# Критический взгляд на "Бахчисарайский фонтан"

Валериан Николаевич Олин

Олин В. Н. Критический взгляд на "Бахчисарайский фонтан", соч. А. Пушкина // Пушкин в прижизненной критике, 1820-1827 / Пушкинская комиссия Российской академии наук; Государственный пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге. - СПб: Государственный пушкинский театральный центр, 1996. - С. 198-202.

http://next.feb-web.ru/feb/pushkin/critics/vpk/vpk-198-.htm


## В. H. ОЛИН


## Критический взгляд на "Бахчисарайский фонтан", соч. А. Пушкина


Пушкина, по справедливости, можно назвать первым русским поэтом нашего времени, особенно в отношении к слогу и легкости версификации. Сверх сего, он оригинален: достоинство чрезвычайно важное! Впрочем, я не намерен здесь исчислять отличительных свойств музы нашего ми?нстреля, ибо хочу говорить не вообще о характере и физиогномии его стихотворений, но единственно о новом его сочинении: "Фонтане Бахчисарайском".

Итак, взглянем, во-первых, на красоты сего стихотворения, во-вторых, на план, в третьих, на некоторые недостатки или слабости. Но, разбирая сей прелестный феномен в нашей литературе, я не стану говорить ни о слоге, ни о версификации оного, ибо слог Пушкина везде жив, блистателен и правилен, а версификация везде музыкальна.

В "Бахчисарайском фонтане" есть прелестные картины, достойные кисти лучших художников; но воображению некоторые из оных необходимо нужно пополнять или довершать. К картинам полным принадлежат, во-первых, картина гаремских пленниц, сидящих вокруг фонтана и ожидающих Гирея (см. стр. 7 ст. 16 и след.); во-вторых, картина спящей Марии, княжны польской, в то же самое время, когда приходит к ней ночию Зарема (стр. 20 и 21 ст. 14 и след.). К картинам второго рода, то есть неполным, принадлежат, во-первых, самое начало повести; во-вторых, картина фонтана слез, довольно темная (стр. 30 ст. 6 и след.); в-третьих, картина остатков роскоши Бахчисарайского дворца (стр. 31 ст. 16 и след.). Не вменяя в погрешность неполноту и, так сказать, неопределительность картин пиитических, согласимся, впрочем, что сим картинам гораздо лучше быть всегда сколько нужно полными; ибо картины не суть описания, которые очень часто можно только что эскизировать.

Из описаний особенно достойны примечания, по своей прелести и отделке, описание гаремской жизни (см. стр. 3 и 4); описание гаремского эвнуха (стр. 5, 6, 7, и 17) и описание грузинки Заремы (стр. 10 ст.5 и след.). Чрезвычайно приметно, что стихотворец, настоя, так сказать, в описании эвнуха, хотел непременно выставить перед глаза своих читателей сего гаремского стража и прекрасно успел в своем намерении.

Рассказ Заремы (см. стр. 22 ст. 8 и сл.), когда она говорит Марии, что предметы минувших дней глубоко врезаны в ее памяти, но что она не помнит, почему и каким образом оставила родину, необыкновенно прелестен по своему быстрому переходу от незнания к некоторым местным и, так сказать, романтическим обстоятельством, чрезвычайно удачно избранным:


Родилась я не здесь, далеко,

Далеко... но минувших дней

Предметы в памяти моей

Доныне врезаны глубоко.

Я помню горы в небесах,

Потоки жаркие в горах,

Непроходимые дубравы,

Другой закон, другие нравы;

Но почему, какой судьбой

Я край оставила родной,

Не знаю; помню только море

И человека в вышине

Над парусами...........


Заметим, что в этом прекрасном рассказе бейронизм мастерски выдержан.

Выше сего я уже сказал, что не стану говорить о слоге и версификации сего стихотворения, потому что слог Пушкина везде жив, блистателен и правилен, а версификация везде музыкальна; и в отношении к сему достоинству, к картинам и описаниям, повесть сия прелестна.

Приступим теперь к плану. Начнем с того, что порядок есть душа всякого сочинения. Некоторые, быть может, скажут, что никогда не должно подчинять поэзию, особенно романтическую, законам строгим, что беспорядок в поэзии часто может служить украшением. Согласен; но, спрашиваю, какой беспорядок? - Без сомнения, беспорядок прелестный, который, как сказал Буало, часто бывает следствием искусства1. Итак, главный недостаток сего стихотворения г. Пушкина заключается, по мнению моему, в плане. - Взглянем на оный.

