# Отец и дочь

Амелия Опи

или Пагубныя слѣдств╕я обольщен╕я.

(The Father and Daughter.

Москва, 1803. Въ университетской Типограф╕и.

## ОТЕЦЪ и ДОЧЬ, или. Пагубныя слѣдствія обольщенія.


Англійское сочиненіе Г-жи Опи.


О! какъ пріятно.... какъ тяжко быть отцемъ!

Diderot.


Переводѣ съ Французскаго.


Изданіе второе.


Продается въ книжной лавкѣ Свѣшникова, по 2 руб. въ папкѣ.


МОСКВА, 1803.

Въ университетской Типографіи.


Съ дозволенія С. Петербургскаго Гражданскаго Губернатора, даннаго въ 1803 году.


Сіе новѣйшее сочиненіе Г-жи Опи нимало не принадлежитъ къ числу тѣхъ Англійскихъ Романовъ, гдѣ невѣроятное, основанное на невозможномъ, превосходя чудесное, и наполняя воображеніе токмо подземельями, темницами, привидѣніями и тому подобнымъ, не оставляетъ по себѣ никакихъ впечатлѣній, кромѣ впечатлѣній ужаса.-- Сей Романъ, судя по цѣли его, можетъ причисленъ быть къ Романамъ Ричардсоновымъ, Фильдинговымъ, -- къ тому роду чтенія, которое мать, тщательно занимающаяся воспитаніемъ дочери, всегда безъ опасенія предпишетъ ей. Онъ содержитъ полезное для дѣвицъ нравоученіе; -- заставитъ ихъ трепетать отъ негодованія при недостойныхъ поступкахъ гнуснаго обольстителя невинности, и содрогаться отъ чувствительности, взирая на опасности и страданія добродѣтели, борющейся съ порокомъ. Кто, съ сердцемъ чувствительнымъ къ злополучію ближняго, удержится отъ слезъ при мучительномъ разговорѣ между отцомъ и дочерью, при изображенія плачевной жизни ихъ, при начертаніи послѣднихъ минутъ, положившихъ предѣлъ толикимъ бѣдствіямъ: -- при сихъ трогательнѣйшихъ сценахъ, какія только можетъ являть Драма человѣческой жизни!--

Что касается до перевода, я старался быть, сколько можно, ближе къ красотамъ Сочинительницы, не упустить ни одной изъ сихъ отличительныхъ чертъ, изъ сихъ нѣжныхъ оттѣнковъ, изображающихъ, такъ сказать, физіономію страстей"


Ник. Старынкевичъ.


## ОТЕЦЪ и ДОЧЬ.


День клонился къ вечеру, погода была мрачная и туманная... Жестокая метель заносила дорогу промежду дикихъ кустарниковъ, когда Сесилія, прижимая въ объятія свое плачущее дитя, шла пѣшкомъ къ отцовскому дому.

"Ахъ! естьли бы я не покидала, его!" сказала она себѣ, припоминая съ горестію тихіе и щастливые дни первыхъ лѣтъ своея жизни, которые не могли уже возвратиться для нее.

Сесилія Фицганри, единственная дочь почтеннаго гражданина, занимавшагося торговлею, лишилась матери въ самомъ младенчествѣ, и ея отецъ рѣшился не вступать въ новый союзъ, дабы исключительно заниматься воспитаніемъ дочери. Съ тихою и разсудительною привязанностію чувствительнаго отца, Фицганри соединялъ сію страстную заботливость, сіи трогательныя попеченія, которыя могли бы отличить нѣжнѣйшую мать; я чувствованія, которыя онъ имѣлъ къ своей дочери, были вознаграждаемы любовію и милыми качествами Сесиліи, Фицганри не былъ богатъ, однакожъ дохода, который онъ получалъ отъ своей торговли, довлѣло не только на всѣ необходимыя издержки, на воспитаніе его любимаго дитяти; но онъ еще откладывалъ ежегодно довольно знатную сумму, чтобъ утвердить ей независимое имущество для будущаго времени. Все, что онъ могъ удѣлять отъ собственныхъ своихъ надобностей, было опредѣлено на удовольствія и наслажденія Сесиліи. "Какой доброй отецъ!" кричали со всѣхъ сторонъ въ маленькомъ уѣздномъ городѣ, въ которомъ Фицганри имѣлъ свое пребываніе; "и какая милая у него дочь, сколько онъ долженъ гордиться ею, сколько онъ долженъ быть щастливъ, имѣя такое дитя!"

Въ самомъ дѣлѣ Сесилія съ чрезвычайною красотою, съ очаровательными прелестями, со всѣми добродѣтелями и дарованіями, какія могутъ украшать особъ ея пола, соединяла сію степень мысленной силы, сіе понятіе и сіи способности, которыя, по мнѣнію толь многихъ, принадлежатъ однимъ мущинамъ.

Всѣ удивлялись рѣдкимъ ея качествамъ, всѣ любили ее за чрезмѣрную кротость, за совершенную ласковость, за сію любезную скромность, которая, не зная своего собственнаго достоинства, занимается только достоинствомъ другаго,-- качества, еще рѣже бывающія вмѣстѣ -- и Сесилія со всякимъ новымъ знакомствомъ пріобрѣтала себѣ новаго друга.

Отецъ ея думалъ и -- можетъ быть -- не ошибался, что онъ любилъ ее такъ, какъ ни одинъ отецъ не любилъ своей дочери; и Сесилія думала, что она любила его, какъ никто не любилъ отца. "Я не пойду за мужъ, буду жить только для васъ, батюшка!" говорила она ему часто... но сіе благочестивое намѣреніе начало ослабѣвать, когда сердце молодой дѣвушки, даже до того времени незнакомое съ обольщеніями другаго пола, почувствовало какое-то непостижимое влеченіе къ пріятностямъ и неусыпному искательству Гвардейскаго Офицера, пріѣхавшаго набирать рекрутъ въ томъ городѣ, гдѣ она жила.

Клиффордъ имѣлъ не только прекрасную фигуру и всѣ прелести обыкновенный удѣлъ молодыхъ модныхъ людей, но обладалъ сверьхъ того дарованіями столь рѣдкими, столь разнообразными въ искуствѣ обольщенія, что тѣ самыя женщины, которымъ онъ измѣнилъ, въ его присутствіи забывали всѣ причины своихъ праведныхъ сѣтованій; и заимодавецъ, приходившій требовать уплаты священнаго долга, оставлялъ его съ живѣйшимъ удовольствіемъ, что могъ услужить ему, давши въ займы новую сумму.

Гнусное развращеніе человѣческаго сердца! пагубное злоупотребленіе даровъ Природы! Сей человѣкъ, котораго цѣлая нація могла бы почитать предметомъ гордости въ благоденствіи, и предмѣтомъ надежды въ злополучіи, употреблялъ свои рѣдкія дарованія токмо на обольщеніе легковѣрныхъ людей обоего пола: однихъ стыдомъ и безчестіемъ, другихъ совершеннымъ раззореніемъ. Тотъ, чей умъ былъ довольно обширенъ, чтобы объять систему возвышенія и славы для своего отечества, содѣлавшись рабомъ гнусной личности, не устремлялъ никогда своихъ взоровъ далѣе тѣснаго круга, которой предначертали его предосудительныя потребности. Улыбаясь своему дѣлу, онъ радовался, естьли, къ концу дня, успѣлъ обмануть какого нибудь вѣроимчиваго купца, или обольстить молодую невинную дѣвушку. Однако же, для полученія сихъ жалостныхъ, презрительныхъ тріумфовъ, нужно имѣть большое познаніе человѣческаго сердца, испытать глубину его, открыть слабую сторону тѣхъ лицъ, противъ которыхъ составляются планы, дабы ихъ мнимую безпечность обратить въ существенную опасность. Клиффордъ скоро примѣтилъ, что Сесилія, отъ природы скромная, думала имѣть какое-то необыкновенное чувство судить о другихъ; и между тѣмъ, какъ съ самонадѣяніемъ полагала, что никому не льзя обмануть ее, она чаще всего обманывала самое себя.

Клиффордъ не упустилъ воспользоваться сею слабостію дѣвицы, которую готовился принесши въ жертву своему развращенію; и между тѣмъ, какъ льстя самолюбію Сесиліи, увѣрялъ ее, что она его совершенно угадывала, онъ короче познакомился со всѣми недостатками, какія она сама имѣла.-- Не однѣ слабости старался онъ употребить въ свою пользу, и добродѣтели ея входили въ начертанный имъ планъ нападенія. Нѣжная любовь Сесиліи къ своему отцу, бывшая, по ея мнѣнію, оплотомъ, которой долженъ былъ отразишь всѣ приступы опаснѣйшаго искушенія, содѣлалась въ умѣ сего адскаго человѣка вѣрнѣйшимъ средствомъ жъ ея пагубѣ.

Я вошла въ сіи подробныя описанія многоразличныхъ талантовъ Клиффорда въ искуствѣ обольщенія, не для того, чтобы онъ представлялъ одно изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ въ сей повѣсти -- отецъ и дочь займутъ меня исключительно -- но я хотѣла извинить, сколько мнѣ было возможно, чрезмѣрную привязанность, которую онъ произвелъ въ сердцѣ невинной дѣвицы.

Вкрадчивое обхожденіе Клиффорда сначала произвело въ Сесиліи удивленіе; потомъ онъ возбудилъ ея благодарность, давъ примѣтить, что, будучи предметомъ всеобщаго вниманія, занимался ею одною. Тотъ, котораго чинъ, существованіе въ свѣтѣ и великія достоинства должны были обратить на себя взоры богатѣйшихъ и отличнѣйшихъ женщинъ столицы, казалось пылалъ однимъ только желаніемъ, -- желаніемъ быть любезнымъ въ глазахъ Сесиліи, произносить ея имя въ какомъ нибудь небольшомъ собраніи маленькаго уѣзднаго городка. Наконецъ отличныя его познанія, притворныя добродѣтели внушили Сесиліи почтеніе, и когда, при высокой ея идеи о рѣдкихъ дарованіяхъ сего человѣка, свѣдала она о знатномъ его происхожденіи и великихъ надеждахъ; то не надобно удивляться, естьли она почувствовала къ нему сей родъ любви, столь хорошо опредѣленный извѣстною писательницею {Г-жею Инхбальдъ, см. Природа и искуство. T. I.}, и который весьма, часто бываетъ главнымъ основаніемъ сего господствующаго чувствованія: гордость.

Когда Клиффордъ началъ изъявлять уваженіе и привязанность къ Сесиліи, то зналъ, что за симъ, по обыкновенію, должно было послѣдовать предложеніе законнаго союза; почему и старался внушать столько же отвращенія отцу, сколько удивленія дочери. Всѣ уловки его были столь удачны, что Фицганри и самъ не могъ понять, отъ чего чувствовалъ къ нему отвращеніе. Онъ чистосердечно признался въ томъ своей дочери; Сесилія не могла скрыть своего изумленія, и въ первый разъ въ своей жизни возъимѣла пагубную мысль, что ея отецъ могъ быть несправедливъ и причудливъ.

Клиффордъ ощущалъ рѣшительное удаленіе отъ брака; при томъ же зналъ, что женясь на Сесиліи, надлежало бы ему отказаться отъ всѣхъ честолюбивыхъ плановъ и навлечь гнѣвъ своего отца; по симъ-то причинамъ онъ равное прилагалъ стараніе, чтобы его предложеніе было принято Сесиліею и отвергнуто отъ Фицганри.

Поигравъ нѣсколько времени страхомъ и надеждою своея любовницы, онъ обратился къ ея отцу и, въ учтивыхъ выраженіяхъ, просилъ у него руки Сесиліи; но Фицганри, такъ какъ онъ и ожидалъ, съ холодною твердостію отказался отъ чести таковаго союза.

"Однакожъ я не сомнѣваюсь, отвѣчалъ Клиффордъ, ни мало не приходя въ смятеніе, чтобы мой отецъ не одобрилъ сего брака, когда онъ уже будетъ заключенъ, естьли я не успѣю получить его согласія прежде сочетанія."

"А я, государь мой, отвѣчалъ Фицганри съ гордымъ видомъ -- я думаю, что моя дочь не имѣетъ нужды тайно вступать и въ самую знатную фамилію!"

Клиффордъ, сильно раздраженный горячностію Фицганри и важностію его обхожденія, разстался съ нимъ, произнося страшную клятву отмстить за себя; онъ зналъ, что сердце Сесиліи навсегда принадлежало ему.

