# Двенадцатый час

Николай Огнёв

## Николай Огнёв. Двенадцатый час


## Глава первая. 1


Живут они в маленьком домике на окраине год, два,-- а может, и больше; бог его знает, сколько времени их житью.

В домике две комнаты; в одной сидит на кровати Юха, и на стене висят старинные и хриплые часы; а в другой -- сестра Вера чистит картофель, варит бульоны, вообще, -- шлындает по хозяйству. Есть при домике палисадник; в нем Вера рубит дрова и за огородом ухаживает. Если бы Юха мог ходит и бегать так же, как и Вера, стал бы он заниматься такой чепухой.

Но дело в том, что Юха все время сидит на кровати и рассматривает свои наследственно-кривые ноги; их кривизна заметна даже под толстым, ватным одеялом. Собственно говоря, эти кривые ноги могли бы ходить, если бы не мешала искривленная сухоткой, тоже наследственной, спина. И вот, выгнув тощую спину, Юха сидит и думает о разных вопросах. Время от времени он откидывается на подушки, делает жалкое, растерянное, больное лицо и кричит:

-- Верка! Верк?

Тогда Вера бросает работу и бежит в Юхину комнату.

-- Что, братик? -- спрашивает она ласково. -- Что, Ефимчик? Что?

-- Ты чего делаешь? -- лениво тянет Юха.

-- Дрова рубила. А сейчас буду хлебы ставить.

-- Верк! А отчего это так бывает: любят-любят друг друга, а потом расходятся?

-- Н-не знаю. Разнравливаются друг другу, что ли?

-- Ног, это не оттого, -- медленно и гнусаво утверждает Юха. -- А это оттого, что все люди -- паршивые собаки, злые псы. Вот.

-- И я, Ефимчик? -- жалобно опрашивает Вера.

-- О тебе речь не идет, -- важно отвечает Юха. -- Ты протоплазма.

-- Ну, придумал, -- надувает губы Вера.-- Какая я протоплазма? Я такой же человек, как и та.

-- Ан, протоплазма, -- неумолимо тянет Юха.

-- А ты откуда знаешь? -- обиженно говорит Вера; отругала бы Юшку как следует, да нельзя его раздражать: сердце лопнет.

-- Думаю, -- важничает Юха. -- Сижу и думаю...

Вот и живут они вдвоем: Вера в одной комнате, а Юха -- в другой. С Верой живут кастрюли, тарелки, картофель и дрова, а с Юхой -- старинные, хитрые часы и еще тайные существа, о которых знает только Юха.

Раньше и Вера спала под часами, но теперь Юха вырос и распорядился Вере спать на кухне: девушка.


## 2


Раньше было не так.

Юха был маленький, и его огромная голова не качалась на тонкой шее взад и вперед, как сейчас, а лежала на коленях у матери. Мать шила и пела песни, и всем было весело. Был и отец, -- большой бородатый и милый; он учил Юху играть в шахматы, и Юха помнит ходы, названия фигур и прочее; только теперь не с кем стало играть, вот что. Отец был дорог и близок Юхе, дороже и ближе, чем все, потому, что тем же страдал, чем Юха: спиной. Юха помнит, гак темное, смутное, большое отцово тело билось на кровати во время припадков; Юхе было страшно и больно за отца -- ух, как больно; Юха плакал, молился и плакал, уткнув голову в подушку; успокаивался, когда засыпал.

Юхе нельзя было ходить, но тогда ему ходить не хотелось; к нему в кровать и без того являлись игрушки, картинки и всякие сладости.

Потом и отец н мать исчезли из Юхиной жизни, как дым. Сначала Юха тосковал и надрывался слезами, звал отца обратно, но мало-помалу успокоился. В его жизни осталась только девочка Вера, и эта девочка долго заменяла Юхо всякое миросозерцание.

С тех пор Юха прочел много книг, -- половина комнаты с часами была завалена ими, -- прочел и вырос.

Прямо перед юхиной кроватью -- единственное в комнате окно; в это окно видно, как бегут по небу облака разных цветов и размеров. Раньше -- может бить, целый год подряд, -- IOxа занимался тем, что рисовал на этих облаках предполагаемую, заоконную жизнь. По небу бежали люди в латах и кольчугах, настигали друг друга, сталкивались, рубились -- и Юха слышал звон мечей о кольчуги.

