# Ученые разговоры

Иннокентий Васильевич Омулевский

Рассказ из путевых впечатлений

И. В. Федоров-Омулевский


Ученые разговоры

Рассказ из путевых впечатлений


Федоров-Омулевский И. В. Проза и публицистика

М., "Советская Россия", 1986.


I


Сумерки. Священник села Рассушинского отец Николай только что восстал от послеобеденного сна; собственно говоря, даже и не восстал еще,-- ибо лежит пока на диване,-- а просто открыл свои заспанные глаза и как-то усладительно почесывает у себя жирную спину.

-- Кваску бы теперь испить знатно было...-- приговаривает его преподобие, не относя, по-видимому, ни к кому своей речи.

Молчание.

-- Поди-ка, Аксинья, принеси...-- обращается он через минуту уже прямо к работнице, греющейся в этой же комнате у печки.

Толстая работница Аксинья, глуховатая, но разбитная бабенка, приносит ему целую муравленую чашку мутно-красноватой жидкости.

-- Знатная штука этот квас! -- говорит отец Николай, залпом выпивая почти всю чашку и ставя ее подле себя на пол.

-- Докуда ты будешь, страмник, эту гущу-то дулить? -- ядовито замечает из другой комнаты золотушная попадья, тоже отдыхающая или, лучше сказать, нежащаяся на высоком пуховике.

-- Нельзя, Нюрочка: жажда...

-- Ты бы еще с утра-то бочку винища выпил!

-- Ну уж, Нюрочка, и бочку! -- обидчиво возражает отец Николай:-- в бочке-то ведь сорок ведер, говорят...

-- Да тебе, страмнику, что! -- тоже вытянул бы, поди, и бочку, кабы поставили...

-- Не может быть, Нюрочка, этого; по медицине невозможно...

-- Дурака-то вот только такого не найдется,-- не выставят тебе бочки-то...

-- Где же мне сорок ведер выпить... чудная ты!

Попадья молчит.

-- Это теперь и по физике даже не приходится...-- аргументирует отец Николай.

Попадья и на это ничего не отвечает; не отвечает, впрочем, только потому, что в физике и медицине она смыслит не больше своей работницы, а способности батюшки -- знает, как свои пять пальцев. Отец Николай на минуту задумывается... должно быть, над любопытным вопросом: может ли он, действительно, не стесняя законов двух помянутых наук, вытянуть один сорок ведер водки, если бы и в самом деле нашелся дурак, рекомендованный ему попадьею.

-- Шнежку бог дает...-- говорит, лениво зевая, снова приютившаяся у печки работница.

-- А что?

-- Да я шойчас на улице была,-- крупной такой шыплет...

-- Сы-ы-плет?.. Так вот видишь оно как!.. А что, ты как теперь думаешь, Аксинья...-- спрашивает он, помолчав: -- снег отчего бывает?

-- Известно, отец Николай,-- от бога...

-- Это-то так, что от бога; да средствами-то какими?

-- Да какими шредствами?.. Надо быть, ангела божии шлют...

-- Ну ты это все так больше; нет, а ты по науке-то... как?

-- И что это у тебя, у страмника, за разговоры такие всегда! -- еще ядовитее замечает попадья, нетерпеливо повертываясь на другой бок.

-- Смерть люблю, Нюрочка, ученые разговоры...

Молчание.

-- И ты, дура этакая, туда же! -- строго обращается попадья уже к Аксинье:-- поди-ка лучше ставь самовар...

Работница уходит, по всему заметно, в крайнем неудовольствии.

-- Ты у меня опять с бабой связался!.. Постой же ты... дай только благочинному приехать! -- говорит злобно попадья, дождавшись ее ухода.

-- Да я что ж, Нюрочка? -- робко басит отец Николай.

-- А то, что как с тебя рясу-то снимут, так ты и узнаешь, как под чужие-то юбки заглядывать!

-- Эка ты, Нюрочка, страмоту какую опять выдумала...-- заметно конфузится отец Николай, несмотря на сумерки.

-- Ладно!.. у тебя ведь все с эдаких разговоров штуки-то твои начинаются... Лукерью-то я на той неделе отчего прогнала?

Молчание.

-- Ну-ка скажи?

Молчание.

-- С крестом-то ходишь,-- небось глаза-то на сторону выворачиваешь...

-- Ты мне этого про религиозное не говори...

-- Молчи уж ты, пока я тебе косу-то не расплела!

И родолжительное молчание.

-- Это, Нюрочка, борение духа одно... То-то вот и есть... ты вот все, Нюрочка, по-своему, а я все... больше по-ученому .... так вот видишь оно как!..

-- Пьешь-то ты, я знаю, что по-ученому...

-- Не-ет; теперь хоть бы насчет снегу...

-- В снегу-то тоже ты не один раз валялся: кто у дьячихи то, на именинах, нос-то себе отморозил?

-- Да не-ет; я то есть хочу сказать: наука такая есть про снег -- метрологии прозывается...

-- Да ты кому эти сказки-то рассказываешь?.. мне, что ли?

Молчание.

-- По-ученому-то, Нюрочка, совсем не так выходит, как по-твоему...

-- Вот сорока-то, прости господи!.. не сядет тебе на язык-то ничего!.. Да ты откуда ученым-то сделался? Я хоть, по крайности, у мадамы одной обучалась, а тебя водка, что ли, врать-то выучила?

Молчание.

-- Я, Нюрочка, в семинарии науки изучал... так вот, видишь, оно как!