Гирей, хан Крымский, сидит с мрачным и потупленным взором во дворце своем; янтарь дымится в устах его; придворные стоят в безмолвии вокруг хана; он делает знак рукою - и все идут вон. Здесь стихотворец делает вопрос: что движет гордою душою хана?


На Русь ли вновь идет войною,

Несет ли Польше свой закон;

Горит ли местию кровавой,

Открыл ли в войске заговор,

Страшится ли народов гор,

Иль козней Генуи лукавой?

Нет, он скучает бранной славой;

Устала грозная рука;

Война от мыслей далека.

Потом еще вопрос:

Ужель в гарем его измена

Стезей преступною вошла,

И дочь неволи, нег и плена

Гяуру сердце отдала?


За сим следует довольно длинное описание жизни гаремских пленниц и эвнуха; описание прелестное, но чрезвычайно холодное, по неуместной долготе своей, в отношении к ходу и интересу. После сего стихотворец делает опять вопрос:


Что ж полон грусти ум Гирея? -


и не отвечает на оный. Задумчивый хан встает; эвнух отворяет пред ним


дверь настежь, и Гирей

Идет в заветную обитель

Еще недавно милых жен.


Картинное и блестящее описание гаремских пленниц, сидящих вокруг фонтана и ожидающих Гирея. Без сомнения, читатели мои не поскучают, если они еще раз прочтут оное:


Беспечно ожидая хана,

Вокруг игривого фонтана

На шелковых коврах оне

Толпою резвою сидели

И с детской радостью глядели*,

Как рыба в ясной глубине

На мраморном ходила дне.

Нарочно к ней на дно иные

Роняли серьги золотые.

Кругом невольницы меж тем

Щербет носили ароматный

И песнью звонкой и приятной

Вдруг огласили весь гарем.


Следует татарская песня. После сего стихотворец яркими красками описывает Зарему, которую Гирей совершенно разлюбил


С тех пор, как польская княжна

В его гарем заключена.


Теперь можно спросить, для чего было хану, занятому единственно Мариею, ходить в гарем; хану, который сделался равнодушным даже и к прелестям Заремы, сей звезды любви, и который - по словам поэта - проводил мрачный и одинокий, хладные часы ночи? Это обстоятельство совершенно противно мрачному состоянию души Гиреевой и, так сказать, уничтожает оное. После сего следует описание Марии, княжны польской, похищенной Гиреем в один из его дерзких набегов на Польшу, и благочестивого ее жилища. - Заметим мимоходом, что хан с той самой минуты, как пошел он в гарем, совершенно исчезает со сцены действия, так сказать, еще не развернувшегося, и остаются на оной только два лица: Мария и Зарема; что в повести сей, в которой только три лица действующих, действует одна только Зарема, и то весьма слабо, а прочие выставлены единственно в рассказе - обстоятельство, которое, так сказать, не дает никакого движения повести.

Ночь покрывает своею тенью поля Тавриды; гарем ханов спит; одна только Зарема не предается сну. Она встает с постели, крадется и приходит в чертог Марии. Мария пробуждается. Зарема просит Марию, чтобы она спасла ее; говорит ей кратко о себе, и потом:


Я плачу; видишь, я колена

Теперь склоняю пред тобой,

Молю, винить тебя не смея,

Отдай мне радость и покой,

Отдай мне прежнего Гирея...

Не возражай мне ничего;

Он мой! Он ослеплен тобою.

Презреньем, просьбами, тоскою,

Чем хочешь отврати его;

Клянись... (Хоть я для Ал-Корана

Между невольницами хана

Забыла веру прежних дней;

Но верой матери моей

Была твоя) клянись мне ею

Зарему возвратить Гирею...

Но слушай: если я должна

Тебе... кинжалом я владею,

Я близ Кавказа рождена.


Тирада сама по себе очень хорошая; но я спрашиваю, прилично ли обиженной любовнице, азиятке, употреблять такое средство? К тому ж, что могла сделать Мария, чтобы возвратить Зареме сердце Гирея? Азиятец, сверх сего деспот, разлюбив однажды, в другой раз уже не полюбит тот же самый предмет. Итак, просьбы и угроза обиженной Заремы, независимо от того, что оные не производят никакого действия, подлежат, по всей справедливости, строгой критике.

