен, и приемные экзамены производятся торжественно, в присутствии профессоров, под моим председательством, но ввиду вашего опоздания мы произведем испытание упрощенным способом. Но прежде чем приступить к этому, я должен спросить вас, знаете ли вы наши условия и какой ценз вашего сына.

-- Он окончил три класса реального училища.

-- Маловато, но талант моих педагогов-профессоров возмещает этот пробел. Условия же наши двести рублей в год, с платой вперед по полугодиям.

-- Я нахожу это дорого.

-- Помилуйте, как дорого? Нынче студенту трудно заработать что-нибудь, а ваш сын, проучившись у нас три года и получив аттестат, сразу может поступить на сторублевый оклад в месяц, а про дальнейшее и говорить нечего.

Тимаев призадумался и неохотно ответил:

-- Если нельзя дешевле, -- что же... я согласен.

-- Вот и прекрасно, -- проговорил Ларичкин и нажал звонок.

Вошел служитель.

-- Попросите сюда Ивана Ивановича.

Через несколько времени явился невзрачный, бритый господин. К нему обратился Ларичкин.

-- Молодой человек желает поступить к нам. Пожалуйста, проэкзаменуйте его.

Профессор молча подошел к Васе и, упорно посмотрев на него, спросил густым басом:

-- Что вы знаете наизусть?

Новичок сконфузился, но профессор ободрил его.

-- Не смущайтесь. Что знаете, то и говорите, будь это стихотворение или басня.

-- Я знаю "Ворону и Лисицу".

-- Ну, и жарьте ее.

Вася стал читать, как обыкновенно делают это ученики младших классов гимназии, то есть, не соблюдая знаков препинания и извращая смысл читаемого, но ни директор, ни профессор не поставили это ему в вину, и Щеткин объявил:

-- Удовлетворительно. Чтение было не вполне правильно, но в молодом человеке замечается темперамент. При усердии он далеко пойдет.

Экзаменовавшийся был принят, и Гаврило Евдокимович тут же внес сто рублей.

-- Позвольте мне его, теперь же, оставить в школе; он присмотрится к тому, что у нас делается.

Тимаев не прекословил, и вновь принятый ученик отправился знакомиться с товарищами.

Состав преподавателей в школе был таков: дикцией и декламацией занимался Иван Иванович Щеткин, двоюродный брат хозяйки; практический класс упражнений на сцене вел Степан Семенович Зюнин, "опытный актер". Евгений Филиппович Ларичкин, как бывший оперный хорист, ставил голоса и обучал хоровому пению; жена директора, как бывшая балетная корифейка, обучала учеников танцам, пластике и мимике. Таким образом все установленное было по шаблону и проформа была соблюдаема. Преподаватели учили, учащиеся слушали, никто никаких претензий не предъявлял, и в школе царила полная непринужденность; в отношениях между мужчинами и женщинами -- веселье и свобода. Учителя не затрудняли себя какими-либо усилиями, и ученики делали, что хотели.

Тимаев, хотя был и взбалмошным, и неуравновешенным молодым человеком, удивился тем порядкам, какие нашел. Войдя с Ларичкиным в класс Щеткина, Вася увидел профессора, важно сидевшего на стуле и небрежно слушавшего то, что отвечал ему ученик. В классе сидело двое мужчин и шесть женщин. Все были молодые люди.

-- Господин Тимаев, -- обратился к нему профессор, -- прежде чем начать с вами занятия, я должен сделать маленькое вступление. Мое преподавание основано на том, что все ученики должны добиваться всего собственными трудами. Есть учителя, считающие полезным учить с голоса, но я противник этого. Копировать можно учить петь птиц, но не говорить людей. Разумные существа должны всего добиваться сами. Будьте к себе внимательны и вы выучитесь исправлять свои ошибки, а я буду следить за вами.

Вася выслушал сказанное, ничего не понял и подумал:

"Как же я сам буду добиваться чего-то, когда я совершеннейший неуч".

Он стал вслушиваться в чтение учеников, находил его очень дурным и удивлялся, почему не поправляется безобразная речь. Щеткин же ограничивался замечанием:

-- Погромче! Теперь потише. Тут реже, а здесь можно и почаще.

Об интонациях же, выразительности чтения и музыкальности не говорилось ни слова и не делалось никаких поправок. Чтобы рассеять свои сомнения, Вася, после окончания урока, обратился к товарищу, симпатичному молодому человеку Дрожкину.

-- Что, профессор всегда так преподает?

-- А то как же? Всегда.

-- Так тут ничему не научишься.

-- Мы это знаем и не затем пришли сюда.

-- Для чего же?

-- Получить аттестат, без которого с вами ни в бюро, ни антрепренеры не станут разговаривать, и вам трудно будет попасть в труппу.

-- Разве бюро не знает, где и как занимаются?