-- В семинарии-то тебя по три раза в день драли,-- вот какую ты там науку-то изучал! Мать же ведь мне твоя и сказывала-то, как ты еще женихом-то к нам таскался, в пономарской-то скорлупе...

-- Ну же, Нюрочка, и то три раза!..-- скромно обижается отец Николай.

-- Да тебя, точно что, еще по десяти раз в день пороть-то бы следовало!

-- Чего опять выдумала... чудная ты!

-- Скоро-то тебя проймет, что ли?

Молчание.

-- Этого, Нюрочка, и по физике невозможно допустить...

-- Тебя-то и по физике можно: небось скажешь, не пробовала она моих-то гостинцев?

-- Это действительно, что ты не однажды грешила против моего священнического сану...

-- Сам-то ты праведник: черти-то у тебя только в рукавах не сидят!.. уж молчал бы лучше...

Отец Николай опять задумывается, но не над словами попадьи, вероятно, а над другим любопытным вопросом: мог ли бы он действительно, не противореча законам физики, вынесть ежедневную порку в десять приемов?

-- Ты, Нюрочка, никуды по вечеру не пойдешь? -- спрашивает он через минуту, не придя, должно быть, ни к какому определенному выводу.

Молчание.

-- Дьяконица наша мне давеча пеняла: спесивая, говорит, Анна Митровна наша, никогда ко мне вечерком не зайдет посидеть...

Молчание.

-- Я говорю: матушка, что, может, сегодня в ваши Палестины забредет... так вот видишь, Нюрочка, оно как!

Молчание.

-- А я вот хочу после чаю к новому заседателю наведаться...

Упорное молчание со стороны попадьи.

-- Хороший, говорят, человек...

Попадья раздраженно соскакивает с кровати и торопливо накидывает на себя старый салопишко.

-- Да ты что из меня душу-то вытягиваешь? что ты выпытываешь-то, страмник? По мне, хоть сейчас ступай!.. Хоть век не кажи глаз!..

-- Нет, то-то, я так только, к слову пришлось сказать...

Молчание. Попадья нетерпеливо повязывает голову шалью.

-- Ты уж не думаешь ли у меня нахрюкаться, как по утру?!

-- Я, Нюрочка, теперь смотреть просто не могу на эту жидкость: совсем она меня расстроила давеча... не приведи господь!..

-- Да тебе чего у заседателя-то делать? Благочинный он, что ли, что ты первый к нему с рапортом-то полезешь?

-- Все же начальство гражданское... как это ты не понимаешь?

-- Ты же у меня пониманье-то пропил, беспутный! Да ступай ты, ступай... Сегодня я целовальницу видела: заседатель-то у них еще и водки-то не брал; он, говорит, и в рот-то ее не берет совсем... К ним вчера его писарь, которого он с собой привез, заходил выпить, так сказывает...

-- То-то, Нюрочка, и я слышал, что хороший, говорят, человек: надо сходить...

-- Ты поди да с сестрой-то его шашни и заведи: он тебе пулю в лоб-то и посадит!-- хохлы ведь эти сердитые бывают...

-- Ну уж, Нюрочка, и пулю в лоб! -- еще раз обижается отец Николай.

-- А ты думаешь, за эти дела-то по голове гладят вашего брата?

-- Ну! в моем-то сане?.. чего опять выдумала... чудная ты!

Отец Николай еще раз задумывается, сравнительно, даже очень сильно задумывается, правда, над вопросом, не настолько ученым, как два первые, по во всяком случае -- над любопытным вопросом: можно ли, точно, человеку в его сане посадить пулю в лоб?

Попадья собирается идти.

-- Ты что же лежишь-то? -- иди к заседателю: ночью, что ли, пойдешь?

-- Да ты, Нюрочка, сама-то куда шествуешь?

-- Не бойся, не (провалюсь, па десятой-то улице не очужусь...)

-- Да не-ет; чайком бы ты меня напоила...

-- В гости идешь, да еще и чаем-то тебя пои... Идти, так теперь идти, а то и совсем не пущу!

-- Ну-ну, вот ужо помоюсь да оденусь -- и пойду...

Отец Николай трещит диваном, делая вид, что встает.

Попадья молча уходит. Через минуту на крыльце раздается ее сердитый голос: "Аксинья! Неси самовар -- как скипит, в горницу да ладь чашки: я сичас ворочусь; только к Андреевым схожу на минутку..."

-- Так вот видите оно как...-- ворчит его преподобие, напряженно прислушиваясь к этим звукам и вяло соображая что-то: -- ах, чтоб тебя кошки легали!..


II


Сумерки сгустились до темноты. В поповской квартире нельзя уже рассмотреть ни отца Николая, тревожно вытянувшего короткую шею и еще напряженнее к чему-то прислушивающегося, несмотря на совершенную тишину,-- ни дивана, на котором он испытывает в этом положении, как по всему надобно думать, какое-то сильное "борение духа"...

Проходит так с минуту. Дверь, ведущая из кухни в спальню, слегка скрыпнула,-- "борение духа" в отце Николае усиливается еще на один градус, ибо и диван чуть-чуть треснул почти в тот же момент; стеклянные дверцы шкафа с посудой звякнули еще явственнее,-- и диван трещит уже не так скромно -- значит, "начинает превозмогать" в "борении духа"...

-- Это ты, Оксиньюшка? -- спрашивает его преподобие, ускромняя свой бас до шепота.

-- Я, отец Николай...

-- Ты чего там ищешь?

-- Да швечку: шамовар-от шкипел.

Молчание.

-- Нашла?

-- Нашла.

-- Спички-то здесь у меня,-- возьми-ко поди...