Паслись стада. Мелкие и легкие серебристые барашки резвились на голубой траве, за ними скакали лошади, неслись олени, шли оборванные свободолюбивые пастухи; и Юха ясно разбирал звуки пастушьего рога.

Но чаще всего рисовалась на облаках любовь, во всех ее стадиях и проявлениях. Кавалеры падали перед дамами на колени, целовали маленькие руки, а дальше становились все смелей и настойчивей. Очарованный, смотрел на них Юха, а сердце его билось и дрожало мелкой, быстрой, неустанной дрожью. Но, когда дамы позволяли кавалерам обнимать и целовать себя, -- холодный ужас проникал в Юхино сердце; Юха закрывал глаза, стискивал зубы, кусал язык, а иногда даже бился безволосой головой о железное возглавие кровати; но видения не уходили.

И, в конце концов, Юха напряг всю свою волю и запретил им приходить. Призраки иногда показываются и теперь, но он их прогоняет едкими насмешками и откровенным, гнусавым смехом. А если это не помогает, Юха кричит:

-- Прротоплазма!

И в дверях показывается покорная Вера, оправляет подушки и простыни, говорит ласковые слова, поит чаем с вареньем и проводит рукой по громадной безволосой юхиной голове.

Юха успокаивается, забывает о соблазнительных призраках, не глядит в окно, гонит Веру обратно и обращается к старинным, хитрым часам, в которых скрыты четыре времени суток; но никогда не забывает подумать о том, что Вера совсем не знает и не будет знать, зачем он ее позвал.


## 3


...Часы -- как люди; у каждого -- свой характер, своя жизнь, отдельная от других и с другими почти не связанная; своя тишина, нерушимая другими; и как люди разделены стенками-оболочками, так и часы -- медленным, мерным боем.

Шестой час вечерний -- противник шестому часу утреннему; шестой час вечерний знаменует утомление, довольство, призыв к покою и сну; а утренний -- беспокойный, -- неизвестно, что знаменует: то ли веселое и яркое солнце, то ли долгий и по-осеннему утомительный дождь. А кто, кроме Юхи, знает, как по-кошачьи подкрадывается к дню четвертый час утра? Странный, серый, косоглазый ползет он рожей прямо в окно и длинными щупальцами своими щекочет горло...

Поэтому сутки в юхиной комнате, как у людей -- год, -- разделены на четыре времени; только у суток времена перепутаны, не так расставлены, как у года, а наоборот. После полуночи рождается зима: все мертво, покрыто черным снегом, словно с погоста привезенным; укутано мрачным и молчаливым инеем и даже неизвестно, чем укутано, потому что крутом -- черно, ничего не увидишь; хоть волшебные очки надень на нос. Утренние сумерки, это -- осень, долгая и утомительная полутьма, серая, как паутина в углу под образами; и уж всегда серая, хоть бы тебе само солнце брызгало лучами с востока: все равно, в юхиной комнате окно на закат выходит.

После осени наступает лето: ровный и зрелый день, с ровными и зрелыми, как колосья, часами. Тянется лето, томит: известно, что кончится, -- ну, и кончалось бы скорей, скорей бы наступало самое таинственное из юхиных времен, -- вечер, весна... Тогда Юха, жалкий, сухоточный карлик, делается великаном, властелином и над часами, и над временем. Тогда наступает двенадцатый час вечера, в углу появляется отец этого часа, -- седой и строгий старик. Великий пост. Юха становится мудрецом и беседует с Великим постом, как равный, о великих и тайных делах, о мелких и жалких людишках, о сестре Bepe и о том, как сделать Юху счастливым навсегда, а не только на один короткий несчастный час.


## Глава вторая. 1.


Ветеринарный фельдшер Владимир Евграфыч был человек дикий, нелюдимый, своевольный, но искренний. Поэтому, когда он, возвращаясь из лесу, в палисаднике пригородного домика увидел девушку с распущенными волосами, то влюбился сразу, бесповоротно и искренне.

Сердце его забилось очень сильно, он даже остановился и сказал:

-- Русалка, как есть.

Девушка рубила дрова. Ловко и споро вскидывая колун, она опускала его так легко и красиво, что сразу был виден долголетний навык. А в повадке ее оказывался человек свободный, не подневольный; никак не прислуга. Нарубив охапку, девушка собрала ее в помочь и подняла было на спину, но заметила в это время фельдшера, растерялась, рассыпала дрова, покраснела и закрыла лицо руками.

