# Спустя двадцать лет

Генри О

After Twenty Years.

Перевод Зиновия Львовского (1925).

## О. Генри. Спустя двадцать лет


Постовой полисмен с торжественным видом поднимался вверх по улице. Эта величественность в движениях была у него привычной, а не показной, потому что вокруг было слишком мало зрителей. Было около десяти часов вечера, но холодные порывы ветра, пахнувшего дождем, совершенно обезлюдили улицы.

Пробуя на ходу все двери, удивительно ловко и искусно размахивая своей палочкой, бросая бдительный взор направо и налево по мирной улице, полисмен, высокий, статный, слегка покачиваясь на ходу, представлял красивый образец стража общественного покоя и тишины. Обитатели его участка всегда рано заканчивали свои дела и так же рано ложились спать. Лишь кое-где можно было заметить огни в табачной лавке или же в баре, который работал всю ночь. Но большинство дверей принадлежало солидным торговым предприятиям, которые уже давно закрылись.

Дойдя до середины какого-то квартала, полисмен вдруг замедлил шаг. В дверях затененного магазина с железным товаром стоял мужчина с незажженной сигарой во рту. Когда полисмен подошел к незнакомцу, тот быстро заговорил:

-- Все, полисмен, обстоит совершенно благополучно! (Его голос звучал успокоительно.) Я жду здесь моего друга. Мы должны встретиться здесь, согласно условию, которое мы заключили ровно двадцать лет назад. Вам, вероятно, несколько смешно слышать это, верно? Ладно, если вам угодно выслушать меня, так я могу все рассказать вам, и тогда вы убедитесь, что я ничего страшного собой не представляю. Много лет назад тут, на месте этой лавки, стоял ресторан, -- "Ресторан Большого Джо".

-- Ровно пять лет тому назад, -- сказал полисмен, -- этот ресторан был снесен с лица земли.

Человек в дверях чиркнул спичкой и зажег сигару. При свете показалось бледное, почти квадратное лицо с проницательными глазами и небольшим белым рубцом близ правой брови. В его кашне торчал крупный бриллиант, как-то странно посаженный.

-- Ровно двадцать лет тому назад, вечером, -- произнес незнакомец, -- я обедал в "Большом Джо" вместе с Джимми Уэлсом, моим лучшим другом и самым преданным товарищем на свете. Мы с ним, точно два брата, росли и выросли в Нью-Йорке. Мне было восемнадцать, а Джимми -- двадцать лет. На следующее утро я должен был уехать на Запад, где решил составить свое богатство. Джимми ни в коем случае нельзя было вытащить из Нью-Йорка, так как он всегда считал, что этот город -- единственное приличное место на свете. Ну, так вот. Мы условились с ним, что должны тут встретиться ровно через двадцать лет, день в день, час в час. Встреча должна была состояться независимо от нашего положения и расстояния отсюда. Мы полагали, что за двадцать лет мы уж выкуем свое счастье и добьемся богатства, -- как бы ни сложились дела!

-- Это очень интересно! -- сказал полисмен. -- Хотя я сказал бы, что это несколько большой промежуток времени между встречами. Ну и что же: неужели вы ничего с тех пор не слышали о вашем друге?

-- Нет, почему же! Мы еще некоторое время после разлуки переписывались. Но через год-два мы совершенно потеряли друг друга из виду. Видите ли, дорогой мой, Запад -- местечко довольно большое, и бегал я по этому местечку много и весело, -- не до друга мне было! Но я знал, что если только Джимми жив, то он обязательно придет на свидание, потому что, повторяю, более верного и крепкого товарища, чем он, на свете не было, да и не будет никогда! Он не мог забыть это! Я приехал сюда за тысячу миль и хорошо сделал, если только и старый товарищ мой явится на свидание.

С этими словами он вынул из кармана красивые часы, на крышке которых засверкали многочисленные маленькие бриллиантики.

-- Без трех минут десять! -- объявил он. -- Ровно в десять часов мы тогда расстались у дверей ресторана.

-- Ну как, вы хорошо преуспели на Западе? -- осведомился полисмен.

-- Я думаю! Я уверен, что Джимми и вполовину не преуспел так! Дело в том, что он всегда был немного копуша, но все-таки славный парень! Для того, чтобы добиться моего нынешнего состояния и положения, мне пришлось выдержать борьбу с величайшего ума людьми. По-моему, человек в Нью-Йорке обрастает, и только Запад может по-настоящему побрить его!