Аксинья молча и ощупью пробирается к дивану.

-- Лоб-от не разбей, смотри...-- снисходительно предостерегает его преподобие, что-то уж слишком неспокойно ворочаясь...

-- Давайте шпичку-то...-- слышится голос работницы у самого дивана.

-- Постой ужо... я их где-то вот тут положил, помню...

Происходит молчаливое искание спичек.

-- Запропастились же вот куда-то... а тут положил, помню...-- суетится отец Николай.

Работница слегка и как-то неопределенно вскрикивает вдруг.

-- Што это, отец Николай... грех какой! -- говорит она в очевидном смущении.

-- Грех-от как грех...-- тревожно успокаивает ее отец Николай, не приводя второпях известной пословицы целиком.

-- Пуштите-ко!.. у ваш матушка ешть...

-- По науке-то теперь выходит, что ты, что она -- все одно...-- наставительно философствует его преподобие.

-- Да... шкажывайте-ко! Пуштите, отец Миколай!

Происходит немая возня. По ней можно только догадываться, что работница упирается и впопыхах хватается руками за стол, а отец Николай удерживает ее за платье. Через минуту слышится обоюдный торопливый шепот, в котором можно разобрать кое-что вроде следующего:

-- Ужо матушка-то... Ай... ворота штучат... пуштите!..

-- Ах, чтоб тебя кошки легали! -- где стучат-то?..

-- Пуштите ужо (не разб.), отец Миколай!..

-- Красной-от платок у меня видела?..

-- И... ни на каки благодати!..

-- Да постой!.. чудная ты!.. я тебе по медицине-то растолкую...

-- Не падыть мне и вашей медячины... ну ее!.. какая она такая и ешть, не знаю... пуштите меня лучше...

-- Эка стрекоза баба!.. да постой!.. чудная ты!.. Ну, я тебе по физике объясню...

-- На кой она мне ляд, фижика-то? -- фижики-то мы эвти жнаем и без ваш!..

-- Озолочу, Оксиньюшка!..

-- Попадью-то твою и озолоти... Ишь какой!.. а еще духовным шлава -- что проживаешься... Пушти!.. а не то жареву...

-- Ах, чтоб тебя кошки легали!..

Происходит новая возня, в размерах еще больших: о "борении духа" уже и помину нет. Работница Аксинья не только что пыхтит, но даже кряхтит, отбиваясь от непрошеных уроков по "физике" и "медячине"; да и сам отец Николай издает какие-то странные звуки, весьма похожие, впрочем, на ту оригинальную музыку, которую можно слышать в кузнице, когда раздувают мехами огонь. Даже синица, заснувшая было в своей клетке у окна -- и та проснулась: так и перебирает тоненькими камышинками, как будто просится, чтоб и ей дали поучаствовать в этой положительно веселой сцене.

-- Ай, чтоб те издохнуть!..-- кричит выбивающаяся из сил Аксинья; делает последнее усилие и, вырвавшись, наконец, из железных пальцев отца Николая, изо всей мочи шлепается мягкими частями на пол.

В эту роковую минуту дверь с улицы отворяется с каким-то особенно азартным шумом, и стремительно влетевшая в комнату попадья, которая только прикинулась, что пошла к соседке, а в сущности сперва постояла у ворот, а потом подслушивала у этой самой двери,-- неистово бросается к дивану.

-- Тут кто?!. Ах ты, мерзавка эдакая?!.-- кричит она, наткнувшись на растянувшуюся на полу неповинную Аксинью и задыхаясь от гнева и ревности:-- страм какой затеяла!.. Сичас тебя, страмиицу, выдрать заставлю старосту!.. Ах, черти вас дери!.. страмники вы эдакие!..

-- Да ты что, Нюрочка, взбеленилась-то: она спички тут искала... так я ей пояснял... по науке-то... как они теперь горят-то... сами-то собой...-- мямлит, до крайности робко, отец Николай.

-- Уж молчи ты лучше!! вот тебе, страмник!.. вот тебе, страмник!.. Не соблазняй!.. не соблазняй других!!.-- расправляется собственноручно попадья с несчастной косой отца Николая.

-- Да, по-сто-ой. Ню... Нюрочка... это ты чу... чудная какая! -- отбояривается его преподобие, чувствуя жгучую боль на голове.

-- Это ты так к заседателю-то пошел?..-- не унимается взбешенная попадья, еще энергичнее нападая на ученого мужа и запуская свою десницу даже в его жиденькую бороду.-- Вот тебе, страмник!.. вот тебе, страмец! Не дури с бабами, не дури!!!

-- Я... Ню... Нюрочка... уче... ученую... то... точку при... приискивал... ззрения... ка... как с за... Ай, что ты это!.. бо... больно ведь!.. с заседателем-то ло... ловчее разговор начать... Ой!.. чудная ты!..-- выпутывается отец Николай чуть не сквозь слезы.

-- Так ты у Аксютки-то ее и искал, точку-то эту, зрения, страмник?.. как у тебя еще твое-то зрение не лопнет!..-- злорадно издевается попадья, без устали продолжая свою ручную лекцию над поповскими волосами.

Но тут уже отец Николай, в своем мученичестве за "ученую точку зрения" решительно достигнув пределов всякого, не только что человеческого, но даже и ангельского терпения,-- вырывается отчаянным движением из рук своего инквизитора и бежит, без оглядки, сперва на двор, а оттуда за ворота... Юркая брань так и сыплется ему вдогонку до самого крыльца.