Фельдшер тоже растерялся, однако не струсил, приподнял зачем-то фуражку и дрожащим голосом

-- Виноват. А как тут пройти на Подгорную?

Девушка отняла руки от лица, глянула ему в глаза и вдруг участливо спросила:

-- Напугались чем в лесу?

Фельдшер сообразил, что вид у него растерянный и несуразный, и тотчас же неловко соврал:

-- Лисица, знаете... из-за куста...

Девушка засмеялась сначала тихо и конфузливо, потом все громче и громче и вдруг расхохоталась во всю, глядя ему в лицо прямо и откровенно, как бы предлагая ему разделить ее смех.

Фельдшер обозлился на себя и на нее, хотел что-то сказать, да не вышло; -- и зашагал в город, горя со стыда и злости. Пришел он в себя только пройдя две улицы, у собора. Здесь Владимир Евграфыч остановился, вытер лицо платком и сказал:

-- Н-да-с.


## 2


Ветеринарный фельдшер был человек в городе новый и чужой; впрочем, Владимиру Евграфычу казалось, что он и везде чужой. Жил он, как птица, и умереть собирался тоже, как птица, "зимой, где-нибудь па ветке". Говорили в городе, что его откуда-то выслали, за какие-то "новые дела". Новых дел, однако, за ним никаких не числилось, а были вое старые, -- безобразие, непорядок везде, а по своей искренности Владимир Евграфыч умолчать об этом не мог; а за это и шатался из города в город, из уезда в уезд, чуть не по этапу.

-- Ну его, черт его возьми, -- говорили про него ветеринарные врачи. -- Сам -- архаровец, а туда же, порядки наводит. Ска-тина.

Попав в городишко, о котором идет речь, Владимир Евграфыч собрался было уезжать и сам: уж очень мерзко и серо ему показалось. Но встреча с девушкой, похожей на русалку, его задержала.

-- Как же так? -- думал фельдшер. -- Сама дрова рубит? Значит: все сама? Да бывает ли так? Что-то необыкновенное. И умная, по-видимому! И чёррт меня дернул свалять дурака с этой лисицей! Нужно было вежливо и любезно представиться, расспросить о доме, квасу какого попросить, что ли... Эх, Володя, Володя! Засела в тебе бурса проклятая по самое горло. Свинья ты, а не человек!.. А что, если пойти туда опять, будто в лес? А около ее домика сесть на землю, будто ногу натер и мази попросить? Сапог снимать придется, чёррт...

И фельдшер проклинал себя, свои сапоги и все устройство земное, которое не позволяет просто притчи к девушке и оказать:

-- Вы мне нравитесь. Позвольте на вас жениться.


## 3


Над городом, лесом и полями, в благоуханном воздухе плавала весна, куда-то звала, что-то обещала и зажигала сердца несбыточными, но яркими мечтами. Поэтому все вышло гораздо проще, чем думал и рассчитывал Владимир Евграфыч.

Ранним весенним утром сумел он побороть свою робость и отправился в лес; правда, шел он обходными путями, через речку, дал верст пять крюку, но пришел в тот именно лес, из которого был отчетливо виден маленький дом с палисадом. Обхватив руками здоровенный клен, фельдшер прижался к стволу и жадно ловил глазами всякое проявление жизни около домика. А проявления были такие: из переулка вышел мужик, с коромыслом на плече, остановился, бросил коромысло и стал чесать в затылке. Сзади мужика показалась баба и, взмахнув несколько раз руками, дала ему по уху.

-- Безобразие, непорядок, -- тоскливо думал Владимир Евграфыч, тщетно отмахиваясь от дум, завладевших им в последнее время. -- Чего только полиция смотрит? И нашли место, где скандалить, -- у самого домика. А ну, как она выглянет, да драку ихнюю увидит? Никакой эстетики, черти, не понимают! Взять бы их обоих, да...

Но тут поток мыслей Владимира Евграфыча был неожиданно прерван: откуда-то сзади на него посыпались сухие листья, куски коры и всякая лесная лежалая дрянь; при чем та дрянь, которая была помельче, попала ему в глаза и он, ругаясь, стал проиграть их; в ответ на его руготню раздался знакомый серебристый смех и, прочистив, наконец, глаза, фельдшер увидел пред собой свою русалку.

-- От...куда? -- выговорил он чужим басом.

-- Из лесу, -- ответила девушка, все еще хохоча и отряхивая платье. -- Я из лесу шла, а вы стоите, как чурбан деревянный. Я вам глаза и засыпала.