Сесилія свѣдала отъ своего любовника, что его предложеніе было отринуто, и ея горесть была не менѣе той, которую Клиффордъ старался притворно оказывать, объявляя ей о своей неудачѣ. "Какъ! прервала она съ сильнымъ движеніемъ духа, возможно ли, чтобы столь нѣжной отецъ, которой всегда предупреждалъ мои малѣйшія желанія, теперь противился благополучію моей жизни?" Въ уныніи, въ слезахъ Сесилія предавалась всей своей горести, когда Фицганри вошелъ къ ней въ комнату; его видъ выражалъ болѣе печали, нежели гнѣва. Онъ въ молчаніи разсматривалъ нѣсколько минутъ дѣйствіе сильной страсти, возмущавшей сердце нещастной его дочери. Потомъ подавляя вздохъ, готовый вылетѣть изъ его отцовской груди, онъ подошелъ къ ней и растроганнымъ голосомъ представилъ ей всѣ неудобства, соединенныя съ бракомъ, котораго она столь желала, говорилъ ей о весьма небольшомъ имуществѣ Клиффорда, старался дать ей почувствовать, что ея союзъ съ гвардейцомъ, привыкшимъ къ праздности, невоздержности и разсѣянію, будетъ весьма мало соотвѣтствовать той мысли, которую она, безъ сомнѣнія, имѣла о цѣпяхъ брасса. "При всемъ томъ, произнесъ Фицганри болѣе твердымъ голосомъ и бросивъ на свою дочь суровый взглядѣ:, какъ можешь ты унизишься до того, чтобы согласиться на предложеніе человѣка, которой самъ говоритъ что его отецъ никогда не захочетъ признать вашего союза

Сесилія, всѣмъ симъ справедливымъ представленіямъ, не могла противоположить ничего, кромѣ признанія своей любви къ Клиффорду. Она покраснѣла, потупила глаза и замолчала"

"Повѣрь, Сесилія, продолжалъ Фицганри, однѣ чистыя и безкорыстныя правила внушаютъ мнѣ сіи наблюденія; ибо сколь ни горестно для меня помышленіе о разлукѣ съ тобою, но я перенесу ее; (здѣсь голосъ его снова измѣнился) однакожъ никогда не соглашусь на твой союзѣ съ Клгффордомъ; и я увѣренъ, что отказывая въ моемъ согласіи на этотъ ненавистный бракъ, утверждаю твое будущее щастіе. Ты теперь въ такомъ волненіи, что не можешь понимать меня когда будешь спокойнѣе, то и сама согласишься сo мною."

Сесилія покачала головою и хотѣла скрыть отъ него свои заплаканные глаза.

"Выслушай меня, любезная дочь, сказалъ Фицганри, ты знаешь, что я не тиранъ; естьли время, естьли отсутствіе не возмогутъ преодолѣть сей нещастной страсти; естьли она останется всегда въ одинакой степени и послѣ таковаго испытанія: то я обѣщаю тебѣ искоренить свое предубѣжденіе, можетъ быть, увы! слишкомъ основательное, и согласиться на твой бракъ съ Клиффордомъ, съ тѣмъ однакожъ, чтобъ и отецъ его согласился; ибо безъ сего позволенія ты никогда не получишь и моего;... и естьли ты не имѣешь довольно гордости, довольно рѣшимости, чтобы самой соблюсти свое достоинство, то я долженъ стараться о томъ вмѣсто тебя; но твоему отцу пріятно вѣрить, что не нужно принимать сего попеченія; и Сесилія Фицганри презритъ предложеніе, содѣлаться тайно женою Клиффорда."

Сесилія была однѣхъ съ нимъ мыслей, и чистосердечно призналась въ томъ. Фицганри, тронутый ея кротостію, ея слезами, говорилъ съ нею столь нѣжнымъ, столь благосклоннымъ образомъ, выразилъ ей столь чувствительно всю горесть, которую даже одна мысль о разлукѣ съ своею милою дочерью нанесла его душѣ, что Сесилія въ сію минуту, забывши все, занималась только отцомъ своимъ, любовію и благодарностію, которыми она была ему одолжена и, бросясь съ его объятія, обѣщала быть совершенно послушною его волѣ.

"Обѣщай же мнѣ, сказалъ Фицганри, что никогда уже не увидишь Клиффорда, естьли тебѣ можно будетъ его избѣжать, у него опасный языкъ, и естьли..."

Сесилія съ чувствомъ прервала своего отца, и даже осмѣлилась сдѣлать ему упрекъ за то, что онъ считалъ ее довольно слабою къ нарушенію своихъ обязанностей. Она изъяснялась съ такою силою, съ такимъ жаромъ, что отецъ просилъ у нее извиненія въ томъ, что могъ почесть сіе обѣщаніе нужнымъ.

Въ слѣдующій день Клиффордъ не смѣлъ явиться къ Фицганри, и прождалъ у воротъ до тѣхъ поръ, пока увидѣлъ, что Сесилія вышла одна изъ дома. Догнавши ее, онъ скоро обстоятельно свѣдалъ о разговорѣ ея съ отцомъ.

Клиффордъ показался задумчивымъ, притворился, будто бы не хочетъ признаться въ различныхъ чувствованіяхъ, волновавшихъ его сердце; но помощію сего искуства, которое было ему столь сродно, онъ извлекъ наконецъ изъ разговора Фицганри съ Сесиліею заключеніе, которое ее весьма изумило.

"Я вижу, сказалъ онъ, изъ отказа вашего батюшки, не только отвращеніе отдать васъ за меня, но и совершенное намѣреніе не выдавать васъ ни за кого. Простите мнѣ, прекрасная Сесилія, васъ конечно ослѣпляетъ дочеринская любовь, естьли вы изъ подобнаго предпріятія не примѣчаете ненавистной личности; -- думаете ли вы сдѣлать преступленіе, когда не послушаетесь батюшки въ томъ единственно, что выдете за любовника, которой васъ обожаетъ, и неужь ли вамъ должно навсегда отказаться отъ столь пріятныхъ узъ, для того только, чтобъ покориться своенравію человѣка, помышляющаго о своемъ благополучіи на счетъ вашего."

Цѣль сего вѣроломнаго умствованія, подкрѣпленнаго слезами, ласками, увѣреніями жарчайшей любви, клонилась къ тому, чтобы убѣдить Сесилію, что ей непремѣнно должно было Ѣхать съ нимъ обвѣнчаться въ Шотландіи, и что время, необходимость и любовь ихъ родителей исходатайствуютъ имъ наконецъ прощеніе.

Сесилія сперва слушала его слова съ презрѣніемъ, которое онѣ заслуживали; но увы! она не имѣла благоразумія избѣжать случая слышать повтореніе оныхъ; напротивъ того, радуясь, что столь хорошо оправдала довѣренность къ себѣ самой, она утвердилась во мнѣніи, что ея отецъ былъ весьма неправъ, сомнѣваясь въ ея мужествѣ.

Она опять видѣлась съ Клиффордомъ, снова слушала его опасныя разсужденія, непримѣтно подружилась съ мыслію безразсуднаго поступка, и хотя сохраняла еще довольно добродѣтели, чтобы отвергнуть намѣреніе, бѣжать съ своимъ любовникомъ; но каждый день находила новыя причины извинять его и думать, что ея отецъ, до того времени столь достойный ея любви, почтенія и благодарности, былъ не что иное, какъ рабъ пагубной само" приверженности.

Наконецъ находя, что ни время, ни размышленіе, ни даже кратковременное отсутствіе, не принесли бы ни малѣйшаго охладѣнія ея любви; но что, напротивъ того, она ежедневно пріобрѣтала новыя силы, Сесилія призналась Клиффорду, что одинъ только страхъ, сдѣлать своего отца нещастнымъ, препятствовалъ ей согласишься на его предложеніе.... "Правда, прибавила она, и мое собственное достоинство запрещаетъ мнѣ склониться на то; но женщина, которая ведетъ себя по толь строгимъ правиламъ, не знаетъ любви."

Сія минута была драгоцѣнна для Клиффорда; онъ умѣлъ искусно воспользоваться ею, и увѣрилъ Сесилію, что побѣгъ былъ вѣрнѣйшее средство утвердишь щастіе ея отца и ея собственное.-- Наконецъ склонность восторжествовала надъ разсудкомъ нещастной дѣвицы и, думая слѣдовать движеніямъ дочеринской любви, она содѣлалась жертвою своей страсти, ввѣрилась своему обольстителю и уѣхала съ нимъ въ Шотландію.

Фицганри, свѣдавъ о побѣгѣ своей дочери, пребылъ нѣсколько часовъ погруженъ въ нѣкоторый родъ смертельной тоски и безчувствія, гораздо ужаснѣйшихъ, чѣмъ всѣ вопли и крики отчаянія. Его неподвижные полу-открытые глаза не проливали слезъ; голова его, наклоненная къ землѣ, его руки, сложенныя на груди, его судорожное дыханіе, одни могли показывать степень и силу его горести. "Неблагодарная Сесилія! вскричалъ онъ наконецъ, и такъ вотъ награда за всю мою нѣжность!.... Бѣдная дочь! прибавилъ онъ голосомъ, прерывающимся отъ вздоховъ; она не привыкла къ проступкамъ; сколь она будетъ нещастна, когда размышленіе покажетъ ей всю безразсудность ея поступка! Ахъ Сесилія! колико будешь ты желать прощенія твоего нещастнаго отца! и сколь пламенно желаю я простить тебѣ!... возвратись, ахъ! И возвратись въ мои объятія, любимое дитя моего сердца, мое единственное утѣшеніе!... Фицганри предавался тогда пріятнымъ мечтамъ надежды; ему казалось, что онъ видитъ дочь у ногъ своихъ, признающеюсь въ бракѣ, умолящею простить ее и не лишить отеческаго благословенія. Горячія слезы полились у него изъ очей и облегчили его горесть. Но проходили дни, проходили недѣли и никакой слухъ о Сесиліи не достигъ до нещастнаго отца ея....

Клиффордъ и его любовница поѣхали по дорогѣ, ведущей къ Гретна-Гринъ. Они достигли уже третей почтовой станціи, велѣно было приготовить новыхъ лошадей, какъ вдругъ Клиффордъ вздрогнулъ, заглянувъ въ свой бумажникѣ, и вскричалъ съ притворнымъ изумленіемъ: "Милая Сесилія! что намъ дѣлать? я ошибся въ бумажникѣ, у меня не станетъ денегъ, чтобы ѣхать болѣе ста миль по Сѣверной дорогѣ!" Сія вѣсть поразила Сесилію, которая ни на минуту не могла подумать, чтобы Клиффордъ могъ ее обманывать.

Какъ я уже сказала, Сесилія думала имѣть необыкновенную прозорливость судить о характерахъ и физіономіяхъ. Сказавши однажды, что ничего не можетъ быть благороднѣе, добродѣтельнѣе Клиффорда, какъ могла бы она подозрѣвать его въ коварствѣ и подумать, что была обманута развратникомъ, извѣстнымъ по своимъ распутствамъ?-- Нѣтъ! тщеславіе, самолюбіе препятствовали сей спасительной недовѣрчивости вкрасться въ ея воображеніе, и она безъ всякаго сомнѣнія, безъ малѣйшаго упрека согласилась на планъ, предложенный Клиффордомъ, -- планъ, которой, по словамъ его, одинъ только могъ отвратить затрудненія, и доставишь имъ надежнѣйшія средства къ совершенію ихъ союза.

Легковѣрная, слишкомъ на себя надѣющаяся Сесилія! тебѣ должно бы знать, что почтительный любовникѣ столько же боится нарушить честь своей любезной, сколько она сама можетъ того опасаться; тебѣ должно бы было знать, что главныя его попеченія, первыя его заботы избавить ее даже отъ тѣни подозрѣнія, и что естьли бы намѣренія Клиффорда были добродѣтельныя, то онъ бы не допустилъ, чтобы какой нибудь случай могъ умедлить ваше сочетаніе; онъ не подвергъ бы твоей нѣжной чувствительности перешептыванію клеветы.

Путешественники поѣхали въ Лондонѣ и пристали въ трактирѣ. Клиффордъ, оставивши тамъ свою любовницу, пошелъ искать квартиры. Нашедши пристойныя комнаты, оно проводилъ туда задумчивую и уже раскаевающуюся Сесилію.-- "Подъ какимъ именемъ, подъ какимъ названіемъ, спросила она, буду я извѣстна хозяйкѣ сего дома?-- Подъ именемъ моей будущей супруги, сказалъ съ горячностію Клиффордъ, прижимая Сесилію къ своему сердцу, чрезъ нѣсколько дней, прибавилъ онъ, и вѣрьте, что эти дни покажутся мнѣ вѣками -- я дамъ вамъ право называть меня симъ нѣжнымъ именемъ.-- Чрезъ нѣсколько дней! вскричала Сесилія, отталкивая его съ негодонаніемъ. Какъ! развѣ намъ нельзя обвѣнчаться сего же утра?" -- Это невозможно, отвѣчалъ Клиффордъ, вы еще не достигли совершенныхъ лѣтѣ... я не могу достать себѣ позволенія.... Но я нанялъ эти покои на цѣлой мѣсяцъ... въ сіе время совершится наша окличка {Я думаю, не безъизвѣстно читателямъ, что у исповѣдающихъ Католическую, Реформатскую и Лютеранскую религію, есть обыкновеніе за нѣсколько недѣль предъ сочетаніемъ объявлять чрезъ служителя церкви, что H. Н. намѣренъ жениться на О. О: это вообще называется окличкою.} и намъ можно будетъ обвѣнчаться въ здѣшнемъ же приходѣ.

