# Обывательский набат

Максим Осипович Ольшевец

(О "Сентиментальных повестях" М. Зощенко)

Мих. Зощенко: pro et contra, антология.

СПб.: Издательство РХГА, 2015.-- (Русский Путь).


## M. О. ОЛЬШЕВЕЦ


## Обывательский набат


## (О "Сентиментальных повестях" М. Зощенко)


Юмористов таких, которых читают, которых знают, у нас немного. Зощенко очень популярен и распространен. Вот почему нам кажется нелишним вчитаться в содержание его новой книжки, выпущенной Гизом, под названием "О чем пел соловей"1.


* * *


"Сентиментальные повести" назвал автор книгу своих рассказов. Действительно, в этой новой книжке перед нами Зощенко особого рода, "сентиментальный" Зощенко. Стяжав себе славу, как веселый и занимательный рассказчик, он в данной книжке занимается тем, что "пужает" читателя и сам "пужается". Само собой разумеется, что в этой книге перед нами все тот же старый зощенковский герой, маленький гнусненький человечек, плотоядный и косноязычный, глупый и ничтожный. Этого добра царская полукрепостническая Россия создала и воспитала немало. Зощенко полными пригоршнями берет из этой сокровищницы, густо кладет краски умелой рукой. И оттого, что все его герои -- герои сегодняшнего дня, что автор изображает их в новой жизни все такими же "черненькими", для некоторой категории читателей это кажется особенно "пикантным" и привлекательным. Это для них, до некоторой степени, сладкий отдых от громких лозунгов революции с возвеличиванием коллектива пролетария и крестьянина, поднявшихся на борьбу за лучшие идеалы человечества.

Для такого читателя Зощенко, хочет он этого или не хочет (а он, действительно, этого хочет), как бы говорит: "Революция отзвучала, как далекий гром, пронеслась, как мимолетная гроза, стороной, a человек -- мелочный, жадный, вороватый и тупой -- остался таким же, как был, и от него никуда не уйдешь". Если бы у Зощенко-сатирика за бичующими строками проглядывала хоть тень любви к человеку и веры в его будущее, его творчество не было бы таким тяжелым и жутким. (Говоря так, мы, конечно, оставляем в стороне веселую и легкую форму его фельетона, а берем его творчество по существу.) Но у Зощенко нет этой любви, этой веры, у него ничего за душой нет. Это -- обыкновенный, рядовой обыватель, который с некоторым даже злорадством копается, переворачивает человеческие отбросы и, зло посмеиваясь, набрасывает мрачнейшие узоры своего своеобразного зощенковского фольклора. Тут хоть бы кто завоет от тоски и безысходности.

Именно так и нужно понимать "Сентиментальные повести". Тут Зощенко даже не пытается вас смешить по-обычному скверными анекдотами, а, наоборот, по-серьезному хочет показать свое credo, временами зовя себе на помощь андреевщину и даже достоевщину. В длинных, мастерски по форме и языку построенных отступлениях автор беседует с критиками и читателем, называя себя полуиронически писателем "натуралистом, за которым будущее русской литературы", бытописателем провинции, пишет "Революция" с большой буквы и в предисловии говорит, что автор верит, что лет через 300 этак будет хорошо, а пока... пока автор "в силу юмористических наклонностей описывает человека, как он живет, что делает, куда, к примеру, стремится".

"Сентиментальные повести" -- это как бы сгусток зощенковской философии. Как часто здесь автор, беседуя с читателем или критиком, восклицает вдруг: Жизнь какая-то смешная! Скучно как-то существовать на земле! Ох, скучно как! До чего скучно! Действительно, скучно и тяжело в наши дни ходить с пустотой в душе и закрытыми глазами смотреть на все, писать "Революция" с большой буквы, но не видеть величия своей эпохи. Мы, однако, не собираемся поучать успевшего уже стать почти маститым автора или требовать от него стопроцентного коммунизма. Наоборот, очень любопытно послушать, о чем поет зощенковский соловей, увидеть стопроцентную зощенковскую философию.