-- А зачем... из лесу? -- ляпнул фельдшер.

-- У меня там птичка знакомая в гнезде. Больная она. Такая прелесть, восторг один! Ей-богу! И птенчики у нее есть.

-- Ну, и что?

-- Что, что! Вот беспонятный! Больная она, птичка-то!.. Кто ж ее кормить-то будет? Ну? Догадались?

-- А как вас звать?

-- Вера. Я вон в том доме живу.

-- Я знаю, -- брякнул фельдшер, но спохватился и, чтобы исправить дело, добавил, -- а мази у вас нет?

-- А вы думаете, я вас не узнала? -- поймала его девушка. -- Какой еще мази?

-- Ногу натер, -- покраснел фельдшер.

-- Вот беспомощный-то! Нет у меня мази! И так дойдете. Ну, прощайте, -- мне некогда. Только -- слышите?-- уговор. Коли хотите еще повидаться, так приходите завтра, опять в это время, сюда. А туда, домой ко мне, и думать не смейте! Слышите? Ну, то-то! Чур, уговор держать.

-- Какая она! -- размышлял фельдшер, глядя вслед убегавшей Вере. -- И зачем я, болван неотесанный, про ногу ляпнул?


## Глава третья. 1


Сердце Юхи билось короткими, неровными ударами; весь изогнувшись, припал он к щели в деревянной стене и смотрел: в соседней комнате одевалась Вера. Потягиваясь от утренней истомы, девушка натянула чулки и перехватила их ниже колен красными подвязками; встала, потянулась и, не спеша, взяла со стола юбку, стала расправлять ее; подошла к окну, откинула матерчатую занавеску; и тотчас же ее круглые колена стали еще круглее и четче; накинула юбку и хлопотливо завязала ее сзади; завязывала долго, закинув руки назад, отчего грудь стала больше и отчетливее; потом надела черную кофточку -- стала обыкновенной Верой.

Юха откинулся на подушку и стал рассматривать потолок; мысль не работала совсем, и Юха знал, что будет клясть и истязать себя за эти мгновения; но уж так вышло -- решился против воли, против себя, казалось, что никто ничего не узнает, все останется тайной, такой же, как часы и страшный старик в углу; но вот они-то -- знал Юха -- узнают, и тогда уже пощады не будет; нет, не будет; все было позволено Юхе, только не это. Что же это? А вот, -- все поганое, низкое, общечеловеческое, чувственное, гадкое, свиное. Юха знал, что они узнают, но не искал себе оправданий: будь что будет!

Юха взглянул на часы; круглые и страшные, глядели они широкой рожей прямо ему в глаза; все было уже известно, -- Юха понял.

-- Проснулся, Ефимчик? -- спросила Вера из-за стены.

Юха вздрогнул и промолчал.

-- Не проснулся еще? -- повторила Вера.

Юха молчал.


## 2


...Ударило одиннадцать часов, и по комнате поплыл серый туман. Поплыл, лег покрывалом на углы и степы, и Юха понял, что в комнате кроме него кто-то есть. Отчаянно закрыл глаза Юха, не поддаваясь; но уже властно и грозно схватил сухими пальцами кто-то за горло.

-- Не могу же, не могу, -- зашептал Юха, царапая себе ноги -- и открыл глаза: под часами, в саване сидел старик, и недвижно глядел прямо на Юху.

-- Это не я, ведь, не я, пойми, -- страстно сказал Юха, глядя под часы. -- Пакость здесь какая-то живет, кроме меня. Я такой же, как был.

-- Молчи и повинуйся, -- сказали под часами.

Юха бессильно откинулся на подушки и замолчал. Сладкая дремота вползла в его душу, заволокла сознание; стало прохладно, хорошо...

-- Летим, -- сказали из угла.

И Юха плавно поднялся над постелью, потом над крышей и деревьями.

-- Так вот оно как, -- подумал Юха, замирая от сладкой истомы и плывя в ласковых фиолетовых волнах. -- Никто не может, кроме меня! Это мое, моя власть...

-- Все твое, -- твердили ему. -- Только будь нашим, надземным. Не поддавайся тем. С ними погибнешь. С ними ты карлик, с нами -- великан.

-- Смотри! -- завели нежные голоса.

Юха открыл глаза: пролетали над серебряной рекой, навстречу плыл голубой лес, дымилась заря. А над зарей распростер крылья тонко золоченый, еле вкрапленный в прозрачность, крест.