Промчались дни - и Марии уже нет более. Что причиною ее смерти? Неизвестно. Дворец хана опустел. Гирей с толпою татар направил в чужую землю набег свой. Зарема немыми гаремскими стражами брошена в море в ту самую ночь, в которую умерла княжна польская. Гирей, пробыв несколько времени на войне, возвратился опять в Тавриду и в память Марии воздвигнул во дворце своем мраморный фонтан.

Здесь кончаются содержание и план сей повести. Итак, из вышесказанного видно, что в плане оной нет узла или завязки, нет возрастающего интереса, нет развязки, разве сим последним именем захотим мы назвать конец сочинения, ибо надобно только догадываться, и то без малейших признаков, что Зарема убила Марию и что Гирей после сего велел утопить Зарему. Приняв в уважение все сии обстоятельства, вместе с вышеозначенным, то есть, что хану не следовало ходить в гарем, ибо черта сия, как я уже сказал, совершенно противна мрачному состоянию души Гиреевой и, так сказать, уничтожает оное; что хан слишком скоро исчезает со сцены действия, еще не развернувшегося; что в повести сей, в которой только три лица действующих, действует одна только Зарема, и то весьма слабо, а прочие выставлены единственно в рассказе, что не дает никакого движения повести; что Зареме, как обиженной любовнице, как азиятке, не следовало умолять Марию возвратить ей сердце Гирея; приняв в уважение все сии обстоятельства, повторяю я, всякий, без сомнения, увидит, что план сей повести, по всей справедливости и безусловно, подлежит строгой критике.

Скажем теперь несколько слов о некоторых недостатках или слабостях сего сочинения, независимо от плана оного. Во-первых, ни одно из действующих лиц сей повести не имеет характера. Какой характер Гирея, Заремы и Марии? Трудно отвечать на вопрос сей. Скажу, мимоходом, что - по мнению моему - первенствующим характером надлежало бы быть характеру Заремы: можно было бы прекрасно воспользоваться положением этой азиятки, этой страстной и оскорбленной любовницы. Во-вторых, описание жизни гаремских пленниц и эвнуха хотя и прелестно, как выше сего я уже говорил, но чрезвычайно холодно, по неуместной долготе своей, в отношении к исходу и интересу: погрешность весьма ощутительная, не только по приличию, ибо вдруг и надолго прерывает только что начинающийся интерес, но даже и по тому действию, которое она производит над читателем, относительно к нетерпеливому его любопытству. Сверх сего скажем, что изображение эвнуха, к которому стихотворец, после первого описания, возвращается еще два раза, будучи слишком сильно выставлено, и, так сказать, на трех планах (см. стр. 5 и след., стр. 17 и след. и стр. 19), чрезвычайно обременяет тесную основу и тесные рамы сей повести. В-третьих, заметим, что стихотворец - довольно часто - вдруг прерывает окончание и смысл начатых идей и переходит к новым, оставляя читателя в совершенном незнании того, что хотел сказать он; что в сих крутых и отрывистых переходах он пренебрегает даже рифмами, оставляя стихи без оных. Это делает то, что все сии места, кроме того, что оные совершенно неудовлетворительны, кажутся, так сказать, разноцветными и вшитыми лоскутками (см. стр. 16, 19, 33). Последняя, эпилогическая, часть повести прелестна по своему описанию, но окончание оной, как мне кажется, не заключено, если смею так выразиться, чем-то еще нужным.

Итак, если недостатки плана, если некоторые выставленные мною здесь погрешности ускользают во время чтения от большей части читателя то это потому именно, что прелесть поэзии и слога, что очаровательная гармония стихов, как две могущественные волшебницы - посредством магической своей власти, не дают чувствовать оных, лелея слух и очаровывая душу: так скрываются иногда нравственные недостатки под прелестною наружностию; и мы, изумленные, долго не верим, как могут таиться пороки под небесною мелодиею лица красавицы.

Представив - по мнению моему - главные и существенные недостатки сего прелестного сочинения, оставляю прочим подносить светильник критики к погрешностям и красотам частным.

Скажу, наконец, в заключение то же самое, что сказал я, говоря о поэме "Руслан и Людмила"2; то есть, что стихотворение сие, несмотря на недостатки плана и некоторые погрешности, может, по всей справедливости, назваться свежим, прелестным и благоухающим цветком русского Парнаса.