-- Постой!.. придешь!..-- говорит попадья, задыхаясь и останавливаясь на одно мгновение на этом стратегическом пункте:-- придешь!..-- повторяет она и удаляется в горницу, неистово хлопнув дверью.


III


Проходит этак с полчаса времени. Продрогнувший до костей отец Николай уныло сидит на крылечке и чутко прислушивается к малейшему звуку, доносящемуся к нему из горницы. Как он усердно ни дует в свои покрасневшие кулаки -- все же немного тепла надует; да и один подрясник -- он тоже не бог знает какая шуба... Уж он и по двору-то бегает, и прискакивает-то... а все-таки русский мороз -- чтоб его кошки легали!..-- пробирает так, что и не приведи господи! Но вот опасные звуки начинают затихать мало-помалу; в окошке кухни появляется огонь и мелькает фигура,-- "надо быть, Оксиньюшки" -- полагает отец Николай мысленно. Минуты через две после этого соображения он решается заглянуть в окно, но сквозь намерзнувшие на стеклах узоры не может ничего рассмотреть. Еще через минуту он осмеливается даже чуть слышно приоткрыть дверь в кухню и просунуть туда свой знатно нарумяненный нос. Работница, со слегка припухшей правой щекой, угрюмо сидит в углу на лавке и молча плачет, не обращая никакого внимания на внезапное появление его преподобия...

-- Оксиньюшка!..-- говорит он ей самым робким шепотом.

Молчание.

-- А, Оксиньюшка?..

-- Из-жа ваш вше!..-- угрюмо-укоризненно произносит Аксинья, не переменяя положения и даже не повертывая к нему головы.

-- Принеси ты мне, Оксиньюшка, Христа ради, верхнюю рясу, шапку да трость...-- умилостивляет ее отец Николай все тем же шепотом.

-- Подите-ко шами-то шуньтесь,-- круто разворачивает его Аксинья сквозь слезы.

-- Продрог ведь я совсем... чудная ты!..

-- Хоть шмерть приди -- не пойду!

Отец Николай осторожно вступает в кухню.

-- Да ведь она вот тут, ряса-то... близко... в темненькой,-- дрожно тычет отец Николай пальцем по направлению к двери в горницу.-- Не приведи господи! продрог...

-- Шкажано -- не пойду! -- чего приштал?..

Молчание.

-- Я бы на улице обождал-то...

Молчание.

-- Там у меня в рясе-то, в правом кармане, полтина лежит, так ты ее себе возьми...

-- Шами штупайте и берите...

За комнатной дверью слышатся шорох и шаги. Отец Николай в ту же минуту кубарем вылетает из кухни на улицу, где снова и подвергается, на некоторое время, безотрадному сиденью на крылечке с невеселым дутьем в кулаки. Впрочем, минут через пять работница осторожно вынесла ему лисью шубу, немного погодя -- верхнюю рясу, а еще немного погодя -- шапку и трость.

-- Полтину-то я взяла у тебя...-- все еще мрачно замечает она, вручая ему последние вещи и поспешно удаляется, сообщив таинственно: "Чай, минет..."

Отец Николай начинает уже приниматься "оболокаться" (одевается забавно), ворча себе что-то под нос. Совершив торопливо эту операцию, его преподобие еще торопливее удирает со двора, встретясь у ворот с каким-то долговязым мужиком. Встречный кланяется ему в ноги, подходит к нему под благословение и начинает его о чем-то упрашивать, тоскливо разводя руками.

-- Вот как опростаюсь...-- скороговоркой басит отец Николай и еще поспешнее начинает улепетывать вдоль улицы. Какая-то собака, должно быть соседская, издали следившая за этим объяснением, опрометью бросается догонять его с неимоверным лаем.

"Ах, чтоб вас кошки легали!" -- думает его преподобие и, не оборачиваясь, продолжает свой путь почти бегом.

Мужик так и остается на месте с тоскливо разведенными руками.


IV


В ветхом Рассушинском кабаке, за невзрачной стойкой сидит у стола целовальник с приехавшим к нему из города кумом. Перед ними на столе красуется раскупоренный и до половины разлитый полштоф с надписью: "горькая анисовая", какая-то жареная рыба да соленые огурцы поставлены тут же, на одной тарелке, должно быть, на закуску. Умная и в высшей степени плуговая рожица целовальника с первого взгляда смахивает несколько на жидовскую, но при дальнейшем знакомство с нею оказывается чистокровной русской, без малейшей примеси. Кум -- неопределенная породка, попадающаяся всюду на Руси и не носящая на себе никаких отличительных качеств, впрочем, весьма дородная в сравнении с сухонькой фигуркой хозяина. Целовальница, сидящая поодаль от них в беспредметном созерцании с безвольно сложенными на коленях руками, представляет из себя нечто вроде откормленной свиной туши: даже и физиономия у нее смотрит несколько стаканчиком. Она почти не участвует в беседе мужа с гостем, потому что ей, по собственному ее выражению, "набольши, говорит лень"...

-- Ты што ж, кум? -- дерябни, братец ты мой! -- приветливо говорит целовальник, подвигая гостю уже налитый стаканчик.

-- Многонько будет, Анисим Филиппыч...

-- Ты на меня-то не смотри: мы ведь на этом запаху-то с утра; на нем спим, им и накрываемся,-- часто не успеешь прибрать хорошенько, а от уж ты порки-то дери... Верно?

-- Т-а-ак...

Оба пьют и закусывают.

-- А что, Анисим Филиппыч, как у тебя дело-то справляется? Ладно?

-- Ничего, слава те господи! -- не пожалуемся.

-- Т-а-ак...

-- К примеру тепериче сказать, хоть наш поп... куды, парень, пить вино охоч!