-- А вот то, что от них, -- пропели голоса.

Юха глянул вниз и испугался: низом, крутясь и извиваясь, ползла зеленая гадость-змея; в каждом извиве ее было сладострастие и то земное, свиное, от чего уже отрекся Юха.

-- Довольно, -- шепнул Юха. -- Довольно...

И камнем полетел вниз; летел вниз головой, знал, что ударится, сердце оборвалось, стало пусто в груди и в голове -- и все пропало.


## 3


Быстро и ловко хлопотала Вера над бесчувственным Юхой. Это ей было не впервой; еще ребенком научилась она у матери ставить компрессы и делать массаж. Но припадок был из тяжелых. Откинув белую птичью голову назад, лежал Юха, как покойник, прямо, неподвижно и не дыша; на твердо сжатых губах струилась розовая пена.

Вера уже начала бояться, когда увидела, что Юха еле приоткрыл глаза и наблюдает за ее движениями. Тогда она остановилась и опросила:

-- Тяжело, Ефимчик?

Юха пошевелил мокрыми губами, нехотя мотнул головой и скрипнул какое-то слово.

-- Ты что, братик? -- не расслышала Вера и нагнулась ближе,

-- Дура, -- еле слышно сказал Юха и закрыл глаза снова.

-- Экий паршивый мальчишка, -- обиделась Вера. -- Ну, как тебе не стыдно, Ефимчик, ругаться? Ведь, я тебе ничего худого не сделала.

-- Пошла вон, -- сказал Юха, не открывая глаз.

Вера печально вздохнула и пошла на кухню. Юха остался один.

Перед его глазами ясно рисовалось утреннее: Вера без платья, в чулках, перехваченных красными подвязками, голые нежные руки и грудь, покрытые только рубашкой. И все эти покровы медленно, неслышно сползали с Вериного тела: вот уже сверкали белые, огненные ноги, обнажалась тонкая, матовая грудь, -- и Юха скрипел зубами, кусал язык, и царапал еще не зажившие от старых царапин ноги. Вера плавала над ним, чуть не касаясь его ногами, а Юха проклинал, звал на помощь, бился, как в жару, но ничего не мог поделать: снова был во власти земных гадких сил, от которых одно спасение: навсегда унестись в прозрачную высь, стать самому прозрачным духом, а не гадким, промятым Юхой, живым мертвецом с кривой спиной, согнутыми ногами и безволосой головой.


## Глава четвертая. 1


Неясные и ласковые сумерки весны долго уговаривали голубое небо закрыться темным покровом вечера и благословить людей на отдых и покой, но небо не соглашалось. Лишь уступая долгой и трогательной мольбе великопостного звона с деревянной нагорной церкви, оделось небо в темно-синий звёздный кафтан.

После нескольких тайных прогулок с Верой в лесу, ветеринарный фельдшер решил, -- будь, что будет, -- нарушать запрет и узнать русалочьи тайны, а с этой целью, замирая под томные звуки великопостного колокола, с самого обеда до вечера простоял в лесу под тем же кленом, выжидая, высматривая и надеясь. Когда проглянули первые ранние звезды, стало холоднее, -- и Владимир Евграфыч мелкими шагами подошел к Вериному домику: ничего, все тихо, окна завешены кисеей. И кисея эта сразу наполнила его сердце глубокой, почему-то печальной нежностью, ласкающим внутренним сиянием, неиспытанным еще томлением любви. Оглянувшись кругом, фельдшер мигом перемахнул через изгородь, ощутил, что ноги его попали в мягкие земляные гряды, но не смутился и, шагнув через весь палисадник, очутился у крылечка.

-- Что теперь будет? что будет? что будет? -- четко и вопросительно билось неуверенное сердце, а иногда замирало так, словно его не было в груди.


## 2


Звезд становилось все больше и больше, и вместе с тем все настойчивее проникал за платье ласковый весенний холодок.

-- Никогда я не бывал в таком положении, -- лихорадочно обдумывал фельдшер. -- Глупо, крайне глупо... Эх, постучаться, что ли?

Но стучаться не пришлось: дверь на крылечке внезапно отворилась, и на пороге показался голубой Верин силуэт; фельдшер отпрянул было в сторону, но его заметили.

-- Ктой-то тут?--испуганно окликнула Вера.

-- Не пугайтесь, я, я, -- скороговоркой зашептал Владимир Евграфыч.