Сноски


Сноски к стр. 200

* Заметим, что этот стих чрезвычайно верно изображает состояние гаремских пленниц, касательно умственных их способностей.


## Примечания


Литературные листки. 1824. Ч. 2. N 7 (выход в свет 24 апреля). С. 265-277.

Статья Олина (см. о нем на с. 371-372 наст. изд.) - одна из наиболее ярких иллюстраций тех споров и недоумений, которые породила в русской критике и читающей публике 1820-х гг. новая, "байроническая", поэма. В подходе Олина к поэме Пушкина сказалась общая классицистическая ориентация критика, хотя и скрываемая за внешним сочувствием современным романтическим веяниям. Сам не чуждый влиянию нового литературного направления, но понимавший его совершенно поверхностно, Олин сводил романтизм лишь к изменению тематики, мелодраматизации сюжета, эмоциональной приподнятости повествования и вниманию к характерам. В "Бахчисарайском фонтане" Олин хвалит по сути только "слог" и "версификацию". Основная его претензия к поэме Пушкина - недостатки плана, в представлении о котором Олин исходит из логической последовательности, связности и "закономерности" поэмы и эпопеи старого стиля.

"Бахчисарайский фонтан", как отмечал В. М. Жирмунский, в сравнении с другими пушкинскими поэмами, наиболее соответствует принципам байроновской композиции: фрагментарность, так называемая "вершинность", композиции, внезапный зачин, вводящий прямо в середину действия, неясность и недоговоренность в фактических подробностях и т. д. (см.: Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Л., 1978. С. 54-69). Все эти особенности вменяются Олиным в вину Пушкину и расцениваются как художественные погрешности. Вопрос о единстве байронической поэмы (и, следовательно, о плане), "отвечающий в нашей литературной критике 20-х гг. известным пререканиям между классиками и романтиками о единстве времени и места во французской трагедии" (Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. С. 70), был намечен еще в откликах на "Кавказский пленник"; в общетеоретическом плане он решался в "Разговоре..." Вяземского и в его полемике с М. А. Дмитриевым. Именно Дмитриеву принадлежала парадоксальная формула "смесь быстроты рассказа с неподвижностью действия" (см. с. 157 наст. изд.), выражавшая, по его мнению, отличительную черту "новой школы". Интересно, что отсутствие подобной "быстроты рассказа" вскоре поставил самому Олину в упрек О. М. Сомов, приводя ему в пример тот же "Бахчисарайский фонтан". В рецензии на оссианическую поэму Олина "Кальфон" (1824) Сомов замечает: "Казалось бы, что с таким простым содержанием поэма должна лететь... Отчего же она так медленно подвигается к концу? отчего последние страницы против воли читателя вызывают старинное восклицание: берег, берег! Отчего, например, поэма Пушкина "Бахчисарайский фонтан" при столь же простом содержании, незаметно пробегается до конца и снова перечитывается, оставляя всякий раз что-нибудь в нашей памяти? Это тайна поэта, неразгаданная в поэме "Кальфон"" (Сын Отечества. 1825. N 6. С. 173). Пушкин вспомнил рассуждения Олина о плане поэмы несколько лет спустя в незавершенной рецензии на трагедию Олина "Корсер" (1826), где сюжет байроновского "Корсара" был переложен прозою по образцу французских книжных драм: "Байрон мало заботился о планах своих произведений, или даже вовсе не думал о них: несколько сцен, слабо между собой связанных, были ему достаточны <для> сей бездны мыслей, чувств и картин. <...> Что же мы подумаем о писателе, который из поэмы "Корсар" выберет один токмо план, достойный нелепой испанской <?> повест<и>, - и по сему детскому плану составит драм.<атическую> трилогию, заменив очаровательную глубокую поэзию Байрона прозой надутой и уродливой, достойной наших несчастных подражателей покойного Коцебу? - вот что сделал г-н Олин, написав свою роман.<тическую> трагедию "Корс<ер>", - подражание <Байрону>. Спрашивается: что же в байроновой поэме его поразило - неужели план? о miratores!.. <о поклонники! (лат.). - Ред.>" (XI, 64-65).


1 Имеется в виду выражение Буало "...un beau desordre est un effet de l'art", сказанное по поводу оды (II песнь "Поэтического искусства", 1672). Имеется в виду выражение Буало "...un beau desordre est un effet de l'art", сказанное по поводу оды (II песнь "Поэтического искусства", 1672).

2 См. с. 106 наст. изд.