-- Ну-у?

-- Ей-богу -- ну, право. Он, тебе доложу, брат ты мой, прошедшим летом какую штуку удрал... У нас тут заседатель был,-- до этого-то, который нониче приехал,-- пьяница то есть первого сорту. Попили эвто они с нашим попом -- разгулялись в Крутологове,-- станик такой у нас тут есть на трахту, верст тринадцать отседова будет; а тамошний смотритель-от не пьет, только вино от воды не отличат... бедовый дюжина! Нониче он чин получил, так сказывают -- совсем из ума выходит: известно, коли нам четверть -- благородному все полведра надыть,-- это ужо беспременно, по рангу, значит, так приходится. Ну, хорошо. Порядочно, надо быть, они там взъегорили этой благоствени-то; заседателя-то оставила ночевать смотрительша, а попа-то и не могут уговорить: "Подавай тройку!" -- кричит он, и шабаш. А уж там тепериче нашего попа знают; не почему ему нельзя тройки дать в эвтом виде: алибо коней загонит, алибо себя искалечит,-- бывало такое дело-то, трафлялись... Не дали коней. Только совсем уже эдак повечеру, темненько уж стало, схвать-похвать, ищут попа -- нет! Как в воду пошел. Известно, поискали-поискали, да и оставили: у мужика, мол, какого завалился спать. Ну, ладно. Утром встали, трясутся с голубчика-то вчерашнего, а попа все нигде -- всю деревню обыскали. Делать нечего, парень, поехали -- заседатель назад без попа, а смотритель-от проводить его вызвался,-- значит, чтобы по эвтому благому случаю опять дерябнуть важнецки, потому, одно слово -- чуйка. Пьют они таким манером, двоечиньком, а с вечера-то ливень был, так лужицы наделал,-- подъезжают они примерно к эвтакой самой лужице да и глядят, судари: точь-в-точь тепериче человек на кочке спит... в самой-от луже-то. Заседатель поглядел хорошенько-то да и говорит: -- Да это, мол, никак наш отец Миколай? Миколаем зовут нашего-то попа.-- Кажись: он же, тот и есть! -- Это значит, смотритель-то ему отвечает. Подъехали, парень, ближе: поп же и есть спит; сидит, значит, на кочке по колено в воде да и спит... прекрепко таково. Известно, растолкали его. Обрадовался: -- Ах, вы,-- говорит,-- черноносые! Место-то это,-- говорит,-- опасное: зарядить надо; так есть ли, мол, заряд-от? -- А он тепериче, коли пить кто дает -- черноносым того называет; и поговорка у него, значит, такая состоит насчет выпивки. Только они уж его знают, голубчика, наскрозь -- обыскивать тотчас давай; заседатель -- держит, а смотритель-от -- все карманы ему ощупыват -- благо, приятели, значит, закадычные. Известно, как не дастся: конфузится, примерно. А поп, братец мой, здоровенный: четырьмя не осилить, коли заупрямствует. Однако смотритель-от изловчился же как-то, схватил его за один карман-от -- помират со смеху: в кармане-то у него колоколец...

-- То есть как колоколец, Онисим Филинпыч? -- гость с величайшим недоумением в вопросе и глазах.

-- Как есть, я тебе говорю, почтовый колоколец.

-- Ну-у?

-- Да уж так, верно. Поп, известно, заспрашивал шчас: это,-- говорит,-- у меня стакан, черноносые... Вытащили-таки они опосля эвтот стакан-от у него: медный оказался, братец ты мой,-- с язычком... Смехов у нас сколько тут было из-за эвтого самого происшествия...

-- То есть это на что же?.. Колоколец-от что означат?..-- все еще недоумевал гость.

-- А ты, братец ты мой, тепериче понимай это прямо: коли ему не дали тройку-то, он с серцов-то и побеги домой к нам, в Засушинское, значит; а чтоб тепериче немужично было бежать-то одному,-- не мужик ведь пятьнадцать-то верст бресть,-- он колоколец на станции-то и обраболепствуй: бежит да позванивает... славно -- как и взаболь на тройке скачет. Вот такой кульер, братец ты мой!..

-- Т-а-ак... Ловок же он у вас, парень!

-- Я тебе говорю: одно слово попина!

И гость, и рассказчик -- оба разражаются вдруг неистовым хохотом; гостя даже как-то коробит при этом, точно у него судороги в животе. Целовальница тоже не может удержаться -- выпрыскивает из носу порядочный кусочек самородной студени.

В кабак входит слепой отставной солдат низенького росту, шатающийся по миру.

-- Наши вам подштанники, старик! -- весело приветствует его целовальник.

-- Здорово, зубоскал! -- медленно выговаривает "старик" беззубым голосом.

-- Чай, с приятелем (не разб.) пришел? -- острит целовальник.

-- А ты думал с тобой?

-- Вот так, парень, отражение найдешь! -- любезно заключает целовальник, направляясь к "изобилию даров земных", как выразился однажды в разговоре с ним отец Николай насчет полок, изукрашенных ветхой посудиной.-- Тебе который давать (не разб.), поеный али скоромный?

-- Давай хоть скоромный,-- ноне не пост.

-- Перво стретенье было, братец ты мой!

-- Это что же такая за "скоромная", Онисим Филиппыч?- любопытствует кум.

-- А в которой, значит, молочка эвтого самого побольше -- та и скоромная, а где, значит, водное преобладает -- та поеная... Сообразил?-- обязательно помогает целовальник своему гостю.

-- Т-а-ак...