Сесилія тяжко вздохнула. Она съ молчаніемъ покорилась и сему плану; но онъ возмущалъ тонкость ея чувствъ. Удрученная горестію, съ сердцемъ, стѣсненнымъ отъ чувствованія того униженія, до котораго она дошла въ своихъ собственныхъ глазахъ, осталась она въ своихъ покояхъ. Клиффордъ возвратился къ себѣ въ домъ, помышляя съ жестокою радостію обѣ успѣхѣ своего негоднаго поступка, и о торжествѣ, его ожидавшемъ.

Сонъ, сіе благодѣяніе Природы, во всю ночь убѣгалъ очей нещастной Сесиліи. Она провела ее въ составленіи и обдумываніи различныхъ предпріятій, для отвращенія опасности, ей грезившей, будучи цѣлый мѣсяцъ подверженною обольщеніямъ человѣка, котораго пагубную власть надъ своимъ сердцемъ она слишкомъ познала. Слѣдствіе сей мучительной борьбы было то, что ей должно настоять, дабы Клиффордъ оставилъ городъ до того времени, когда ему можно будетъ вести ее къ олтарю. Щастлива была бы Сесилія, естьли бы не оставила сего благоразумнаго намѣренія; но тщеславіе, гордое упованіе на свои собственныя силы съизнова разрушили совѣты мудрости. "И чего бояться мнѣ? сказала она себѣ самой, не уже ли я такъ упала въ своемъ почтеніи, что не смѣю подвергнуться даже тѣни искушенія? Нѣтъ! я не могу произнесши столь обиднаго сужденія о моей добродѣтели... Женщина, которая боится безчестія, почти побѣждена; я съ мужествомъ подвергнусь всѣмъ ожидающимъ меня испытаніямъ.

О тщеславіе! твои совѣты всегда вѣроломны; естьли бы мудрое размышленіе о самихъ себѣ побуждало насъ строго изслѣдывать собственное сердце, сколько горестныхъ приключеній привела бы мы себѣ на память, сколько досадъ, низкихъ поступковъ, которые всѣ не имѣютъ другаго источника, кромѣ твоихъ обманныхъ наущеній!

Не стану описывать горестей Сесиліи, сраженій слабостей, которыя предшествовали ея безславію; ибо, не взирая на довѣренность къ своимъ собственнымъ силамъ, она стала жертвою недостойнаго обольстителя. Я хотѣла только изъяснить обстоятельства, приведшія ее въ холодный зимній вечеръ безъ пристанища, безъ защитника итти по большой дорогѣ пѣшкомъ къ дому своего отца.

Прежде истеченія мѣсяца Клиффордъ восторжествовалъ надъ добродѣтелію Сесиліи, и скоро послѣ того получилъ повелѣніе явиться къ своему полку, которой долженъ былъ выступить въ походѣ.-- "Неужьли ты не заѣдешь ко мнѣ, прежде нежели сядешь на судна? не ужьли оставишь меня, не давъ названія своей жены? сказала Сесилія, лишаясь почти чувствъ. Нѣтъ, ты не покинешь меня въ стыдѣ и горести!" Клиффордъ клялся у ногъ своей легковѣрной любовницы исполнить все, чего она желала, и Сесилія старалась подавить горесть разлуки съ нимъ надеждою щастія, которое ожидало ее по его возвращеніи, но въ самой тотъ день, когда полагала увидѣть его, подучила отъ него письмо, въ которомъ онъ ее увѣдомлялъ, что полку наслано повелѣніе немедленно сѣсть на корабль, и что по сей причинѣ ему никакъ не можно было заѣхать къ ней.

Клиффордъ въ семъ обстоятельствѣ не измѣнялъ истинѣ. Любя Сесилію, сколько можетъ любить распутной человѣкъ, онъ въ самомъ дѣлѣ чувствовалъ горесть и смятеніе, которыя выражалъ въ своемъ письмѣ. Однако же, хотя бы онъ и возвратился къ своей любовницѣ, то нашелъ бы еще какое нибудь правдоподобное извиненіе для отсрочки брака.

Ничто не можетъ описать ужаснаго положенія Сесиліи при полученіи сего письма. Клиффордъ не прежде могъ возвратиться, какъ чрезъ нѣсколько мѣсяцовъ, и можетъ быть не возвратится никогда!" вскричала Сесилія, представивъ себѣ всѣ опасности войны.... Но когда размышляла о своемъ ужасномъ положеніи, о возможности содѣлаться матерью, прежде нежели будетъ супругою, горесть и отчаяніе удручали ея душу, и она молила небо о прекращеніи дней своихъ. "О родитель мой! нѣжный, нещастный родитель!" вскричала она; я, которая была твоимъ украшеніемъ, буду теперь стыдомъ и отравою старыхъ дней твоихъ... твоя нещастная дочь, которая прежде утѣшалась, видя изъ твоихъ глазъ всю нѣжность лѣвою къ ней, должна теперь страшиться отцовскаго взора.

Хотя Сесилія не смѣла писать къ своему отцу даже до тѣхъ поръ пока ей можно будетъ увѣдомить его о своемъ бракѣ, но не могла жить безъ тайнаго освѣдомленія о здоровьѣ и положеніи виновника ея дней. Клиффордъ предъ отъѣздомъ своимъ далъ ей для посылокъ человѣка, котораго вѣрность и способность -- какъ онъ увѣрялъ -- были ему весьма извѣстны. Первое донесеніе сего человѣка было, что Фицганри наслаждался посредственнымъ здоровьемъ; второе, что онъ казался погруженнымъ въ нѣкоторомъ родѣ унынія; третіе, что его мужество совершенно возвратилось; и наконецъ послѣднее, что Фицганри женился.

"Женился! вскричала Сесилія, выслалъ съ поспѣшностію привезшаго ей сіе извѣстіе, женился!... Клиффордъ въ отсутствіи! и можетъ быть его уже нѣтъ на свѣтѣ!... А батюшка! женился! что я теперь? нещастная сирота... поруганіе общества. Не кому любить меня, не кому защитить. Великій Боже! прибавила она въ отчаяніи, прости слабой твари, естьли она во гробѣ станетъ искать прибѣжища своимъ страданіямъ!" Здѣсь нещастная Сесилія вдругъ вспомнила, что она скоро будетъ матерью и, падая на колѣна, произнесла голосомъ, прерывающимся отъ рыданій: "нѣтъ! священные узы скоро привяжутъ меня къ жизни, онѣ не будутъ прерваны и я совершу мою судьбу!

Нѣсколько успокоившись, предавшись на волю горестной своей участи, Сесилія искренно радовалась второму супружеству своего отца. Сіе произшествіе убѣждало нещастную, что онъ навсегда изгналъ ее изъ своего сердца; ибо она знала, что одинъ только страхъ, дабы съ пріумноженіемъ семейства не умалилась чрезмѣрная нѣжность, которую онъ къ ней имѣлъ, препятствовалъ ему прежде вой ни въ новый союзъ. Однако же сердце Сесиліи облегчилось отъ ужасной тягости, его удручавшей, когда она помышляла, что ея отецъ могъ быть щастливъ безъ нее. Воображая, что онъ въ шелъ благополучіе въ сей перемѣнѣ состоянія, она рѣшилась никогда не напоминать ему о дочери, ко. шорой существованіе ему столь нужно было забыть.

Приближалось время, когда ей надлежало дать жизнь нещастному плоду своей пагубной безразсудности. Одна, оставленная цѣлою Природою, окруженная наемными и чужими попеченіями, нещастная Сесилія, покорившись своей судьбѣ, съ мужествомъ, съ спокойствіемъ, которое даже изумило хозяйку того дома, гдѣ она жила, произвела на свѣтъ и ваяла къ себѣ на руки сына, которому вмѣсто того, чтобы содѣлаться радостію и надеждою знатной фамиліи, было, можетъ статься, суждено видѣть себя отверженнымъ и непризнаннымъ своими ближайшими родственниками. Сіе трогательное размышленіе не только не привело въ уныніе Сесилію, но еще одушевило ея мужество. Съ той самой минуты, какъ она получила новыя обязанности, не преставала выполнять ихъ такъ, какъ бы старалась загладить тѣмъ свой проступокъ. Хотя безпрестанная меланхолія казалась на ея лицѣ; хотя она не имѣла знакомства ни съ кѣмъ въ Лондонѣ, кромѣ своей сострадательной хозяйки: но всегдашняя горесть ея приняла не столь мрачной видъ, и въ то время, когда получала извѣстіе о Клиффордѣ, или предавалась утѣшительной мысли, что ея отецъ былъ щастливъ, она брала своего сына, прижимала его къ сердцу и находила себя менѣе нещастною.

Шесть мѣсяцовъ протекло уже отъ рожденія сего дитяти, когда Клиффордъ возвратился въ Лондонъ. Сесилія, увидѣвъ его, забыла на минуту все свое злополучіе: но скоро потомъ начала говорить ему о столь долговременнемъ отлагательствѣ ихъ брака, и довела его до того, что день къ совершенію онаго былъ назначенъ, Едва начинала она ласкаться достиженіемъ конца своихъ страда. Но, какъ вдругъ Клиффордъ по. лучилъ извѣстіе, что его отецъ опасно боленъ, что зоветъ его къ себѣ и -- Сесилія снова предана была всѣмъ томленіямъ безпокойства.

Чрезъ мѣсяцъ онъ возвратился къ ней; видъ его имѣлъ нѣчто мрачное: казалось, онъ чувствовалъ тайную горесть, которую старался заключить въ себѣ самомъ. Сесилія встревоженная, дрожа отъ страха, заклинала его открыть ей свое сердце. Лукавой Клиффордъ изъявилъ, сколь горестно для него повиноваться своей любезной Сесиліѣ; признался ей наконецъ, что причиною болѣзни отца его было печальное извѣстіе, будто бы онъ тайно обвѣнчался съ нею; что отецъ звалъ его только за тѣмъ, дабы самому узнать отъ него, справедливъ ли этотъ слухъ; и что старикъ, будучи убѣжденъ утвердительными его увѣреніями въ томъ, что никакія законныя узы ни съ кѣмъ его не соединяютъ, заставилъ его, ежели не хочетъ причинить ему безвременной смерти, произнесть клятву никогда не жениться на Сесиліѣ Фицганри безъ его согласія.

"И вы произнесли эту клятву! сказала Сесилія съ сильнымъ движеніемъ духа.-- Чтожъ оставалось мнѣ дѣлать? отвѣчалъ онъ, жизнь отца моего была въ опасности. Естьли бы я отказалъ, ужасной страхъ, чтобы онъ не проклялъ меня при послѣднемъ издыханіи своемъ... Впрочемъ, какъ онъ ни жестокъ, Сесилія, я не могу забыть, что онъ мнѣ отецъ... "Немилосердой! прервала внѣ себя Сесилія, я пожертвовала своимъ отцомъ для тебя!" и упала безъ памяти къ ногамъ Клиффорда.

Пришедши въ чувство, она нашла своего любовника предъ собою на колѣняхъ. Пользуясь ея чрезмѣрною слабостію, онъ старался ее убѣдишь, что воспользуется удобною минутою для полученія согласія своего отца; что безъ этой надежды онъ не далъ бы сей клятвы, хотя бы отъ того зависѣла жизнь его отца. "О! нѣтъ! отвѣчала Сесилія съ горькою улыбкою, не обманывайте сами себя; вы слишкомъ доброй сынъ... вы и одной минуты не могли колебаться исполнить волю своего отца. Мало дѣтей такихъ недостойныхъ, такихъ жестокихъ, какъ я." И тутъ нещастная Сесилія, терзаемая чувствованіями, которыя угнетали ея сердце, предавалась ужаснѣйшему отчаянію. Клиффорду должно было употребишь всю свою ловкость, всю власть, которую онъ имѣлъ надъ нею, чтобы нѣсколько ее успокоить.