-- Ой, это вы, да разве можно? -- еще больше испугалась Вера и, захлопнула за собой дверь, прижалась к ней всем телом. -- Нельзя к нам, нельзя, ой!

-- Да вы извините рада всего святого, -- с искренней мольбой пробормотал фельдшер, неожиданно для самого себя становясь на колени и ловя край ее платья. -- Я не думал, вот, честное слово не хотел...

-- Голубчик, отойдем отсюда, разве можно?-- наклонясь к нему, шепнула Вера. -- Такой бородатый, а такой чудак... Ведь, просила не ходить сюда, ведь, просила...

Фельдшер поднялся с земли и был уже за изгородью. Скрипнула калитка, Вера протянула из темноты руку, взяла его за рукав и сказала:

-- Идем скорей, неповоротливый какой...

И фельдшер, чуть не подпрыгивая от радости, пошел вслед за Верой через поле обратно в лес. Под кленом Вера остановилась и сказала почему-то шепотом сдерживая дыхание:

-- Вот здесь... Говорите, что вам надо...

Фельдшер промычал какие-то несуразные слова, и вдруг упал на колени снова, протягивая Вере руки и наклонив голову, как бык.

-- Веруся, -- вырвалось у него, наконец, из горла. -- Вот ей-богу, никогда никого...

-- Смешной вы, -- с ласковым сожалением сказала Вера, сняв с него фуражку и проводя рукой по его волосам, отчего фельдшер вздрагивал и склонялся все низке и низке. -- Право слово, какой бородатый, а смешной. Любите? Ну, и говорите прямо: люблю...

-- Люблю, -- буркнул фельдшер.

-- И я, -- шепотом ответила Вера, садясь рядом с ним на землю. -- Слышишь: и я.


## 3


...Был противник одиннадцатому часу утреннему -- одиннадцатый час вечерний, когда с Юхой случилась беда. Юха проснулся и внезапно сердцем ощутил, что кругом стало как-то неладно, что-то спуталось и идет не так, как надо. Юха кликнул Веру, но Вера, не пришла. Юха подождал, еще раз кликнул, и вдруг застонал тонким ребячьим голосом, как будто он снова стал маленьким Ефимчиком, а не большим, мудрым: и по своему всемогущем Юхой. Лицо его уже само, не по своему желанию, сделалось жалким и больным и тоже ребячьим. Но не приходила Вера; а из звуков было слышно только то, как на стене ехидно и спокойно тикали и такали часы и утверждали, что Вера не с добра ушла и что, может бить, уйдет навсегда. И Юха уже не стонал, а плакал, уткнув безволосую голову в подушку и выгибая кверху и без того согнутую спину. Так было до той минуты, когда хитрые часы завозились и суетливо прохрипели одиннадцать раз; настал час двенадцатый, богатый для Юхи удачей и мудростью. И Юха перестал плакать, словно в комнату явилось новое существо, приласкало и утешило.

И верно: медленно и важно возник в комнате изжелта-белый, суровый старик Великий пост и сел в углу под часами, положив па колени бледные и тощие руки, Юха вытер глаза, сел и стал ждать: нельзя было говорить, пока не начнет старик.

-- Две силы есть на свете, -- раздался тихий голос из-под часов. -- Сила глупая и сила умная.

-- Так, -- кивнул Юха головой.

-- Так, -- подтвердили и под часами. -- Сила умная молчит, а глупая -- голосами разными себя показывает. Нет предела глупой силе: она, как тесто в квашне, пучится. И зовут ее: жизнь. А ты сдержись, умной силой будь.

-- Очень хорошо понимаю, -- сказал Юха, решив, что старик говорит о самом главном, самом важном и нужном, о том, чего все последнее время добивался Юха, -- Значит, смиряться не надо?

-- Тело убогое, а солнца и ему хочется. Гордый дух приемли.

-- А ее как? -- дрожа от радости, спросил Юха и кивнул в сторону Вериной комнаты. -- Она тоже, может, гордостью наполнилась?

-- Покори.

Старик замолчал, стал таять и вскоре исчез совсем. Осталась только лунная тень под часами и в ней таинственно шевелился и что-то подтверждал маятник.

Юха некоторое время сидел, охватив колени руками, а потом сделал то, него никогда еще не делал: неуклюже свалился с кровати, и, медленно переставляя кривые и сухие колена, дополз в комнату Веры. Кровать была пуста; сквозь кисейную занавесь на окне проникал лунный свет и таинственно играл на кастрюлях и чашках. Юха уселся на полу и стал ждать, замирая от радостного и гордого сознания своей силы.