-- Любопытствуй, старина! -- обращается хозяин -- уже к солдату, лихо откупорив косушку и ставя ее перед ним на стойку с каким-то особенным выразительным пристуком: видно, что отлично знает все привычки своего потребителя. "Старина" молчаливо-важно разглаживает мокрые усы и выпивает косушку залпом.

-- Видал ты его?-- относится целовальник к куму, лукаво подмигивая на солдата,-- вот так, братец ты мой, прием... как есть енаральский!

Происходит лихое раскупоривание новой косушки, после чего немедленно повторяется прежний "как есть енаральский" прием.

-- А что, к примеру, тенериче сказать енарал? -- спрашивает целовальник, еще ближе приступая к новой раскупорке: -- котора сильнее берет: всевостопольско ядро али Рассушинска косуха?

-- Пошжи што наравне будут...-- обеззубо говорит уже порядочно осоловевший солдат.

-- Ну, н-нет: ядро-то тепериче тебе алибо руку, алибо ногу оторвет -- когда еще угодит в голову-то; а наша-то завсегды с головы поймат,-- не обижай, енарал! Верно?

-- Оно тошно што будто так выходит...-- не совсем еще соглашается солдат, с расстановкой принимаясь за третью косушку.

-- Это верно, что косуха сильнее,-- подтверждает в свою очередь гость...

-- Вот постой, как третью-то высосет, так сам узнат, каков эвтот выстрел -- отбывает...-- замечает снисходительно целовальник.

Оба хохочут.

-- До баб, алибо до денег он тепериче ныне шибко у нас охоч, опять-от Миколай...-- возвращается успокоившийся целовальник к прежней теме разговора.

-- Ну-у? -- подстрекает кум.

-- Ей-богу -- ну, право. Он мне самому, жаль, что про бабье сказал: "На то,-- говорит,-- и гадина эвта на свете, чтоб ты ее, мол, приколол -- не ползай! значит. Этта у нас по близости деревня есть такая, Жилиха прозывается; так там балованы таки девки все живут: ни комара тепериче, значит, даром тебя не ублаготворят, а все "рубь -- челковой" ей подавай,-- одно слово, как есть -- настоящие городские шлюхи! Надо быть, это здешний исправник наш их так избаловал: они плуты все, братец ты мой, езжал из городу с чесной компанией,-- тоже ребяты были "у черта лапу украли"; как нападут, бывало, так по деревне-то только гам стоял -- шельмец-народ, одно слово! Наш-от поп тоже ерничал с ними не на поеной зуб. Расповадился он это, поп-то, в Жилиху за требами ездить, так есть, к примеру, кажинну неделю туды норовит, а деревня тепериче эта большая, только не село, значит -- пять верст от нас всей и дороги-то к ней. Вот, братец ты мой, как приедет он туды -- сичас ему кралю и проставят: был у него там эдакий благодатный мужичонок. Только у попа денег тепериче на руках скудно, ехать и велит домой, попадью все обират, весьма орудует; так он, парень, на каку музыку поднялся: разорвет рубь-от на четыре части да перва и всучит крале-то своей одну четвертушку,-- прибежишь, мол, сама за другой-то краюхой. Та, известно, и вдругорядь прибежит: зачем ей рубь челковой терять? Так она к нему четыре раза за рублем и выбегает,-- по шести суток, братец ты мой, травлялось проживать ему там из-за эвтого самого. Он про эту комедь-то крутологовскому смотрителю сам сказывал: "Мне, мол, эвто яичко-то, Николай Семеныч, по четвертаку обходится". Так есть, я тебе говорю, одно слово -- чудила-мученик!

Общий хохот.

-- Попадья-то, стало быть, в руках его держит? Т-а-ак...-- замечает глубокомысленно кум.

-- Только она-то будто проходу ему и не дает,-- говорит целовальник, наливая себе с гостем еще по стаканчику,-- а то бы, братец ты мой,-- беда!.. потому человек он "его же не оплатеши". У попадьи с ним разговор недолог: за бороду а либо за волосенки оттаскает,-- это у ней первосортно дело; ты спроси: месяц-от отчего у отца Миколая на маковке-то светит? -- ее все грабли ходили...

-- Злющая, надо быть?

-- Я тебе говорю: как есть писаная смерть!

-- Т-а-к... А сам-от он ее не обижат?

-- Грехи-то тепериче, к примеру, в рай не пущают, а тоже бы надо, теребачку ей важную кабы задал: благочинным же его больше сморочил,-- тоже водь за эвту комедь-от ряску-то у них потрошат. Сообразил?

-- Т-а-ак...

-- Она, к примеру, почище кого другова знает, какой дратвой сапог эвтот подшивать.

-- Благочинный-то ихний сам что же глядит? -- недоумевает кум, с наслаждением "дерябнув" из стаканчика.

-- Благочинный-от, братец ты мой, туды же глядит, куды и наш заседатель,-- в карман: всучил ты ему, примерно, хорошую сигнацию -- лучше тебя человека нет. Мы вот тоже около эвтих делов-то не по опушке хаживали, а по самому, значит, полю, отражение имели,-- наскрозь знаем, каку силу эвта всучка-то над начальством берет... то есть, да сигнацией-то ты как у бога за пазухой сидишь; одно слово -- прелесть! Так ли, енарал?

-- Оно тошно што...-- шамкает как-то неопределенно совсем опьяневший солдат-нищий.

-- Что, енарал? -- видно, Рассушинское-то ядро, опричь головы, еще не по зубам твою милость съездило? -- острит над ним целовальник, подражая движению кума насчет стаканчика.