* * *


Галерея его героев в этой книжке немногочисленна, но весьма разношерстна. Вот аристократ, пресыщенный жизнью и познавший все ее радости, проживший потом отшельником 11 лет, решает вдруг вернуться к жизни. Сраженный автором, он падает замертво у приготовленного им же самим по случаю возвращения к жизни стола с яствами и напитками, вызывая этой внезапной смертью обиду у гостей: дамы брали по одной груше или яблоку, а мужчины брали по куску семги или выпивали по рюмке малаги и уходили, оставляя автора у трупа им же воскрешенного и им же убитого своей зощенковской-обывательской мудростью героя. (Рассказ называется "Мудрость".)

Что же это -- натурализм, реализм или просто схема, отвлеченный философско-мистический скелет, долженствующий изобразить некие идейки автора, идейки не первой свежести?

В остальных рассказах этот же мрачный фон остается неизменным. Редкий герой в конце рассказа выживает; все они умирают от отчаяния и жути, хотя и пытаются что-то сделать, изменить, перестроить, по-своему полны устремлений.

Вот бывший либеральный помещик (рассказ "Люди") Ив. Ив. Белокопытов. Растранжирив все свое состояние еще до революции, он возвращается после долгих лет пребывания за границей в родной город уже в наши дни, полный высоких идей и намерений. Бедствует, пытается приспособиться, поступает, наконец, приказчиком в кооператив, но попадается на краже мыла и свечей, теряет службу и одновременно жену-балерину, которая переходит к его соседу, зав. хлебопекарней Яркину, вместе с примусом и заграничными штанами. Белокопытов переходит жить в пещеру, дичает, сходит с ума.

Остальные рассказы более близки к обычному зощенковскому жанру, но все так же мрачны. Единственный из его героев, полный, по-своему, радости жизни, бодрости и любви, -- это Сергей Петрович Петухов, но и то по причине того, что ему удалось угробить старую тетку и выручить неожиданно "кругленькую сумму в сто рублей" за оставшееся ему в наследство имущество.

Менее счастлив другой герой (рассказ "Коза") -- Забежкин, бывший коллежский регистратор, а потом служащий. Забежкин -- маленький мечтатель, жаждущий сытости, покоя, семейственности. Забежкин следующим образом устанавливает примат человека над козой: "Коза -- дура, -- рассуждает Забежкин, -- ей бы только траву жрать, у нее и запросов никаких нет, а человек все-таки запросы имеет". Коза Машка и ее мнимая хозяйка, толстенная Домна Павловна, олицетворяют его счастье. Забежкин становится жертвой своей устремленности. В неравной борьбе с военным телеграфистом, который и оказался действительным хозяином козы, а потом и мужем Домны Павловны, Забежкин теряет службу, опускается, погибает.

Погибает и Аполлон Перепенчук, веселый тапер, сочинивший в свое время вальс "Нахлынувшие на меня мечты" и "Фантази реаль". Автор проводит его через весь строй жестокой жизни и даже через военные фронты и, наконец, губит его в должности могильщика 3 и хоронит рядом со случайно погибшей от родов его возлюбленной, источником всех его несчастий.

Мы не перечислим даже главных героев этой книжки. Нам также нет нужды показывать, как в кривом зеркале зощенковского юмора отражаются мышиные мозги и блошиные чувствования этой мелюзги, оживающие под его пером. Нам хотелось только отметить то новое, что есть в этой книжке, так сказать, "соль" книжки. А новое заключается в том, что старые, давно знакомые зощенковские герои вдруг не только зажили трагической жизнью обреченных, но все начали рассуждать по-своему о смысле жизни и ее путях, начали метаться в животном страхе, куда-то рваться из жуткого маленького своего мирка, в котором они заключены автором.