Протекли еще шесть другихъ мѣсяцовъ, въ теченіи которыхъ онъ поддерживалъ надежду Сесиліи, говоря ей, что его отецъ каждой день менѣе удаленъ отъ согласія на ихъ бракъ.-- "Когда ты примѣтишь, что онъ будетъ къ тому близокъ, сказала Сесилія, то поведи меня къ нему, и ему разскажу мою ужасную исторію, я скажу ему: изъ любви къ вашему сыну я оставила, покинула наилучшаго отца и сдѣлалась поруганіемъ общества; посмотрите на мое блѣдное, впалое лице, посмотрите на слѣды жестокой горести, которая сушитъ мою жизнь, не отвергните справедливой моей прозьбы, не содѣлайтесь убійцею нещастной, которая до минуты своего проступка ни одного вечера не закрывала глазъ безъ благословенія своего отца, и которой первые взоры каждой день встрѣчали улыбку отеческой нѣжности!"

Клиффордъ не былъ нечувствителенъ, но его пылкая и бѣглая чувствительность исчезала вмѣстѣ съ предметомъ, возбуждавшимъ оную. Когда Сесилія говорила ему столь трогательнымъ образомъ, онъ отвѣчалъ ей съ нѣжностію, непритворною любовью, часто даже выходилъ изъ комнаты, чтобы не растрогаться слишкомъ; но, всегда рабъ минутныхъ впечатлѣній, не успѣвалъ въ пройти половины улицы, какъ видъ пригоженькой дѣвушки, или встрѣча съ товарищемъ въ распутствахъ, осушали вдругъ слезы, которыя исторгала у него Сесилія, и онъ снова начиналъ изъискивать средства, какъ бы еще обмануть свою нещастную любовницу. Но наконецъ наступила минута, въ которую долженствовала навсегда спасть личина, покрывавшая сего ненавистнаго человѣка.

Какъ Сесилія готовилась быть рано или поздо женою Клиффорда, то вела чрезвычайно уединенную жизнь, и болѣе всего старалась не посрамишь себя, показавшись въ какомъ нибудь публичномъ мѣстѣ. Тщетно выхвалялъ ей Клиффордъ прелести театра: "Уединеніе, книги, музыка, работа и твое присутствіе, вотъ что прилично моему положенію, отвѣчала она ему; и не прежде, какъ съ названіемъ твоей жены, покажусь я глазамъ публики,"

Хотя Клиффордъ и желалъ ввести въ свѣтъ свою прекрасную добычу, но принужденъ былъ покараться ея волѣ. Между тѣмъ въ одинъ вечеръ онъ настоялъ съ большею противъ прежняго силою, чтобы она поѣхала съ нимъ въ Театръ Дроли-Левъ видѣть представленіе прекрасной Трагедіи. "Милая Сесилія! сказалъ онъ, не откажи мнѣ въ этомъ, потому болѣе, что я принужденъ разстаться съ тобою и отправиться въ слѣдующій понедѣльникѣ съ батюшкою въ деревню, гдѣ онъ пробудетъ нѣсколько недѣль." Сесилія, побѣжденная его неотступными прозьбами, согласилась наконецъ ѣхать съ нимъ; но въ сопровожденіи Г-жи Ескю своей хозяйки покрыла лицо флеромъ и сѣла въ одной изъ верхнихъ ложъ.

Неизъяснимая прелесть и нѣжное участіе, которыя ощущала Сесилія во время представленія Трагедіи, заставили ее на нѣсколько времени забыть собственное положеніе; но по окончаніи піэсы сказала Клиффорду, что ей не хочется дожидаться второй. Онъ готовъ былъ исполнить ея желаніе, какъ вдругъ, примѣтивъ въ первыхъ ложахъ одного изъ своихъ знакомыхъ, съ которымъ ему нужно было переговорить, испросилъ ее обождать его нѣсколько минутъ: она охотно согласилась на то, и Клиффордъ немедленно ее оставилъ. Лишь только онъ ушелъ, пришли два человѣка въ ложу Сесиліи и сѣли за нею.

"Милордъ! кто таковъ этотъ пригожій молодой мущина, которой сей часъ вошелъ въ первую ложу противъ нашей, и которой разговариваетъ теперь съ Капитаномъ Мобрей?" сказалъ одинъ изъ нихъ своему товарищу. "Это Жоржъ Клиффордъ, Гвардейской Офицеръ, и мой любезной Полковникъ, одинъ изъ самыхъ тонкихъ и проворнѣйшихъ людей въ цѣломъ Лондонѣ, отвѣчалъ Милордъ." Сесилія, которая не упустила ни одного слова изъ сего разговора, усугубила вниманіе. Полковникъ. "О! я много слышалъ объ этомъ молодомъ человѣкѣ; мнѣ о немъ насказали столько же худова, сколько и добраго."

Милордъ. "Это легко быть можетъ, и я смѣло скажу, что онъ погубилъ болѣе молодыхъ людей, и обольстилъ болѣе дѣвицъ, нежели кто нибудь другой въ его лѣта, ибо ему пошелъ только тридцатой годъ."

Сесилія тяжко вздохнула, и холодной потъ покрылъ ея лицо.

П., однакожъ надобно надѣяться, что онъ теперь совсѣмъ перемѣнился; я слышалъ, что онъ вступаетъ въ бракъ съ Мисъ Сандфордъ, богатѣйшею наслѣдницею изъ цѣлаго города."

М. "Это правда. И въ понедѣльникъ назначено быть свадьбѣ."

Сесилія затрепетала.....

Клиффордъ говорилъ ей, что въ понедѣльникъ же ему должно будетъ оставить ее на нѣсколько недѣль... Внѣ себя отъ страха, едва смѣя дышать, продолжала она слушать сей разговоръ.

М. "Но онъ женится единственно изъ корысти; все дѣло состоитъ въ томъ, что отецъ его выигралъ тяжбу, которая даетъ ему какой-то новой титулъ; онъ имѣетъ изрядной кусокъ земли, чтобы поддержать важность онаго; и сынъ согласился жениться на этой богатой наслѣдницѣ, для того, чтобы сдѣлать свою фамилію столько же богатою, сколько она знатна. Скажу вамъ, что знаю это отъ вѣрнаго человѣка: Клиффордова мать мнѣ съ родни, и сочла за нужное увѣдомишь меня о выгодномъ бракѣ, въ ко. шорой вступаетъ ея сынъ."

Сіе подтвержденіе истины исторіи, которую Сесилія до того времени почитала однимъ изъ сихъ неосновательныхъ слуховъ, которые праздными людьми распускаются въ свѣтѣ отъ бездѣлья, было болѣе, нежели сколько она могла снести. Но отчаяніе придало ей мужества, и она рѣшалась слушать до конца; между тѣмъ какъ Г-жа Эскю обращала все свое вниманіе на піэсу, которую тогда же начали играть. Въ сію самую минуту Сесилія примѣтида, что Клиффордъ вышелъ изъ нижней ложи съ своимъ пріятелемъ; она бросила на него неподвижной взглядъ съ горькимъ чувствованіемъ, съ непоколебимымъ предпріятіемъ никогда его болѣе не видѣть.

П. "Я рѣдко слышалъ, чтобы бракъ изъ корысти былъ когда нибудь щастливъ."

М. "Не думаю, чтобы и этотъ былъ щастливъ; ибо сверхъ того, что Мисъ Сандфордъ дурна собою и нескладна, имѣетъ она еще опасную совмѣстницу." --

П. " Подлинно! безъ сомнѣнія любовницу. "

Здѣсь Сесилія едва могла дышать; подозрѣвая, что станутъ о ней говорить, слушала она съ трепетомъ.

М. "Да! любовницу, достойную лучшей участи."

П. "Такъ вы ее знаете?"

М. "Я не знакомъ съ нею лично, но во время пребыванія моего въ сосѣдствѣ того городка, гдѣ она жила, я слышалъ чрезвычайныя похвалы ея уму и прелестямъ: имя ея Сесилія Фиц... Фиц...

П. (прерывая его) "Фицганри конечно!сс

М. (вскрикивая) Точно такъ! Но какимъ образомъ вы могли угадать его?" --

П. "Это имя я часто слышалъ во многихъ отличнѣйшихъ собраніяхъ. Вѣдь она прекрасно поетъ и безподобно знаетъ музыку?" --

М. "Сесилія Фицганри имѣетъ всѣ дарованія; она была украшеніемъ своего отца; ее обожалъ цѣлой городъ, въ которымъ она жила."

Сесилія едва могла удержать свои рыданія при семъ вѣрномъ изображеніи того, чѣмъ она была нѣкогда.

М. "Бѣдная дѣвушка! какъ жаль, что она сдѣлалась жертвою распутнаго человѣка! Сказываютъ, что онъ уговорилъ ее бѣжать изъ отцовскаго дома, подъ предлогомъ отвести въ Гретна-Гркнъ; но не знаю, какою адскою хитростію заставилъ ее потомъ ѣхать съ собою въ Лондонъ."

Смущеніе Сесиліи стало такъ ужасно, что Г-жа Эскю, примѣтивъ оное, спросила, не дурно ли ей? "Нѣтъ, сказала Сесилія стѣсненнымъ голосомъ, оставьте меня, мнѣ хорошо... очень хорошо!" Довольна будучи симъ отвѣтомъ добрая хозяйка, отворотилась къ сценѣ, между тѣмъ какъ Милордъ никакъ не могъ вообразить, сколь острыми стрѣлами пронзалъ онъ сердце нещастной, которая внушала ему столько состраданія.

П. "Участь этой бѣдной дѣвушки, кажется, васъ сильно трогаетъ, Милордъ!"

М. (съ чувствительностію). Очень трогаетъ, признаюсь вамъ и не безъ причины; сего дня поутру былъ у меня Вильсонъ, управитель Клиффорда; онъ разсказалъ мнѣ много подробностей, которыя усугубляютъ все состраданіе о нещастной жертвѣ сего жестокаго человѣка. Сесилія страстно любитъ своего отца, и хотя она могла рѣшиться покинуть его; но съ самыхъ тѣхъ поръ, тогда только наслаждается минутою спокойствія, когда можетъ тайнымъ образомъ освѣдомиться объ его здоровьѣ и состояніи...

П. (сквозь зубы) "Странное противорѣчіе человѣческаго сердца!"

М. "Это нѣжное безпокойство заставило Клиффорда бояться, чтобы Сесилія, въ какую нибудь минуту досады противъ него, не возвратилась въ отцовской домъ, прежде нежели эта нещастная дѣвица ему опротивѣетъ: для этого, какъ вы думаете, что онъ сдѣлалъ?"

Тутъ Сесилія, терпѣвшая несносное мученіе, и для которой минутная остановка такой рѣчи была пыткою, оборотилась къ нимъ, не поднимая флера и, устремивъ на своего незнакомаго друга дикой взоръ, едва могла не закричать: чтожъ онъ сдѣлалъ, Милордъ?

М. (продолжая послѣ которой остановки) "Онъ заставилъ тогоже самаго Вильсона, о которомъ я вамъ сказывалъ, играть роль курьера. Долгое время употреблялъ сей различные обманы для успокоенія легковѣрной Сесиліи, а наконецъ увѣрилъ ее, будто бы Фицганри женился на другой женѣ. Нещастной отецъ! Надобно болѣе думать, что онъ умеръ."

При семъ страшномъ предположеніи Сесилія вышла изъ самой себя; она вскричала, и опустивъ голову на колѣна Лорда, который сидѣлъ за нею, предавалась ужаснѣйшему отчаянію.

Вонъ ее, вонъ! закричали зрители, вышедши изъ терпѣнія; ибо думая, что шумъ, возмущавшій ихъ вниманіе, происходилъ отъ одной изъ сихъ нещастныхъ тварей, поношенія своего пола; не чувствовали они никакого состраданія къ нещастной жертвѣ Клиффордовой. Въ сію минуту одинъ мущина изъ сосѣдней ложи крѣпко ударилъ Сесилію по плечу и, выругавъ ее постыднымъ именемъ, приказывалъ вытти изъ театра.

Сесилія, поддерживаемая Лордомъ, которой оказывалъ ей знаки живѣйшаго состраданія, услышавъ это ненавистное названіе, встала со взоромъ и движеніями сумасшествія: "Слышители Милордъ, вскричала она, слышыте ли вы что я! о Боже! Боже!" Потомъ вышедшт изъ ложи вмѣстѣ съ Г-жею Ескю, которая въ изумленіи и дрожа отъ страха, едва успѣвала бѣжать за нею -- долго бродила она по коридорамъ.