-- Очень нужно собирать сведения. Там известно, что везде скверно учат. Э, да бросим говорить о пустяках и пойдемте в залу, где идет репетиция. Там вы познакомитесь с ученицами, а это наш магнит. Потом вы поведете мужчин в "Товарищество", угостите всех водочкой, закусочкой и пивцом. Так поступают все новички.

Они вошли в зал, где продолжалась репетиция. Зюнин, мало обращая внимание на то, что делалось на сцене, беседовал с ученицами, лишь изредка выкрикивал:

-- Натуральней, жизни больше, будьте естественней... прибавьте простоты, развязности и смелости. Помните, что сцена это -- жизнь.

Но то, что Вася видел на сцене, была не сама жизнь, а карикатура на нее. Все, что новичок увидел в школе было, для него холодным душем, отгонявшим прежние иллюзии.

После утренних занятий, Тимаев со всеми учащимися перезнакомился, а с учениками отправился в "Товарищество" спрыснуть свое поступление в школу. Молодежь "отчетливо" глотала водку, закусывая пирожками, бутербродами и колбасками, потом пошло в ход пиво. Разговор, конечно, шел о том, что было ближе всего, -- о школе, и все учащиеся сошлись с новичком на ты.

-- Вот теперь, Тимаев, ты наш, и я могу тебе шепнуть кое-что о том, что у нас делается, -- негромко сказал ему Дрожкин. -- У нас, голубчик, процветает всех сортов флирт, это, главным образом, нас тянет сюда, а занятия, -- это так, между прочим. Приударь-ка за нашей недотрогой, Сафаевой.

Вася смутился от слов товарища и скромно заметил:

-- Где уж мне! С виду она такая гордая... едва мне протянула руку.

-- А ты ее усмири, -- заметил один из компании.

-- Я, господа, не затем пришел, я хочу быть актером.

-- Этого ты не получишь; с чем пришел, с тем и уйдешь. Им бы только взять с нас деньги, а нам по сокращенному сроку получить аттестат -- вот мы и квиты.

Компания разошлась. Идя домой, Вася вспоминал то, что он видел и слышал в течение первого дня пребывания в школе, и больно было его душе. Одно смягчало дурное впечатление -- холодная красота молчаливой Сафаевой.

На другой день перед началом занятий он подошел к ней и осторожно проговорил:

-- Вчера, когда я знакомился с вами, мне не удалось даже назвать своей фамилии. Я -- Тимаев.

Девушка кивнула головой и молча протянула руку.

-- Вы, кажется, второй год учитесь?

-- Да, второй, -- ответила Сафаева густым, сочным, высоким контральто.

-- Вы можете быть откровенны? -- наивно обратился к ней Тимаев.

Она улыбнулась и, пристально посмотрев на говорившего, простодушно заметила:

-- Какой вы наивный! Я не сказала с вами нескольких слов, а вы уже требуете от меня откровенности.

-- У вас такое хорошее лицо, что без опасения подходишь к вам, как к старой знакомой, и думаешь: "Этот человек не может сказать неправды".

Сафаева покраснела и мягко проговорила:

-- Довольно. Я не люблю, когда говорят обо мне. Скажите лучше, какой правды вы хотите от меня?

-- Скажите, стоит оставаться в этой школе или нет?

По лицу Сафаевой пробежала горькая улыбка.

-- "Обстоятельства -- это человек", говорят французы. Я не знаю условий вашей жизни, поэтому мне трудно дать вам совет. Я здесь бесплатная ученица и мне неудобно дурно говорить о людях, которые сочувственно отнеслись ко мне, но я не стану лгать, потому что рано или поздно я внесу плату за мое пребывание здесь. Поэтому я считаю своим правом предостеречь вас. Польза от школы одна -- аттестат. Глупо это, но что же поделаешь с людьми, которые верят нелепому документу больше, чем собственному пониманию. Приходится подчиниться и тянуть ужасную школьную лямку. Если вам худо живется, то эту лямку тяните и вы.

-- Да, я буду тянуть ее, но не потому, что мне деваться некуда, а потому, что хочу быть там, где вы. Как вас зовут?

-- Елизавета Михайловна.

-- Так вот я и говорю, Елизавета Михайловна, что останусь, но не буду молчать и потребую, чтобы нас учили, а не обманывали.

-- Мне жаль вас. Вы сумасшедший, а я сразу не заметила этого.

-- Пускай, по-вашему, я сумасшедший, но они узнают меня.

-- Что ж вы сделаете?

Увидите. Но что бы ни случилось, я надеюсь, вы не отвернетесь от меня, как отворачиваетесь от той шушеры, которая окружает вас и у которой на уме одни мерзости.


* * *


Елизавета Михайловна Сафаева, дочь офицера, убитого на войне, помещена была в институт. По окончании курса она поступила в гувернантки, но зависимость и сухое обращение с ней, доходившее до третирования, отбило охоту занимать подобное положение, и она решила, чтобы получить самостоятельность, поступить на сцену.