В этом отношении чрезвычайно примечателен рассказ "Страшная ночь", который по "идеологии" и по силе изобразительности может быть назван центральным в книжке. Котофеев, герой рассказа, человек неплохой, неглупый, со средним образованием, жил на Заднем проспекте, у Лукерьи Блохиной, и прожил на свете 37 лет, занимаясь игрой на музыкальном треугольнике. Жил сыто и привольно. Но вдруг Котофеевым овладела "неотвязчивая мысль о той случайности, на которой основано все наше существование". "Все в нашей жизни, -- рассуждает Котофеев, -- даже в нашей худой, до слез скучной жизни, и то все случайно, нетвердо и непостоянно... Изобретут, например, электрический треугольник, и крышка -- Котофеев больше не нужен". В один тихий августовский вечер он оставляет свою жену в постели и выходит на улицу. "Вдруг, -- свидетельствует автор, -- все ему показалось ужасно отвратительным и невыносимым. И вся жизнь скучной и глупой". Мчась по улице, увлеченный своими мыслями, он задевает прохожих и, остановленный милиционером, вырывается, бежит, преследуемый слепой и бессмысленной толпой, спасается на колокольню, бьет в набат, поднимает на ноги весь город. Вот и вся повесть "о ничтожном приключении, за которое человек, в порядке принудительного взыскания, пострадал на 25 рублей". Уплатив штраф и переночевав в милиции, Котофеев назавтра "снова сидел на своем обычном месте и меланхолически позвякивал в треугольник".

Итак, в животном страхе "перед глупой, неустойчивой и бессмысленной жизнью" обычный из обычнейших героев Зощенко, до сих пор спокойно проживавший на Заднем проспекте у Блохиной, вдруг бьет в набат вместе с автором. Этот символический набат и есть то новое, что проходит красной нитью через всю книгу "Сентиментальных повестей".


* * *


Мы уже указали в начале статьи, что в этой книжке автор сам "пужается" и "пужает" читателя. Но если по поводу андреевских бездн, которые писались в эпоху царского безвременья, Толстой говорил: "он пужает, а мне не страшно"2, то обывательский набат зощенковских Блохиных и Белокопытовых в наши дни самоотверженной героической борьбы масс не только не страшен, но и просто никуда не доносится и никакой тревоги не будит. Язык фактов слишком очевидно говорит всем читателям Зощенко, что двигателем жизни остается не то мелкое, тупое и вороватое, что видит Зощенко, а тот здоровый классовый инстинкт масс, вооруженных сознанием величия задач своей эпохи, который преодолевает это корыстное и тупое в человеке и помогает ему быть творцом своего будущего. Вот почему нет оснований "пужаться" и бить в набат. Бичующая сатира во все времена выполняет огромной важности общественную функцию, но она не может быть самоцелью, а должна быть вдохновляема великими задачами. Там, где этого нет, получается клевета, и сотворенные художником тени могут пугать только тех, кто за деревьями не видит леса. В данном случае они напугали своего собственного творца и родили книжку "сентиментальных повестей".

Останутся ли эти повести о котофеевском набате для автора только "ничтожным приключением" и он по-прежнему будет вызванивать на своем меланхолическом треугольнике скверные анекдоты и беспросветную клевету на человека или это означает новые творческие искания, -- сказать трудно. Пока остается отметить беспокойное метание, в котором больше жуткой безысходности, чем здоровых исканий новых путей. "Сентиментальные повести" Зощенко -- лучшее доказательство того, как трудно давать отображение наших дней на полотне, не освещенном настоящим светом нашей эпохи, не ощущая горячего дыхания ее разрушительной и творческой мощи.

Зощенко все же и в этих рассказах остается писателем оригинальным и самобытным. Достойно отметить в этой книжке новое совершенство языка Зощенко, его сжатость, образность и простоту.


## КОММЕНТАРИИ


Впервые: Ольшевец М. Обывательский набат // Известия. 1927. 14 авг.

Печатается по: Лицо и маска Михаила Зощенко. М., 1994. С. 148-152.

Ольшевец Макс Осипович (?-?) -- журналист и критик, начал редакторскую деятельность в Одессе, между прочим публикуя рассказы Бабеля, позднее -- заведующий редакцией "Известий ЦИК СССР и ВЦИК". Таким образом, рецензия появилась по месту службы критика.

1 Речь идет о книге "О чем пел соловей" (1927), в которой впервые был собран почти полный цикл сентиментальных повестей. Позднее он был дополнен только повестью "Сирень цветет" (1930).

2 "...он пужает, а мне не страшно"... -- Отзыв Л. Н. Толстого о произведениях Л. Н. Андреева с незначительными вариациями зафиксирован несколькими современниками (А. Б. Гольденвейзер, П. А. Сергеенко, Н. Д. Телешов).