Прежде нежели она успѣла дойти до лѣстницы, кончилась вторая піэса, и всѣ выходы театра наполнились народомъ. Стараясь какъ нибудь пробраться, примѣтила она вдругъ одного купца, который жилъ подлѣ дому ея родителя. Не было уже ни малѣйшихъ чувствованій робости и стыда въ сердцѣ Сесиліи -- отчаяніе истребило ихъ. Она подбѣжала. къ сему человѣку и, схвативъ его за руку, произнесла ужаснымъ голосомъ: "Ради Бога, скажите мнѣ, живъ ли мой отецъ?" Купецъ, устрашенный чрезмѣрною блѣдностію Сесиліина лица, и помѣшательствомъ, изображавшимся въ ея глазахъ, отвѣчалъ внѣ себя... -- "Живъ бѣдной, но...-- "Но вѣрно нещастливъ, вскричала Сесилія: Боже! благодарю тебя, мой отецъ живъ! Скажите мнѣ еще, женился ли онъ?" -- "Женился! повторилъ купецъ съ удивленіемъ, ахъ! нѣтъ, онъ..." -- "Думаете ли вы, что онъ проститъ меня, прервала съ живостію Сесилія?" "Какъ ему простить васъ, отвѣчалъ купецъ, не уже ли вы думаете?..." "Я знаю, что вы хотите сказать, прервала снова Сесилія; ахъ! да благословитъ васъ небо, вы мнѣ спасли жизнь!"

Послѣ сихъ словъ Сесилія побѣжала изъ театра, Г-жа Ескю бросилась въ слѣдъ за нею вмѣстѣ съ Лордомъ и Полковникомъ, которые изъ восклицанія, вырвавшагося у доброй хозяйки, узнали, что предметъ ихъ попеченій и состраданія была сама Миссъ Фицганри.

Сесилія вышедши на улицу, вдругъ встрѣтила Клиффорда, которой съ однимъ изъ своихъ пріятелей выходилъ изъ кофейнаго дома. Суровой и презрительной видъ, съ какимъ она приняла его извиненія въ томъ, что онъ такъ долго замедлилъ, устрашилъ его сверьхъ всякаго описанія. Онъ тщетно старался узнать причину сей перемѣны -- Сесилія хранила глубокое молчаніе. Клиффордъ просилъ ее сѣсть въ карету, которую тотчасъ велѣлъ подать; она сперьва рѣшительно отказала, но наконецъ, не взирая на ея сопротивленіе, Г-жѣ Ескю удалось уговорить ее -- они сѣли и поѣхали домой.

Сесилія молчала всю дорогу вопросы Клиффорда не получили никакого отвѣта, кромѣ судорожныхъ вздоховъ и нѣсколькихъ восклицаній, которыя привели его съ трепетъ. Г-жа Ескю думала, что она помѣшалась въ умѣ. Клиффордъ желалъ бы также судить, но совѣсть говорила ему, что естьли Сесилія какимъ нибудь непредвидѣннымъ случаемъ узнала его хитрые и безчеловѣчные съ нею поступки, то одной этой причины довольно, чтобы произвесть мрачное отчаяніе, возмущавшее ея душу.

Наконецъ они пріѣхали въ домъ Г-жи Ескю, и Сесилія, собравшись нѣсколько съ духомъ, разсказала Клиффорду твердымъ голосомъ и съ обманчивымъ спокойствіемъ весь разговоръ, которой она слышала въ театрѣ.

"Это сплетни, вскричалъ Клиффордъ съ безстыдствомъ, и я увѣряю... Проницательной взоръ Сесиліи не допустилъ его продолжать -- онъ смѣшался; но принявъ немедленно свою обыкновенную смѣлость, которую еще болѣе умножало дѣйствіе крѣпкихъ напитковъ, выпитыхъ въ кофейномъ домѣ, онъ старался оправдать свои поступки.

Чрезмѣрное презрѣніе изобразилось тогда на лицѣ Сесиліи. "Прошло то время, сказала она ему, когда ваше гнусное лицемѣріе могло меня обманывать: безвозвратно прошло это время! Признайтесь въ вашемъ преступленіи; одно только это признаніе хотѣла бы я еще слышать отъ васъ."

И такъ, вскричалъ онъ, негоже вамъ сердиться? Исторія, которую я выдумалъ о бракѣ вашего батюшки, была не что иное, какъ доказательство моей нѣжности, моихъ попеченій избавить васъ отъ терзаній совѣсти. Что, касается до Миссъ Сандфордъ, то хотя она и получитъ мою руку, но вы однѣ всегда будете обладать моимъ сердцемъ, и я за тѣмъ только скрывалъ отъ васъ бракъ мой чтобы сохранить единственное сокровище, которое для меня безцѣннѣе всего. Чертъ побери этого проклятаго Лорда! онъ. разстроилъ самой лучшій планъ, какой только можно было начертать. Однакожъ я надѣюсь, милой другъ мой, что мы разстанемся безъ ненависти.

"Великій Боже! вскричала Сесилія, поднимая глаза къ небу съ трогательнѣйшимъ выраженіемъ, и я могла покинуть наилучшаго отца, для столь подлаго изверга! Но не думайте, государь мой, прибавила она съ важностію и взглянувъ на Клиффорда, не думайте, чтобы это униженіе, до котораго я дошла, принудило меня когда нибудь принять пособіе для себя или для своего дитяти отъ человѣка, которой не внушаетъ мнѣ ничего, кромѣ презрѣнія. Вы сдѣлали меня преступницею, но не истребили во мнѣ отвращенія къ преступленію, ни любви къ добродѣтели; и я васъ увѣряю, что этотъ разговоръ будетъ послѣдній въ нашей жизни."

"То есть до завтрашняго утра, подхватилъ Клиффордъ." Послушай, Сесклія, вотъ наша первая ссора! ты знаешь, что ссоры любовниковъ поддерживаютъ и усугубляютъ любовь; и потоиу надѣюсь найти тебя завтра такою, какою желаю.

Послѣ сихъ словъ онъ простился съ нею, въ твердомъ увѣреніи, что Сесилія, за суровостію ночи, отложитъ свой отъѣздъ до слѣдующаго дня; почему и въ мѣренъ былъ притти какъ можно ранѣе, чтобы удержать ее отъ такого предпріятія. При томъ же онъ зналъ, что у нее не было въ то время денегъ, и что Г-жа Ескю не осмѣлится безъ его позволенія дать ей ни малѣйшей суммы, Сесилія по выходѣ Клиффорда не предалась бездѣйственной горести. Рѣшившись, твердо рѣшившись удалиться навсегда отъ своего жестокаго обольстителя, не взирала она ни на ночь, ни на суровость времени, ни на жестокую бурю. Всѣ сіи ужасы природы могли ли сравниться съ тоскою, терзавшею ея сердце?-- Она подошла тихими и спокойными шагами къ колыбели своего сына, обернула его въ шубу, потомъ, набросавъ шаль на плеча, сошла тихоньхо по лѣстницѣ, отворила дверь на улицу, и прежде нежели малѣйшій шумѣ могъ дойти до домашнихъ, она отошла уже далеко..

Время было столь ужасное, что даже люди, обыкновенно привыкшіе презирать такую непогоду, едва могли скрыть страхъ, и съ трепетомъ бѣжали въ свои ненастныя жилища; но Сесилія, не чувствуя жестокости непогоды, ощущала только радость, что могла убѣжать отъ чудовища. Надежда получить прощеніе своего отца, облегчила всѣ ея страданія.

"Великій Боже! благодарю тебя, вскричала она, дошедши до Гринъ-Парка, -- воздухъ, которымъ я дышу здѣсь, не оскверненъ дыханіемъ сего ненавистнаго человѣка." Тутъ караульной прокричалъ половину двенатцатаго часа, она вспомнила, что у нее нѣтъ убѣжища, гдѣ бы провесть остатокъ ночи; но зная, что публичная коляска отправлялась въ полночь изъ Пиккадили къ одному городу въ двенатцати верстахъ отъ ея родины, она рѣшилась взять въ оной мѣсто, и ѣхать такимъ образомъ до тѣхъ поръ, пока ей позволитъ ея достатокъ, а остальную часть дороги окончить пѣшкомъ. Въ ту самую минуту, когда она пришла къ Почтовому Двору коляска готова была къ отъѣзду) и къ щастію оставалось еще порожнее мѣсто.

Закрывъ лице частымъ флеромъ и держа на рукахъ свое уснувшее дитя, сѣла Сесилія въ коляску. Дрожаніе всѣхъ ея членовъ и тяжкіе вздохи, вылетавшіе изъ ея груди, произвели столько же изумленія, сколько состраданія въ другихъ путешественникахъ. Но послѣ нѣсколькихъ безполезныхъ покушеній удовольствовать свое любопытство, они кончили свои вопросы и оставили ее въ спокойствіи.

Въ слѣдующій день, около полудня, коляска остановилась на нѣсколько часовъ. Тогда Сесилія, приближавшаяся къ мѣсту своего рожденія, боясь быть узнанною окрестъ живущими, рѣшилась перемѣнишь платье, не только для того, чтобы скрыть себя, но чтобы защитить тѣло отъ жестокаго холода, Она промѣняла свою шубу, шаль и нѣсколько другихъ вещей на нѣкоторой родъ суконнаго капота, на большей плащь съ капишономъ, на пару теплыхъ башмаковъ и нѣсколько аршинъ фланели для обвертыванія маленькаго Идуарда. Потомъ, подвязавъ соломенную шляпку подъ подбородокъ, она была похожа была въ такой одеждѣ на крестьянку, идущую къ торгу въ ближній городокъ, если бы нѣжныя черты ея, природныя прелести не измѣняли такому наряду.

Когда коляска отправлялась путь, то Сесилія, примѣтивъ, что ея достатокъ не позволяетъ ей сохранить перваго своего мѣста, заняла другое далѣе въ углу повозки. Прикрывъ свое дитя плащемъ, которой былъ на ней, она сѣла въ семъ столь невыгодномъ положеніи съ мнимою твердостію, между тѣмъ какъ ея сердце удручено было скорбію.

Она надѣялась еще до вечера быть въ двенатцаьи миляхъ отъ своей родины, и до наступленія ночи достигнуть мѣста своего назначенія; но ошиблась въ разсчетѣ, ибо дорога была такъ худа, такъ скользка, что уже было довольно поздо, когда коляска доѣхала до того мѣста, гдѣ Сесиліи должно было ее покинуть. Поѣвши нѣсколько, и снабдивъ себя нѣкоторыми припасами на дорогу, она примѣтила, что ей не возможно будетъ достигнуть отцовскаго дома прежде наступленія ночи.

Однакожъ она рѣшилась продолжать свой путь, ибо мысль, провести еще день въ жестокой неизвѣстности, получитъ ли прощеніе своего отца, была для нее гораздо ужаснѣе, нежели страхъ пуститься при наступленіи ночи въ столь тягостной путь. Можетъ быть въ предпринятое ею намѣреніе входила отчасти и надежда внушить нѣжнѣйшее состраданіе своей кормилицѣ, у которой она располагалась пристать, дабы упросить ее быть посредницею между собою и отцомъ.

"Видъ моего невиннаго Идуарда, думала Сесилія горестно вздыхая, моего бѣднаго дитяти, безъ пристанища, безъ защиты, умоляющаго среди холодной и жестокой ночи о прощеніи нещастной Сесиліи, тронетъ сердце батюшки и, можетъ быть, онъ мнѣ дастъ знать о моемъ прощеніи; ибо не смѣю надѣяться быть допущенною къ нему; но вопреки всѣхъ сихъ утѣшительныхъ мыслей, нѣкоторой ужасъ, коего она не могла преодолѣть, возмущалъ ея душу; каждую минуту она съ трепетомъ осматривалась вокругъ себя. Опустошенія, причиненныя послѣднею бурею, казалось, соотвѣтствовали ея горестному положенію. Увы! говорила она, не всегда была я такъ робка, не всегда я такъ трепетала; но тогда не была еще преступницею. Милой мой! продолжала она, прижимая къ своему сердцу маленькаго Идуарда, почто не могу я содѣлаться вновь невинною подобно тебѣ? Объятая скорбью при чувствованіи того, чѣмъ она была нѣкогда, и что она теперь, Сесилія шла съ скоростію, какъ бы надѣясь поспѣшностію хода уйти отъ горестныхъ своихъ размышленій.

Она приближалась тогда къ лѣсу, простирающемуся мили на двѣ, и лежащему въ трехъ миляхъ отъ дому ея отца. Сесилія, въ щастливѣйшіе дни своей жизни не входила никогда подъ мрачные и величественные своды сихъ древнихъ деревъ безъ ощущенія какого-то чувствованія страха и печали. Теперь бродящая, покинутая мать безъ имени супруги, неся на рукахъ плодъ своего пагубнаго заблужденія, лишь только вступила она въ сіе тихое и дикое мѣсто, сильнѣйшій ужасъ овладѣлъ ея душею, мужество оставило ее, колѣна подогнулись, нона громко умоляла о пособіи неба.