## Глава пятая. 1


Широко разметался звездный небесный кафтан, все укутал, и только едва заметную белую полоску оставил на краю земли, на восходе, там, где рождается солнце и умирает ночь. Полоска незаметно ширилась и росла, розовела и вдруг загорелась ярким кумачным огнем, разбросала близкие звезды в стороны и тайное приказание отдала ветру. Ветер прокрался но кустам к могучему клену, птицей прошелестел в его сучьях и бросил слова:

-- День идет!.. день!

Вера встрепенулась, надела все еще млевшему фельдшеру фуражку на голову, вскочила на ноги и сказала:

-- Брр... Холодно как... Ай, утро, утро!

Фельдшер взглянул на нее вопросительно, словно спросонья, и умоляюще протянул руку.

-- Мне, вот ей-богу, нельзя больше, -- заторопилась Вера. -- Мне скорей, скорей надо идти. Знаете что? Опять приходите вечером сюда, как стемнеет. Милый, вот ей-богу, хороший, дорогой, простите меня, я глупая у мне идти нужно.

И, проведя робко ласковой рукой по его волосам, Вера пустилась бегом к дому. Владимир Евграфыч с минуту смотрел ей вслед, но затем вспомнил, что, разомлев, он так-таки всю ночь не сказал ни слова, побежал за ней, тяжело и неуклюже переваливаясь на ходу. Догнал он Веру у самого крылечка, когда она уже взялась за дверную скобку.

-- Ай, нельзя же, нельзя, -- с ужасом прошептала Вера, обернувшись и заметив, что он, большой и темный, лезет через изгородь. -- Господи ты боже мой, ведь, нельзя же!

-- Нравитесь вы мне, -- страстно пробормотал фельдшер, становясь на колени прямо в грядки. -- Руку и сердце... Позвольте вас просить законным браком...

В это время сзади Веры скрипнула дверь, тяжело и медленно открылась, и фельдшер разглядел в кухонке на полу что-то вроде невероятно большого белого паука с кривыми ногами н громадной лысой головой.

-- А вот этого и не будет, -- раздельно и важно произнес Юха, уж совсем по-паучьи качаясь из стороны в сторону. -- Экая ты дрянь, Верка, паршивая? Покуда я жив, не будет этого, вот и все. А слово юхино -- свято. Вот.

Весь день Юха с Верой не разговаривал; только раз, когда она принесла ему чаю, спросил:

-- Кто это такой?

-- Ветеринарный фельдшер один, Ефимчик, -- смутилась Вера, обрадовавшись, однако, что Юха заговорил. -- Владимир Евграфыч его зовут. Ты его не бойся. Он, знаешь, очень хороший, добрый, и увезет нас с собой.

-- Я его и не боюсь, -- спокойно усмехнулся Юха. -- Всякой ссволочи я буду бояться?

-- За что ты его черными, словами? -- заволновалась Вера. -- Он тебе зла не хочет. Он тебя любить будет...

-- Любить? -- протянул Юха, и вдруг коротко и сухо расхохотался во весь рот -- Ступай отсюда к черту! -- крикнул он на Веру. -- Знай свое место, протоплазма!..

-- Экая ты дрянь-мальчишка, -- со вздохом ответила Вера, но покорно вышла на кухню.

Вся душа Верина переволновалась за это утро и словно перевернулась вверх дном. Вот, были двое: Юха и Вера; Юха первый, потому что больной, убогий, Вера вторая, потому что здоровая и сильная. И со всеми вопросами справлялась здоровая и сильная Вера. Когда умерли отец с матерью, Вере поневоле пришлось их заменить брату; и вышло это так просто, естественно, незаметно. Когда опекун оказался пьяницей и недобросовестным человеком, -- Вера устроилась ходить в казначейство и получать там пенсию сама. Но теперь вдруг стало так, что Вере потребовалась личная жизнь, и поэтому Юхе хоть на время нужно было занять второе, место. А он, по-видимому, на это никак не соглашался. И Вера, напрягая волю, чтобы не расплакаться, готовила обед, смотрела в окно на ясное небо, и думала о том, как бы совместить фельдшера и Юху.

-- Владимир Евграфыч -- умный, -- думала Вера. -- Он поймет, оценит, рассудит, как быть. -- Вот пойду к нему вечером, там, под кленом и сговоримся. А Юха -- добрый, только притворяется так.