Тимаев, неожиданно приблизившись к ней, более и более увлекался товаркой. Они сделались неразлучными, чем вызывали неблаговидные толки, но скоро товарищи усмотрели, что Сафаева, по-прежнему, остается неприступной скалой. Только Зюнин, которому ученица очень нравилась, думал иначе и стал не только игнорировать ее, но и намекать на ее бездарность. Такая несправедливость раздражала Тимаева, вызывала в нем злобу и желание отомстить, как профессорам, так и директору. Об этом он сообщил Лизе.

-- Я бесплатная. На меня можно нападать, а я не могу отвечать на выходки нахалов.

-- Они узнают меня... Я проучу их, а затем будь что будет. По крайней мере, все увидят, что нельзя безнаказанно оскорблять девушку только потому, что она попала в эту подлую школу.

На одной из репетиций, на которой, за недостатком учеников старшего курса, участвовали и из других, Тимаеву поручена была маленькая роль. Вася, как неопытный исполнитель, говорил невнятно, тихо и торопясь. Зюнин, не любивший Тимаева и усмотрев в нем соперника, напустился на него и стал иронизировать:

-- Вы бы еще потише говорили, а то вы, пожалуй, оглушите нас. Да выбросьте кашу изо рта, она хороша за обедом, а не на сцене.

Учащиеся громко засмеялись. Вася нахмурился, но смолчал. Зюнин не унимался и продолжал насмешки.

-- Вы часто становитесь профилью. Конечно, это идет к вам и может привлекать барышень, но здесь не место рисоваться.

Ларичкин и Щеткин, бывшие тут, ехидно улыбались, а ученики хихикали. Это взорвало юношу, и он дерзко обратился к профессору.

-- Если я не умею стоять, так вы сначала научите меня, а потом требуйте; я для этого пришел сюда и плачу деньги. Чего ж вы сидите тут, как безмолвный свидетель.

Зюнин приподнялся с места и резко остановил ученика:

-- Это дерзость, вы забываетесь.

Задетый за живое и чувствуя на себе одобряющий взгляд Сафаевой, Вася не унимался:

-- Вы сами вызвали меня на дерзость. Вам угодно было сделать из меня шута, над которым потешались бы директор и учащиеся, так это вам не удастся.

-- Перестаньте, Тимаев, -- остановил его Ларичкин. -- Вы не смеете так отвечать профессору.

-- Хорош профессор! Был выходным актером, сам ничего не знает и не умеет, а пришел учить нас. Что мы слышим от него? "Тише, громче, реже, чаще!", эко указание! их может делать любой швейцар. Для какого ж черта нам здесь какой-то господин Зюнин.

Такой подрыв учительского престижа не мог быть терпим, и директор громко заявил:

-- После сказанного вами, вы не можете оставаться в моей школе.

-- И не останусь. Возвратите мне деньги.

-- Прошу вас выйти -- вон, -- кричал директор. -- О деньгах здесь не место говорить.

-- Еще бы! Об этом надо молчать, но от меня дешево не отделаетесь. Другие к вам приходят, чтоб получить аттестат, а мне он годится разве только для того, чтобы завернуть селедку.

-- Швейцар! -- кричал Ларичкин. -- Вывести этого нахала.

-- Меня не надо выводить, и сам уйду. Извольте выдать деньги, а то я затею такой скандал, что выведу вашу школу на чистую воду.

Сказав это, Тимаев обратился к ученикам:

-- Прощайте, одураченные товарищи.

-- Вон! Вон! -- шипел Ларичкин. -- Тащи его.

Вася захохотал и, не торопясь, пошел в прихожую.


* * *


Через несколько дней, после ухода от Ларичкина, Тимаев дождался Сафаеву, когда она шла в школу. Увидя Васю, Лиза нежно посмотрела на него, пожала ему руку и с укором проговорила:

-- Я недовольна вами. Конечно, вы поступили благородно, но мы теперь не видимся, а это для меня большое лишение.

-- А мне-то? Мне во сто раз тяжелее, чем вам, но -- зарвался! У меня такой характер. Я ничего не умею делать благоразумно. Вот и вы... Затащил я вас в свое сердце и никак не могу удалить оттуда. Потому что очень уж горячо полюбил вас.

-- И я люблю вас.

Тимаев взял Сафаеву под руку и проговорил:

-- Как? И вы?.. И вы?.. Ну, -- уж если школа Ларичкина выдала хороший аттестат, то только мне! С таким аттестатом никто не пропадет!

Лиза улыбнулась и со слезами на глазах смотрела на своего будущего мужа.


----------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Пробуждение" No 13, 1912 г.

Исходник здесь: "Фонарь". Иллюстрированный художественно-литературный журнал.