Въ сію самую минуту небольшой шорохъ поразилъ ея слухъ. Она съ робостію посмотрѣла вокругъ себя, и какъ будто примѣтила что-то пробиравшееся съ быстротою сквозь деревья. Не смѣя ступить отъ боязни, Сесилія пробыла нѣсколько минутъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ остановилась; но вскорѣ потомъ, судя по поспѣшности, съ какою удалялся предметъ ея страха, что и она можетъ быть произвела въ немъ ужасъ подобной своему, осмѣлилась продолжать свой путь. Лишь только отошла она нѣсколько шаговъ, вдругъ услышала глухой шумъ между деревьями, походившій на звукъ цѣпи; тогда не сомнѣваясь болѣе, что это какое нибудь бѣдное животное, вышедшее въ лѣсъ искать себѣ пищи, восприняла она всю свою твердость духа.

Снова предавшись своимъ горестнымъ мыслямъ, шла она однакожъ съ предосторожностію въ темнотѣ, окружавшей ея, какъ вдругъ очутилась близь предмета своего перваго ужаса, и ясно тогда увидѣла, что это человѣкъ. Не слыша болѣе звука цѣпи, ей казалось, что мачта обманула ее; но невозможно описать того ужаса, которой она почувствовала, примѣтивъ, что сей человѣкъ остановился въ нѣсколькихъ шагахъ предъ нею, и какъ бы хотѣлъ ея дожидаться.

Есть минуты, въ которыя величайшій ужасъ внушаетъ нѣкоторой родъ неустрашимости: это не мужество, но минутное оцѣпененіе сего повелительнаго чувства, побуждающаго насъ стараться о сохраненіи себя. Сесилія ощущала оное и продолжала итти къ неизвѣстному; но сей послѣдній оборотивъ голову, посмотрѣвъ вокругъ себя, затрепеталъ и удалился съ быстротою птицы. Тогда Сесилія едва не лишилась чувствъ отъ ужаса, которымъ она была объята; ибо ясно могла уже различить звукъ цѣпи и при, мѣтила даже, что оная прикрѣплена къ ногѣ бѣжавшаго. "Великій Боже! вскричала она, это безъ сомнѣнія какой нибудь злодѣй, убѣжавшій изъ темницы; онъ опять воротится и я погибла! О мой Идуардъ! можетъ быть въ этомъ лѣсу окончишь ты жизнь вмѣстѣ съ твоею нещастною матерью.

Дрожа, едва въ силахъ дышать, Сесилія не знала, что предпринять ей: остаться въ лѣсу, или вытти изъ онаго равно было для нее опасно; однако же рѣшилась продолжить дорогу.

Она прошла почти около мили, не встрѣчая никого; уже ласкалась она, что неизвѣстной пошелъ совсѣмъ противнымъ путемъ, какъ вдругъ примѣтила его сидящаго у подошвы дерева, мимо котораго ей непремѣнно надлежало итти. Казалось, онъ не примѣтилъ ее, и Сесилія прошедши сіе мѣсто, которое почитала столь опаснымъ, вдругъ услышала, что кто-то засмѣялся, потомъ сталъ говорить позади ея, и примѣтила тогда, что неизвѣстный былъ не злодѣй, но сумасшедшій, сорвавшійся съ цѣпи. Состраданіе, которое она тогда почувствовала къ Сему нещастному, превзошло ея страхъ, и она желала бы воротиться назадъ, чтобы дать ему поѣсть чего нибудь изъ того, что взяла себѣ на дорогу; но вскорѣ увидѣла, что онъ бѣжитъ къ ней, таща за собою цѣпь съ ужаснымъ шумомъ.

Сей глухой звукъ, мракъ ночи и глубокое уединеніе, коимъ Сесилія была окружена, возвратили ей весь ея ужасъ. Трепеща о себѣ, о своемъ дитяти, она оперлась о дерево и, не въ силахъ будучи произнести слово, отдала себя на волю своея участи съ дикимъ спокойствіемъ.

"Послушай, милая, сказалъ сумасшедшій осиплымъ и едва внятнымъ голосомъ, видѣла ли ты ихъ? не съ этой ли стороны они идутъ?" -- "О комъ говорите вы, сударь?" отвѣчала Сесилія робкимъ голосомъ и сдѣлавъ низкой поклонъ; ибо ничто не бываетъ столь почтительно, какъ страхъ. "Ихъ не видать, продолжалъ бѣдный нещастливецъ, не отвѣчая на вопросъ Сесиліи; я ушелъ отъ васъ, бездѣльники! злодѣи! я ушелъ отъ васъ!" Тутъ, захлопавъ руками, онъ сталъ прыгать отъ радости.

Сесилія, опомнившись нѣсколько и желая снискать благосклонность сумасшедшаго, отвѣчала ему, что она искренно радовалась, видя его избѣжавшимъ отъ злодѣевъ, о коихъ онъ говорилъ: "и я надѣюсь, прибавила она, что они уже васъ не догонятъ." Но между тѣмъ какъ она говорила, нещастной ея товарищъ, казалось, не слушалъ ее и въ смущеніи продолжалъ тащить цѣпь за собою.

Наконецъ сей безпрестанный шумъ пробудилъ маленькаго Идуарда. Видя подлѣ себя чужаго человѣка, и испугавшись томнаго звука, которой поражалъ его слухъ, онъ закричалъ пронзительнымъ голосомъ и отворотилъ лице къ груди матери.

"Прочь его отсюда! прочь! вскричалъ сумасшедшій, я не люблю дѣтей! Сесилія, внѣ сѣбя при семъ грозномъ повелѣніи, трепеща о слѣдствіяхъ, какія оно могло имѣть, старалась успокоить своего сына, но тщетно, робенокъ не преставалъ кричать, между тѣмъ какъ гнѣвъ сумасшедшаго, казалось, пріобрѣталъ новую силу; "Удуши его! удуши его! сказала онъ страшнымъ голосомъ, дѣлай то, что я тебѣ приказываю, или... Сесилія, почти умирающая отъ горести и ужаса, то просила маленькаго Идуарда перестать плакатъ, естьли хочетъ сохранить свою жизнь, то умоляла сумасшедшаго пощадить ея сына; но увы! она говорила къ двумъ существамъ неспособнымъ ее понимать, чего могла она ожидать отъ дурака и отъ дитяти! одинъ усугублялъ свои угрозы, сбои требованія, другой продолжалъ кричать. Наконецъ сумасшедшій съ яростію схватилъ лѣвую руку Сесиліи, но сія мать залившись слезами, прижавъ другою своего сына къ сердцу, защитила его съ сверхъ-естественнымъ мужествомъ. Столь неравная борьба не долго могла продолжиться; уже нещастная Сесилія чувствовала, что ея силы ослабѣваютъ" какъ вдругъ изсохшія вѣтьви лѣсныхъ деревъ затрещали отъ ужаснаго порыва вѣтра; сумасшедшій, думая, что сей шумъ происходитъ отъ тѣхъ, кои гнались за нимъ, затрепеталъ, проворчалъ нѣсколько словъ и пустился бѣжать съ поспѣшностію.

Сесилія, едва въ чувствахъ, остановилась, чтобы собраться съ силами. Въ это время робенокъ видя, что его непріятель исчезъ, мало по малу успокоился, и вскорѣ потомъ заснулъ крѣпкимъ сномъ на дрожащей груди своей нещастной матери; -- но увы! ужасная опасность, которой онъ едва избѣжалъ, заставляла еще трепетать Сесилію. Сумасшедшій могъ воротиться, Идуардъ еще проснуться, и тогда!... Едва остановилась она на минуту при сей ужасной мысли, какъ вдругъ примѣтила жалкаго бѣглеца. Онъ возвращался къ ней тихими колеблющимися шагами и звукъ его цѣпи едва былъ слышенъ.

"Я не терплю крика дѣтей, сказалъ онъ подходя." -- "Мой спокоенъ, совершенно спокоенъ, отвѣчала Сесилія дрожащимъ голосомъ." Потсмъ вспомнивъ, что у ней есть пирожное въ карманѣ, немедленно подала его бѣглецу, дабы отвратить его вниманіе отъ Идуарда. Нещастный схватилъ оное съ жадностію и сожралъ въ одну минуту крича: "нѣтъ! я не люблю дѣтей, они измѣнники, вѣроломцы! и я имѣлъ дочь, произнесъ онъ томнымъ голосомъ и взявъ съ ласковостію Сесилію за руку; но она умерла, покинула меня; мнѣ остался одинъ только гробъ ея!" -- "Вы конечно ее очень нѣжно любили, отвѣчала Сесилія, тронутая мыслію, что сей нещастный отецъ лишился разсудка отъ чрезмѣрной горести." "Они говорятъ, будто моя дочь не умерла, продолжалъ онъ, и они меня ругаютъ, когда я имъ повторяю, что они безстыдные лгуны... да не видѣлъ ли ея похоронъ своими собственными глазами?.... такъ! я ихъ видѣлъ и не могъ пролить ни одной слезы. Онѣ всѣ здѣсь, прибавилъ нещастный, ударивъ себя въ грудь; онѣ тутъ около моего сердца, онѣ душатъ меня... Послушай, милая, не говори только никому, я ушелъ посѣтить ея могилу..

Непонятное ощущеніе, смѣсь горести, ужаса, умиленія, объяли сердце Сесиліи. Она желала отличить черты нещастнаго незнакомца, которыя мракъ лѣса скрытъ отъ ея взоровъ. Къ тому же шляпа его была спущена на глаза и голова такъ наклонена къ груди, что не возможно было примѣтить его лица. Напослѣдокъ Сесилія достигла конца лѣса съ своимъ достойными сожалѣнія товарищемъ; слабый свѣтъ утреннихъ сумерекъ давалъ уже различать предметы; она схватила тогда бѣглеца за руку, дабы тѣмъ принудить его обратить къ ней голову. Нещастный почувствовалъ впечатлѣніе охладѣвшей руки Сесиліи, бросилъ на нее смутной взоръ и Сесилія узнала своего отца! Она увидѣла Фицганри, нещастнаго Фицганри, лишившагося разсудка отъ побѣга и безславія своей дочери!!

Сесилія въ иступленіи упустила на землю свое уснувшее дитя, потомъ, бросясь къ ногамъ отца, протянула къ нему руки, произнося терзательнымъ голосомъ: "Батюшка! батюшка!"

При семъ имени нещастный Фицганри, казалось, затрепеталъ отъ ужаса, устремилъ на Сесилію мрачной взоръ, между тѣмъ какъ судорожное трепетаніе колебало его члены, потомъ, вырвавъ колѣна изъ рукъ своей умоляющей дочери, отбѣжалъ на нѣсколько шаговъ и въ сумасшествіи билъ себя по головѣ, рвалъ волосы, повторяя съ ужасными движеніями; "Батюшка! она называетъ меня своимъ батюшкою!"

Сесилія въ безмолвномъ отчаяніи смотрѣла на сію ужасную сцену. Тщетно Идуардъ, испуганный крикомъ Фицганри, умолялъ ее взять къ себѣ на руки; она не видѣла, не слышала ничего, кромѣ своего отца, не имѣла другаго чувствованія, кромѣ чувствованія своего преступленія, и въ одинакомъ оцѣпененіи ожидала окончанія припадка или слѣдствій сего неистовства, которое еще легко могло устремиться на ея дитя.

Вскорѣ Фицганри, изнуренный усталостію, палъ безъ дыханія на землю. Сесилія хотѣла броситься къ нему, но не могла сойти съ мѣста. Холодной потъ покрыть ея лице, колѣна ея подогнулись, и она была уже почти безъ чувству когда Фицганри всталъ и подошелъ къ ней. Не понимая причины сего поступка, Сесилія прижала Идуарда въ свои объятія и снова бросилась съ нимъ къ ногамъ отца. "Бѣдненькая! сказалъ Фицганри, гладя Сесилію по лицу, бѣдненькая!" тутъ взглянулъ онъ на нее столь умильно, столь нѣжно, что Сесилія, подавляемая своею горестію, залилась слезами, и схвативъ отца своего за руку, осыпала ей поцѣлуями.