Но против воли глаза ее наполнялись слезами, небо уже не казалось таким ясным, словно закрывшееся тонкой и серой паутиной первого горя свежей девичьей любви.


## 3


Но напрасно искала и ждала Вера весенним вечером Владимира Евграфыча в лесу. Едва стемнело, фельдшер решительными шагами вышел на крылечко маленького домика и, шагнув через кухню, очутился в комнате с часами. Тут было темно, и фельдшер едва разглядел в углу на кровати матово-бледного Юху. Юха оживился, словно только фельдшера и ждал.

-- Первым делом: вы кто такой будете? -- деловито и сумрачно осведомился Владимир Евграфыч, садясь на единственный стул под часами.

-- Я-то, брат, Юха, -- последовал насмешливый ответ. -- А вот ты-то кто такой? Я-то Варин брат, а ты что за птица?

-- Брат, -- облегченно вздохнул фельдшер. -- Так какого же чёрта вам надо?

-- Мне-то ничего не надо, -- сказал все так же зловеще спокойно Юха. -- Не надо ли чего тебе?

-- Ну, вот, так втроем и заживем, -- радостно перебил его Владимир Евграфыч. -- Чего же злиться-то?

-- Втроем? -- сказал Юха, помолчав. -- Глупая ты сила, брат, и дурак. -- А втроем -- не бывать этому, пока я жив.

-- Это почему же такое: не бывать? -- спросил фельдшер, чувствуя, что вместо радости в нем закипает гнев на это странное и злобно-беспокойное существо. -- А не бывать, так пошлем тебя к черту, и вдвоем отсюда уедем. Гний тут, так собака!

-- А это -- погоди. Жив я сейчас или нет? Жив. Так знай же ты, сомуститель проклятый, что Вера, протоплазма она эдакая, убить меня не посмеет.

-- Как, так ты сказал? -- захрипел фельдшер, в темноте багровея и сжимая кулаки. -- Протоплазма?

-- Протоплазма, -- спокойно подтвердил Юха.-- А ты -- глупая сила, дурак.

-- А вот я тебя сейчас ахну топором по башке, -- сказал фельдшер, поднимаясь и чувствуя себя больше не в силах сдерживать злобу, которую вызвал в нем понятный теперь во весь рост облик Юхи. -- Тогда и каркай себе на здоровье.

-- Ну, бей, -- примирительно сказал Юха, блестя в темноте глазами. -- Кабы посмел только. А то, ведь не посмеешь.

В это время в кухне послышались быстрые и легкие шаги, и в комнату вбежала Вера.

-- Ай, он здесь, так и знала! -- крикнула она, хватая фельдшера за руку. -- Нельзя Ефима раздражать, сердце у него лопнет. Милый, уйди, после придешь, помиритесь...

-- Что-о? -- заревел фельдшер. -- Это не человек, это гадость какая-то, не могу я, Веринька, не могу. Скажи: пойдешь ты со мной сейчас отсюда, или не пойдешь? Вот мой сказ.

-- Протоплазма, решайся, -- радостно и злобно крикнул Юха, приподнимаясь на тонких своих руках. -- Ну-ка, ну-ка...

-- Только сейчас, Веринька, сейчас, -- дрожа и опускаясь на колени, сказал Владимир Евграфыч.

-- Я не могу, подумаю, -- сквозь слезы ответила Вера. -- Ой, господи, что вы со мной делаете, разве так можно? Братики, милые, сжальтесь!

-- А, черт, не могу, -- пробормотал фельдшер, вставая с колен, и тяжелыми шагами вышел вон.

-- Милый, ай, вернись, -- слабо позвала Вера, чувствуя что-то непоправимое; но Владимир Евграфыч был уже на улице. Тогда Вера упала на колени, уткнулась сгибами ладоней в глаза и заплакала горючими слезами, словно поняв, что попала, как былинка, в столкновение двух слепых враждебных сил, эти силы разошлись, -- она осталась совсем-совсем одна.

Старые и хитрые часы натужились и прохрипели одиннадцать раз. Отсчитывая удары, торжествовал и важничал Юха и беззвучным смехом приветствовал свой, двенадцатый час.

1912--16 г.


----------------------------------------------------------------------


Источник текста: Рассказы / Н. Огнев. -- Москва; Ленинград: Круг, 1925. -- 217 с.; 20 см. С. 93--112.