Полисмен повертел своей палочкой и сделал шаг-два вперед.

-- Ну-с, теперь я пойду. Надеюсь, что ваш товарищ придет как раз вовремя. Вы требуете от него полнейшей аккуратности?

-- Нет, не совсем! -- ответил другой. -- Во всяком случае, полчаса я подожду его. Если Джимми жив и обретается где-нибудь на земле, он будет здесь к этому времени. Всего лучшего, полисмен!

-- Спокойной ночи, сэр, -- сказал полисмен, пойдя дальше и по-прежнему пробуя все двери на своем пути.

С неба падал теперь холодный, мелкий, противный дождик, и легкие дуновения ветра сменились уже могучими порывами. Несколько запоздавших пешеходов торопились с мрачными молчаливым видом, высоко подняв воротники пальто и глубоко засунув руки в карманы.

А человек в дверях лавки с железным товаром, человек, прибывший за тысячу миль только потому, что когда-то заключил почти абсурдное условие с другом юности, курил сигару и терпеливо ждал.

Так, в ожидании, прошло около двадцати минут, и вдруг с противоположного тротуара отделился высокий человек, с воротником пальто, поднятым чуть ли не до самых ушей. Он подошел прямо к поджидавшему человеку.

-- Это ты, Боб? -- спросил он неуверенным голосом.

-- А это ты, Джимми Уэлс? -- спросил в свою очередь человек в дверях.

-- Господи боже мой, да, конечно я! -- воскликнул новоприбывший, схватив его за обе руки. -- Ну да, это Боб! Я так и знал, что раз ты жив, я непременно найду тебя здесь! Да, да, да, двадцать лет конечно, очень большой срок! А знаешь, Боб, старого ресторана уже нет больше, не существует! А мне бы так хотелось, чтобы он продержался до этого часа и чтобы мы могли еще раз пообедать в нем. Ну, дружище, как же обошелся с тобой Запад? Говори!

-- Да что ж, очень хорошо обошелся! Он дал мне все то, что я требовал от него. А ты, Джимми, здорово изменился! Я никак не мог бы допустить, что ты вдруг станешь выше на два-три дюйма! Странно!

-- Это верно! Я действительно еще вырос, после того как мне минуло двадцать лет!

-- Хорошо жил и живешь в Нью-Йорке, Джимми?

-- Да так, средне! Я занимаю теперь некоторое положение в одном из муниципальных учреждений. Идем, Боб! Я знаю одно местечко, где мы сможем посидеть и потолковать о старых делах-делишках. Идем!

И оба рука об руку пошли вверх по улице. Человек с Запада, любивший, благодаря своим большим успехам в жизни, очень много говорить о себе, начал теперь излагать историю своей карьеры. Другой, почти с головой ушедший в свое пальто, слушал его с большим интересом.

На углу находился аптекарский магазин, весь залитый электрическим светом. Когда мужчины вошли в круг его сияния, каждый из них быстро и одновременно повернулся, с тем чтобы посмотреть на лицо другого.

Человек с Запада вдруг остановился и выпустил руку соседа.


-- Но вы вовсе не Джимми Уэлс! -- воскликнул он. -- Правда, двадцать лет -- большой срок, но все же не настолько большой, чтобы превратить римский нос в пуговицу!

-- Иногда случается и так, что хороший человек превращается в дурного! -- ответил высокий человек. -- Послушайте, Шелковый Боб, вы уже в продолжение десяти минут находитесь под арестом. Чикаго подумал, что вы как-нибудь попадете в наши края, и поэтому телеграфировал нам о том, что хочет перекинуться с вами парой слов. Вы пойдете спокойно за мной, не так ли? Это будет всего благоразумнее. Но до того, как мы пойдем в главную квартиру, я должен передать вам записку, которую меня просили вручить вам. Вы можете прочесть ее у этого окна. Это от постового полисмена Уэлса.

Человек с Запада развернул поданный ему клочок бумаги. Его рука, крепкая и уверенная в начале чтения, немного дрожала к тому времени, как он кончил читать.

Записка была коротенькая и содержала следующее:


Боб!


Я был на назначенном месте вовремя. Когда ты зажег спичку, чтобы закурить сигару, я увидел человека, которого требует Чикаго. По некоторым причинам я лично не хотел арестовывать тебя и поручил это неприятное дело другому агенту в штатском платье.


Джимми.