Входит мизерный мужичок средних лет, озабоченно крестясь на медный образ в переднем углу, и кланяется на все четыре стороны, хотя живыми душами заняты всего только две.

-- Онисиму Филиппычу добро здравствовать! -- проговаривает вошедший, так потирая руками, как будто мерзнет сам.

-- Что, дяденька, погреться? -- спрашивает целовальник, приветливо кивая ему головой в ответ.

-- Вестимо, Онисим Филиппыч, погреться...

-- На "скавалдыжныя" алибо "прямиком"?

Мужичок с минуту застенчиво переминается.

-- Коли милость твоя будет, отпусти уж нонче на "скавалдыжныя"...-- выговаривает он, наконец, томительно почесывая затылок.

-- Ах вы... купцы -- народ! -- произносит с некоторой досадой целовальник: -- эдак и я с вами скавалдыжничать-то научусь...

-- Под Миколу справлюсь -- отдам...

-- Знаю я, что ты парень-от верный, а все прямиком-то благонадежнее выходит было. "Соснячком" алибо "березнячком" принимать-то станешь?

-- "Соснячку" отпусти, Онисим Филиппыч,-- "березнячок"-от нонече нам не по капиталу...

-- Што так, парень?

Мужичок, не отвечая, тяжело вздыхает.

-- Вон у меня енарал, так он все "прямиком" разделывается, даром что сумку таскает...-- говорит целовальник, в виде наказания указывая пальцем на зевающего во весь рост солдата.-- Косуху тебе, поди? -- спрашивает он, помолчав.

Мужик утвердительно трогает головой.

Целовальник на этот раз очень вяло раскупоривает посудину и также вяло ставит ее на стол перед мизерным мужичком: должно быть, и этого потребителя знает "наскрозь".-- Лакай, дяденька, лакай! -- говорит он при этом не то насмешливо, не то одобрительно.

Мужичок принимается после этого за свою косуху с такой старательностью и благоговением, с каким иногда набожная старушка приступает к разламыванию "вынутой за здравие" просфоры.

-- Одначе, Онисим Филиппыч, навострился же ты...-- замечает многозначительно кум:-- это что у тебя еще означает "скавалдыжничать"-то?

-- На скавалдыжные пить -- значит в долг, а прямиком -- на, мол, денежки, значит. Сообразил?

-- Т-а-ак...

-- Ты лучше, Онисим, расскажи куму-то, как отец Миколай-от Шабалина венчал...-- относится вдруг целовальница к мужу, как (не разб.) с единственной своей фразой в целый вечер.

-- А эвто точно што презанятная, братец ты мой, штука...-- соглашается целовальник.-- Перво выпить нам с тобой надо.

По немедленной ревизии хозяин, в прежнем (не разб.) оказывается так немного "благосклонным", что вслед же за ним на столе появляется новый раскупоренный полштоф уже с надписью: "сладкая померанцевая"...

-- Будто мы с тобой, кум, в Померании побываем таким манером...-- любезно объясняет целовальник значение этой краткой надписи, наливая стаканчики.-- Какая эвто такая земля Померания, надо быть, мериканская, потому мериканец сахар любит.

Происходит молчаливое расследование неизвестной "земли": судя по виду кума, terra incognita очень ему нравится; целовальник же, как природный "мериканец", в этом случае знающий наперед ее усладительные свойства, не выражает на своем лицо ничего особенного.

-- Насчет тепериче деньгу загребать -- так поп наш безно сердит... то есть и-и! -- приступает целовальник к новому рассказу, утирая губы рукавом своей рубахи,-- Есть тут у нас купец -- Шабалин прозывается; богатый мужик: тысчонок эдак, сказывают, тридесять, примерно, лежит у него в сундуке... одно слово -- терка-мужик! Только эвто у них самое прошедшей зимой стряслось. Вздумалось ему, Шабалину-то, на старости лет, братец ты мой, без греха бабьи окорока свидетельствовать -- жениться, значит; а годы-то у него тепериче, супротив законного строку, ушли, чтобы венчаться-то. Наш-от с благочинным эвто дело ему оборудовали -- поделились, значит, промежду себя кусочком. Надо быть, сигнации тут больше дела-то работали. Ну, хорошо, а отец-от Миколай завсегды такую сноровку имеет, што, значит, за одно дело -- одни деньги, а за друго -- другие, и тепериче ты ему, значит, тут же в церкву деньги и принеси, коли у тебя дело какое в церкву. Вот, братец ты мой, хорошо -- повенчались; Шабалин ему сичас десять рублев отвалил. Смотрит наш-от попина -- посмеивается, а денег не берет.-- Тебе, говорит, сколько лет-то, Лександр Фомич? -- у Шабалина, значит, спрашивает.-- В аккурате, мол, семьдесят два -- это Шабалин-от ему, стало быть, отозвался. -- Так ты што ж,-- отец-то Миколай говорит,-- десятилетним-от младенцем сказываешься? -- на счет сигнации, значит, проповедует. А Шабалин-от и заупрямился -- не дает больше двадцати... тоже скупердяга такая, што и-и! Торговались они, братец ты мой, порядошно-таки время (не разб.); так и уехали -- не дождались, значит, результату. Так што ж ты думаешь? -- Миколай какую распрелесть удрал: назад, гад, вас развенчаю... то есть я тебе говорю -- эдакую скрозную бестию в помине поискать! А и дьячишка же у нашего попа -- адютант, одно слово: знает, какую курицу жарить -- посмеивается стоит. Шабалин-от думает: бог связал -- не развяжешь; а отец Миколай-от говорит: эвта веревочка-то, мол, нашими руками скручивается,-- разница, значит, у них выходит. Стоял стоял отец-от Миколай да ризу-то на левую сторону и надел; надел, братец ты мой,-- верно!-- вот, надо есть, Орина видела эвту самую ихнюю комедь...