Фицганри все еще глядѣлъ на нее съ живѣйшею нѣжностію и произнесъ меланхолическимъ тономъ, которой растерзалъ сердце Сесиліи. "Бѣдненькая! Не плачь, жъ! не плачь!.. уже давно и я не плакалъ... да, съ того дня, какъ она померла... вѣдь она померла? прибавилъ онъ со взормъ, котораго Сесилія не могла снести и на которой отвѣтствовала только слезами... Пойдемъ, продолжалъ Фицганри, взявъ Сесилію за руку, пойдемъ со мною; пойдемъ съ горькимъ смѣхомъ вскричалъ: Не ужьли ты хочешь меня покинуть?" -- "Васъ покинуть! отвѣчала Сесилія, о! никогда, никогда!... Я хочу жить, умереть съ вами"...-- "Да, да, она померла, сказалъ Фицганри чувствительнымъ голосомъ, и мы пойдемъ къ ней на могилу." Послѣ сихъ словъ онъ повелъ Сесилію съ собою, и какъ онъ шелъ въ городъ, то и она ни мало не противилась.

Мысль, что ея видъ не внушилъ ни малѣйшаго отвращенія нещастному ея отцу, была нѣкоторымъ родомъ отрады для Сесиліи и, стараясь забыть прошедшее и будущее, она занималась единственно сими столь нѣжными, столь трогательными взорами, которые онъ обращалъ на нее; хотѣла бы также забыть, что онъ оказывалъ ей сіи знаки любви, не узнавъ ее; и что естьли бы разсудокъ снова озарилъ его мысленныя силы, сія самая рука, которая столь пріятно покоилась на ея плечѣ, оттолкнула бы ее съ гнѣвомъ и негодованіемъ.

Сесилія вскорѣ была извлечена изъ сихъ печальныхъ мыслей, чтобы испытать новыя горести. "О небо! вскричалъ Фицганри, поглядѣвъ съ ужасомъ вокругъ себя: вотъ они, вотъ они!" потомъ, кинувъ руку своей дочери, побѣжалъ чрезъ поле. Сесилія примѣтила скоро трехъ человѣкъ, гнавшихся за ея нещастнымъ отцомъ, и заключила, что это были конечно приставы того дома, изъ котораго онъ ушелъ. Минуту спустя она увидѣла его бѣгущаго къ ней, и едва имѣла время положить свое дитя на землю, какъ Фицганри бросился съ ея объятія, умоляя ее спасти его отъ рукъ гонителей.

Сесилія, въ неописанной тоскѣ, прижала его сильно къ своему сердцу и съ трепетомъ ожидала приближенія приставовъ. "Выслушайте меня, сказала она имъ, отдайте его на мое попеченіе; это мой отецъ, и вы безъ страха можете на меня положиться." -- "Твой отецъ! отвѣчалъ одинъ изъ сихъ людей; пусть такъ! но ты не можешь ничего сдѣлать для него, и еще должна бы насъ, голубушка, благодарить, что мы тебя отъ него избавили.-- Ступай, ступай! продолжалъ онъ, вырвавъ Фицганри изъ рукъ дочери, между тѣмъ какъ другой изъ приставовъ, разсматрирая глубокое отчаяніе напечатлѣнное на лицѣ Сесиліи, произнесъ съ громкимъ смѣхомъ: я думаю, что у насъ скоро будетъ и дочь -- кажется и она рѣхнулась."

Однакоже, не взирая на жестокія мученія, кои сердце Сесиліи претерпѣвало съ нѣсколькихъ часовъ, ей предстоялъ новой родъ еще ужаснѣйшаго страданія. Приставы, огорчась противу Фицганри за нанесенное имъ безпокойство, и дабы лишить его охоты покуситься на второй побѣгъ, заставили его итти предъ собою и били съ крайнимъ безчеловѣчіемъ. Сесилія, внѣ себя, при видѣ таковаго ругательства, громко закричала и, бѣжа по слѣдамъ своего нещастнаго отца, осыпала упреками жестокихъ приставовъ. Фицганри снова оборотился къ ней, умолялъ защитить его и отвѣтствовалъ на крикъ своей дочери, между тѣмъ какъ приставы, таща его съ насиліемъ, принуждали слѣдовать за собою. Сесилія гналась за ними, пока позволяли ея силы; но наконецъ, угнетенная усталостію и отчаяніемъ, пала безъ чувствъ на землю.

Когда она опомнилась, то съ горестію посмотрѣла вокругъ себя, увы! ея отца уже не видно было. Она съ трепетомъ вспоминала о своемъ бѣдномъ Идуардѣ, и нашла его лежащаго въ нѣкоторомъ разстояніи отъ того мѣста, гдѣ она упала. Ребенокъ, казалось, крѣпко спалъ. Мысль, что такой сонъ, среди сильнаго холода бываетъ всегда знакомъ приближенія смерти, поразилъ ужасомъ нещастную Сесилію.

"Чудовище! вскричала она, я убила свое дитя, умертвивъ отца! но можетъ быть еще не поздо, проклятіе неба не простирается даже до сего на главу преступницы!" Она схватила свое дитя, полетѣла къ избѣ, которую примѣтила въ нѣкоторомъ разстояніи, съ послѣшностію отворила дверь, потомъ бросясь къ ногамъ крестьянской семьи, которая сидѣла за скуднымъ столомъ, она показала хозяйкѣ дома своего полумертваго сына. "Ради самаго Бога, спасите его! вскричала она, спасите моего сына!" Крестьянка, тронутая состраданіемъ, взяла маленькаго Идуарда, и оказывала ему всѣ возможныя попеченія съ трогательнѣйшимъ человѣколюбіемъ, между тѣмъ какъ Сесилія, устремивъ глаза, сложивъ руки на груди, ожидала приговора своей жизни или смерти.

Наконецъ Идуардъ открылъ глаза и улыбнулся своей матери. Сесилія, въ чрезмѣрной радости своей, обняла съ восторгомъ добрыхъ крестьянъ, возвратившихъ ей сына, призывала на нихъ благословеніе неба, и обѣщала, естьли будетъ когда нибудь богатою, сдѣлать имъ состояніе; потомъ прижавъ Идуарда въ свои объятія, окропила его слезами.

Такая трогательная сцена возбудила чувствованія изумленія и состраданія въ душѣ крестьянина и его жены. Оли оба любили своихъ дѣтей, съ нѣжностію ходили за ними, когда они бывали больны, и конечно бы оплакивали ихъ смерть, но выраженія столь сильной чувствительности были имъ совсѣмъ неизвѣстны, и они подозрѣвали, что Сесилія конечно помѣшалась въ умѣ. Ея чрезмѣрная блѣдность страхъ и радость, которыя произвело въ ней состояніе ея дитяти утвердили ихъ въ семъ мнѣніи. Вдругъ Сесилія, вспомнивъ о жалостномъ состояніи отца, котораго опасность Идуарда изгнала, было изъ ея памяти, вскричала голосомъ глубочайшей печали. "Нещастная! и я смѣю радоваться, между тѣмъ...-- о! нѣтъ, нѣтъ болѣе радости для меня!" Крестьянинъ бросилъ на свою жену значительной взглядъ.

Сесилія была въ жестокомъ смущеніи и, сложивъ руки, вскричала:, отецъ мой! нѣжный нещастный отецъ! твое состояніе неуврачимо, и отчаяніе будетъ навсегда удѣломъ твоей злополучной дочери!"

"Естьли ты нещастна потому только что твой отецъ боленъ, прервала крестьянка, то не грусти такъ, онъ можетъ еще выздоровѣть."

"О! никогда, никогда! отвѣчала Сесилія; однакожъ скажите мнѣ, думаетели вы, что это быть можетъ?" -- "Безъ сомнѣнія, отвѣчала добрая крестьянка; но естьли тебѣ не льзя самой ходить за нимъ, то не великое ли для тебя утѣшеніе, когда ты знаешь, что онъ ни въ чемъ не имѣетъ недостатка?"

Сесилія тяжко вздохнула. "Я сама лишилась отца прошлою зимою, продолжала крестьянка; смерть его конечно нанесла мнѣ много горя, но мысль, что я его завсегда любила, почитала, всегда исполняла мою обязанность къ нему, гораздо успокоила мою справедливую печаль. "

Сесилія встала съ своего мѣста и ходила по избѣ скорыми шагами.

"Онъ съ улыбкою глядѣлъ на меня въ послѣднія свои минуты, говорила добрая крестьянка, отирая слезы: милое, доброе дитя мое| сказалъ онъ мнѣ за нѣсколько минутъ предъ своею кончиною, дочь моя! ничего не можетъ быть ужаснѣе, какъ лишиться виновника своей жизни, не исполнивъ обязанностей къ нему."

При сихъ словахъ Сесилія сравнивъ свое поведеніе съ поведеніемъ сей невинной и добродѣтельной женщины, предалась сильнѣйшему отчаянію и, схвативъ ножъ, лежавшій на столѣ, готова уже была положить предѣлъ своему бытію; но крестьянинъ остановилъ ея руку въ ту самую минуту, когда она устремила на свою грудь пагубное оружіе. Онъ въ семъ успѣлъ тѣмъ съ большею удобностію, что ея отчаяніе, уступило мѣсто нѣкоторому роду оцѣпененія: она упала на постель и пролежала нѣсколько времени неподвижно, устремивъ глаза къ землѣ.

Крестьянинъ и его жена, опомнившись отъ своего ужаса, стали изъяснять Сесиліи, сколь велико было преступленіе, которое она хотѣла сдѣлать. "Посмотри, безчеловѣчная мать, вскричала крестьянка взявъ Идуарда, который простиралъ свои ручонки къ матери; посмотри на сіе невинное созданіе и скажи, будешь ли ты еще въ силахъ покинуть его!"

Сіи трогательныя слова, подкрѣпляемыя ласками ея дитяти, извлекли Сесилію изъ унылаго угнетенія, въ которомъ она была погружена.

"Мнѣ покинуть его! вскричала она рыдая, о! никогда, никогда!" потомъ прижавъ Идуарда въ объятія, она опустила свою голову на подушку, которую добрая хозяйка положила за нею. Вскорѣ чрезмѣрная усталость отяготила ея глаза и погрузила ее въ глубокой сонъ.

Крестьянинъ вышелъ тогда работать; жена его и дѣти принялись за свои занятія внутри избы, но не теряли съ виду нещастной Сесиліи, боясь, чтобы она снова не покусилась на свою жизнь.

Сонъ Сесиліи и ея дитяти былъ столь крѣпокъ, что уже наступилъ вечеръ, когда маленькой Идуардъ пробудился. Голодъ исторгнулъ у него нѣсколько слезъ, и онъ возмутилъ спокойствіе своей нещастной матери, прося накормить его.

Сесилія открыла глаза, посмотрѣла съ изумленіемъ вокругъ себя, старалась припомнить себѣ предметы, ее окружавшіе. Наконецъ ужасныя сцены предшествующей ночи и преступленіе, которое она хотѣла-было содѣлать, живо представились ея памяти; она затрепетала, сложила руки, и мысленно возсылала къ небу теплыя молитвы; потомъ вставъ, улыбнулась, съ печальнымъ и горестнымъ видомъ смотря на своего сына, съ жадностію ѣвшаго хлѣбѣ и молоко, которое поставили предъ нимъ: она хотѣла сѣсть подлѣ него, чтобъ раздѣлить сей скудный обѣдъ, какъ вдругъ крестьянка видя, что она подходитъ къ столу, схватила ножъ и унесла съ поспѣшностію. Сіе обстоятельство припомнивъ ей снова давишнее приключеніе, лишило ее небольшаго позыва къ пищѣ, которой она думала чувствовать. "Вы можете положишься на меня, сказала она ей, я сама съ ужасомъ помышляю о злодѣйствѣ, которое хотѣла совершить, и клянусь предъ лицомъ неба никогда не повторять онаго... Нѣтъ, теперь мое единственное желаніе жить и страдать."

Крестьянка извинялась въ своемъ подозрѣніи, и чтобы доказать довѣренность къ произнесеннымъ ею обѣщаніямъ, положила ножъ на столъ; но Сесилія упустила это изъ виду, сѣла и, закрывъ себѣ лице руками, снова погрузилась въ свои горестныя размышленія.

При склоненіи дня, она расположилась проститься съ своими хозяевами. "Добрые друзья мои, сказала она имъ, вы, принявшіе съ такимъ человѣколюбіемъ нещастную незнакомку, вѣрьте, что никогда не забуду вашихъ великодушныхъ попеченій! не надѣюсь расплатиться съ вами, но примите это, присовокупила она, подавая имъ послѣднюю полу-гинею, которая у нее оставалась, примите это какъ залогъ желанія моего вознаградить ваши ласки... Естьли когда либо буду богата, вы можете быть увѣрены.. Сесилія, не въ силахъ будучи продолжать свою рѣчь, залилась слезами.