-- Как же! Я сама в управу ходила,-- подтверждает целовальница безапелляционно.

-- Как надел он эвто, парень, ризу-то навыворот, да как начал откачивать басиной-то своей: "Не благословен, мол, бог наш, не всегда, не ныне, и не присно, и не во веки",-- так Шабалин-от так и "ошалел" на месте, где стоял; опосля, известно, опомнился -- всучил ему сигнацию, каку требовалось... Отец Миколай-от крутологовскому смотрителю опосля сказывал, вдолги уже после свадьбы-то, а смотритель-то мне: по науке, говорит, тепериче так выходит, что ежели ты на семьдесят втором году венчаешься -- семьдесят два рубля с тебя получки. Так вишь он, братец ты мой, каков у нас попина эвто-та... одно слово!..

-- Т-а-ак... Это он, выходит, с младенчества, надо быть, еще испорчен...-- глубокомысленно замечает кум.

-- Надо полагать -- не доделан...-- вставляет свое соображение мизерный мужичок, рассчитывая еще на косушку.

-- Алибо переделан,-- важно произносит целовальник окончательное мнение:-- все поп, а не черт.

Все единодушно хохочут, исключая дремлющего солдата.

В кабак быстро входит долговязый молодой парень, очень сильно напоминающий фигурой того самого мужика, с которым встретился отец Николай у своих ворот, когда с таким, можно сказать, наслаждением покидал родимые "Палестины". Вошедший вместо поклона молча потряхивает курчавой головой каждому из присутствующих отдельно.

-- Здорово, Селифошка!-- радушно приветствует его целовальник.-- Что мать-то? Какова?

-- Чажела, парень, шибко,-- уныло говорит новый посетитель,-- исповедаться просится...

-- Ну, как ты, што же?

-- Да ходил к отцу Миколаю: неколи,-- говорит парень; -- надо быть, к заседателю новому, парень, пошел. Чего, парень! -- совсем умират старуха.

-- Эвто уж, братец ты мой, что к заседателю -- верно! соображаешь, целовальник, верно, а давиче приходили -- (вместе).

-- Не (не разб.) сам-от -- сказывал писарь.

-- Эвто, братец ты мой, он и мне, писать как-от, вчерась рассказывал, а тебе, говорю: одно слово -- ведро взял! Што же он тебе тепериче баял, поп-от?

-- Да чего? -- сказывал я тебе: неколи, мол, лишь теперь; приду ужо как опростаюсь... Весь-то и сказ в том.

-- Ну, значит, жди его тепериче на заутреню к вечерне,-- с полной уверенностью в голосе замечает целовальник: -- ведро-то, мое, парень, тоже не скоро тепериче опростать... Вот, надо быть, братец ты мой, дым-от подымут вдвоем... из экой-то пушки! -- обращается он уже к куму.

-- Т-а-ак...

-- Писаренок давиче, как за ведром-от приходил, говорит: деньги отдаст,-- велел сказать,-- как жалованье получит. Извольте, мол, с нашим почтением; а сам думаю про себя: давно уж, мол, кукушка-то собирается гнездо вить, а ты и жди его, гнезда-то эвтого, опосля дождичка в четверг...

-- Любит -- выходит -- даровщинку-то? -- глубокомысленно вопрошает кум.

-- Эвто уж, братец ты мой, первая примета у них, у начальства-то нашего, я тебе говорю: яма -- народ! одно слово. Тоже тепериче и насчет сладкой проговаривался,-- говорит: это писаренок-от мне давеча подпускает, значит, соображение свое. Известно, отмалчивался: ужо, говорю, к празднику проставим. Думаю про себя: жалко, мол, тепериче, каких нет поколева, таких горьких домов, чтобы сладкой-от, к примеру; нализывать вас, завсегдатаев, милости просим: завсегды можем ублаготворить, по всем правилам... Верно? -- обращается целовальник к своему обществу.

-- Т-а-ак...-- соглашается кум.

-- Тогды и упорствуешь,-- в свою очередь заявляет парень, облизывая себе губы с таким видом, как будто уже принимает участие в этом "пользовании".

-- Поди, Селифошка, угощаться станешь? -- спрашивает его целовальник, как доскональный знаток человеческой натуры.

-- Конечно, Онисим Филиппыч,-- потому горько мне таперь... шибко...-- говорит Селифошка, пригорюнившись.

-- Известно, не чужа она тебе, мать-то...

-- Кабы той отпустил, што осонесь дал, как тятька помер...

-- Это "вороти мозги на сторону-то"? Так уж пониче нет. Была, да вся вышла, а другая у нас тепериче на лицо (не разб.), "сообрази -- но нюхай!" (не разб.) почище будет.

-- Вали, хоть ее,-- не объедешь! -- основательно замечает парень,

-- Первосортно дело, братец ты мой, особливо тепериче супротив печали...-- утверждает целовальник, суетясь подкрепить скорее слабую человеческую натуру своего ближнего.


ПРИМЕЧАНИЯ


УЧЕНЫЕ РАЗГОВОРЫ. Рассказ. Печатается впервые по черновому автографу, хранящемуся в личном фонде И. В. Омулевского (ЦГАЛИ, ф. 371, оп. I, д. 6, б/д). На заглавном листе помета рукою автора: "Рассказ из путевых впечатлений".