Добродѣтельная чета воспользовалась сею минутою; чтобы отказаться отъ ея предложеній.-- "Мы не заслуживаемъ никакого награжденія, сказалъ крестьянинъ, ибо мы исполнили только свою должность. На нашемъ мѣстѣ, сказала жена; не поступилиль бы и вы такимъ же образомъ, -- надобно ли получать воздаяніе за то, что воспрепятствуешь своему ближнему учинить самоубійство? Что же касается до попеченій, которыя я прилагала о вашемъ дитяти, то не сама ли я мать, и не должна ли чувствовать, что такое заботы материнской любви? Бѣдный малютка! прибавила она со слезами въ глазахъ, онъ былъ такъ блѣденъ, такъ холоденъ; одно желѣзное сердце не сжалилось бы надъ нимъ."

Сесилія не могла говорить, но продолжала еще предлагать знаками свою полу-гинею. "Нѣтъ, нѣтъ! отвѣчалъ крестьянинъ, береги свои день: и для тѣхъ, кто не умѣетъ оказать и малѣйшей услуги безъ заплаты; мы къ этому не привыкли." Сесилія не смѣла болѣе настоять и положила свои деньги въ карманъ. Ее новый споръ возсталъ потомъ между нею и ея почтенными хозяевами. Крестьянинъ хотѣлъ проводишь ее до городу, но Сесилія желала итти одна; наконецъ согласилась на то и условилась, чтобы онъ проводилъ ее даже до той улицы, гдѣ жила пріятельница, у которой она располагалась остановиться, а ежели сія послѣдняя померла или перемѣнила квартиру, то она ворошится ночевать къ нимъ.

Съ сердцемъ, стѣсненнымъ отъ горести и тоски, взяла Сесилія свое дитя на руки и вмѣстѣ съ мѣстнымъ крестьяниномъ пошла по дорогѣ, ведущей къ мѣсту ея рожденія, нѣкогда бывшему свидѣтелемъ ея щастія и славы, нынѣ готовому содѣлаться позорищемъ ея стыда и злополучія.

При входѣ въ городъ Сесилія примѣтила довольно пространной домъ вновь выстроенной, и вдругъ удалилась отъ него съ такою поспѣшностію, какъ могли ей позволить ея колеблющіяся ноги. "Слышишь ли ты ихъ? спросилъ ее проводникъ." -- "Кого? отвѣчала Сесилія." -- "Нещастныхъ заключенныхъ тутъ; это новой домъ сумасшедшихъ, и.... Господи! Какіе ужасные крики!" Сесилія, не въ силахъ будучи устоять на ногахъ, побрела къ скамьѣ, поставленной у стѣны зданія, между тѣмъ какъ крестьянинъ, не зная причины, побудившей ее сѣсть, замѣтилъ, что для него было весьма странно какъ могла она имѣть столько духу, чтобъ остановиться слушать крикъ сихъ нещастныхъ.-- "Что до меня, продолжалъ онъ, я не могу сносить ихъ вопли, а тѣмъ менѣе ихъ смѣха; онъ такъ терзаетъ сердце!"

Сесилія была не въ состояніи прервать его, и онъ продолжалъ: "Сей домъ выстроенъ изъ сборныхъ денегъ, и начатъ подъ смотрѣніемъ честнаго и добродѣтельнаго гражданина, именемъ Фицганри; но увы! бѣдный, разорясь отъ слѣдствій банкротства, и лишившись разсудка отъ гнуснаго поступка единственной своей дочери, сталъ самъ однимъ изъ первыхъ жильцовъ сего мѣста, основаннаго благотворительностію." Здѣсь Сесилія тяжко вздохнула.-- "Ты конечно очень устала? сказалъ ея товарищь; однакожъ мы не много прошли; но я вижу, что ты не привыкла ходить пѣшкомъ, конечно была ты воспитана въ нѣгѣ. Ахъ! отецъ или мать, которыя балуютъ своихъ дѣтей, не всегда однакожъ наслаждаются благодарностію, а иногда эта же излишняя нѣжность бываетъ причиною ихъ худаго поведенія."

Сесилія готова была произнесть признаніе, которое исторгала у нее тяжесть ея угрызеній совѣсти, какъ вдругъ ужасные крики, исходящіе изнутри больницы заставили ее трепетать: потомъ воображая, что она узнала голосѣ своего отца, встала и, заткнувъ себѣ уши, пустилась бѣжать съ такою поспѣшностію, что крестьянинъ едва успѣвалъ слѣдовать нею.-- "Не ужь ли ты боялась чтобы эти нещастные не погнались за тобою? сказалъ онъ съ изумленіемъ, видя ея чрезмѣрное волненіе; будь покойна, нѣтъ ни малѣйшей опасности, и шумъ, которой мы слышали, вѣрно происходилъ отъ какого нибудь бѣднаго сумасшедшаго, котораго принуждены были ударить." Сесилія при сихъ словахъ, едва не лишилась чувствъ. "Пойдемъ поскорѣе, сказала она своему товарищу голосомъ прерывающимся отъ рыданій, пойдемъ поскорѣе, пока я еще могу держаться на ногахъ!"

Наконецъ они достигли стѣны города, и крестьянинъ сказалъ: "теперь мы, слава Богу, пришли; дай тебѣ Господь найти всякое благополучіе въ твоемъ домѣ!" -- "Мнѣ найти благополучіе въ моемъ домѣ! повторила Сесилія съ мрачнымъ видомъ. У меня нѣтъ уже дома; ни кто не порадуется, увидя меня. Было время, когда я могла надѣяться..." Здѣсь Сесилія, не перенесши горести своихъ воспоминаній, удалилась отъ своего товарища и дала свободное теченіе удручавшей ее печали, между тѣмъ какъ добрый крестьянинъ едва могъ удержаться отъ слезъ при видѣ такого отчаянія.

Въ щастливѣйшіе дни, когда Сесилія покидала своего отца, чтобы посѣтить пріятельницъ, помышленіе о нѣжномъ пріемѣ, который ожидалъ ее по возвращеніи, было можетъ быть пріятнѣйшимъ удовольствіемъ, которымъ она наслаждалась въ пути. Она пламенно желала той минуты, въ которую увидитъ отца, равно какъ и своихъ юныхъ подругъ; и хотя ея отсутствіе продолжалось не болѣе недѣли, день ея возвращенія всегда бывалъ днемъ празднованія, Фицганри принималъ ее съ неизъяснимою нѣжностію, и пріятельницы, прибѣгая къ ней, радовались видя ту, которая была и подругою ихъ удовольствій и утѣшительницею ихъ горестей; ибо ласковая и чувствительная Сесилія всегда имѣла улыбку для щастливаго, и слезу для злополучнаго, уважаемая, любимая всѣми ее окружавшими, гордость и любовь нѣжнѣйшаго отца, такова была нѣкогда Сесилія Фицганри! теперь, какая ужасная противоположность! Послѣ долговременнаго отсутствія возвращалась она въ тоже мѣсто, обитаемое тѣми же людьми; но голоса, привыкшіе благословлять ее, возглашать ей похвалу, теперь должны были при видѣ ея изъявить презрѣніе и негодованіе; и сей столь нѣжный отецъ, которой привыкъ щитать каждую минуту, проведенную безъ нея, гдѣ находился теперь!... Разительная и вѣрная картина плачевнѣйшаго положенія, колико долженствовала ты стѣснить сердце ненастной Сесиліи!

Подходя къ дому, гдѣ ей должно было остановиться, она сказала крестьянину, что онъ можетъ итти домой.-- "Для меня совсѣмъ непонятно, отвѣчалъ честный мужикъ, что все это значитъ; но ты, мнѣ кажется, такъ грустна и при всемъ томъ такъ ласкова, такъ добра, что я и моя жена полюбили тебя отъ всего сердца. Не осердись пожалуй, я тебя не почитаю крестьянкою. Ты конечно барыня, не смотря на твой покорный видъ и на твою одежду, увы! мы знаемъ, что нещастіе не щадитъ никого.

Сесилія, тронутая и признательная къ участію, которое она внушала сему доброму человѣку отвѣчала нѣсколько спокойнѣйшимъ видомъ: "Я подлинно знала дни, щастливѣе этихъ -- надѣюсь что они опять возвратятся, и желаю того отъ всего моего сердца, прервалъ крестьянинъ." -- "Нѣтъ, это уже не возможно, другъ мой, сказала Сесилія со вздохомъ." -- "Ну! такъ я и моя жена, сказалъ онъ, будемъ тебѣ вѣрными слугами, ежели не заслуживаемъ чести быть твоими друзьями." -- "Вы, друзья мои, можетъ быть единственные въ свѣтѣ друзья, отвѣчала горестно Сесилія; можетъ быть вы одни во всей вселенной не отвергнете и не станете проклинать такой нещастной, какъ я." -- "Надобно бы имѣть весьма жестокую душу, чтобы проклинать бѣдную женщину въ нещастіи, сказалъ съ чувствомъ доброй крестьянинъ; сверхъ того, пока я живъ, ты не будешь имѣть недостатка въ друзьяхъ, и я тебя никогда не покину." -- "Ты не знаешь еще моей исторіи, отвѣчала Сесилія, но я скоро тебѣ разскажу ее: естьли и тогда ты не откажешь мнѣ своей дружбы, то приму ее съ признательностію."

Домъ, въ которомъ Сесилія предполагала пристать, былъ домъ ея кормилицы; она съ умиленіемъ помышляла о материнской нѣжности, которую всегда оказывала ей сія добрая женщина, и надѣялась остановиться на нѣсколько времени въ семъ гостепріимномъ убѣжищѣ. Но увы! думала Сесилія, жива ли она еще? Тогда дрожащею рукою постучала она въ дверь; минуту спустя отворили, и она узнала Фанни, дочь своей кормилицы, вѣрную подругу игръ своего дѣтства. "Благодареніе небу! вскричала Сесилія возвращаясь къ крестьянину, я надѣюсь, что наконецъ нашла опять пріятельницу. Ты можешь итти; я увѣрена, что теперь буду имѣть ночлегъ." Доброй noceлянинъ взглянулъ на Сесилію съ нѣжнымъ видомъ, просилъ небо благословишь ее, потомъ, съ искренностію пожавъ ея руку, немедленно ушелъ.

Фанни все еще стояла у двери, удивляясь, кто бы могъ стучать такъ поздо, и нѣсколько сердясь на то, что ее заставляли еще ждать на столь сильной стужѣ. "Пустители вы меня въ свой домъ, Фанни? сказала Сесилія слабымъ и дрожащимъ голосомъ" возвращаясь къ ней." "Боже! кто вы таковы? вскричала Фанни, отступивъ назадъ съ ужасомъ." -- "Не ужели вы меня не узнаете? сказала Сесилія, взглянувъ на нее съ живѣйшимъ смущеніемъ, Фанни затрепетала, потомъ залившись слезами, взяла Сесилію за руку, впустила ее въ домъ и затворила дверь: -- "О небо! это моя барышня! сказала она всхлипывая." -- "Вамъ конечно непріятно видѣть меня? спросила Сесилія." -- "Непріятно! прервала Фанни: о! нѣтъ, но видѣть васъ въ такомъ положеніи! ахъ! сударыня, вы конечно много пострадали! увы! благодарю Создателя, что моя бѣдная мать не дожила до сего горестнаго дня."

"Она умерла! вскричала Сесилія, поблѣднѣвъ и упавъ на стулъ; и такъ довершена вся мѣра моего злополучія, я лишилась моей лучшей пріятельницы!"

"Но я не умерла! отвѣчала Фанни почтительнымъ тономъ." "Ее нѣтъ уже! продолжала Сесилія; ахъ! я надѣялась найти нѣкоторое облегченіе моему злополучію въ нѣжной любви ея ко мнѣ." -- "И вы ничего не надѣетесь отъ моей! сказала Фанни съ голосомъ упрека. Ахъ! сударыня, я люблю васъ также какъ любила васъ матушка, и буду для васъ тѣмъ, чѣмъ бы она сама была. Не вамъ ли я одолжена всѣмъ что имѣю? а теперь, когда вы въ горести и, можетъ быть въ нуждѣ.... Но нѣтъ! быть не можетъ, присовокупила она сложивъ руки и ходя по комнатѣ съ живѣйшимъ смущеніемъ; я не могу снести такой мысли, и пусть лучше умру, прежде нежели увижу васъ лишенную тѣхъ пособій, которыя вы всегда доставляли другимъ съ такою трогательною добротою души."

Сесилія старалась утѣшить бѣдную Фанни, но при всемъ томъ ощущала нѣкоторой родъ пріятности при видѣ сего искренняго сожалѣнія; ибо это служило доказательствомъ, что она была еще мила чистому и доброму сердцу.

Во все это время маленькой Идуардъ былъ такъ закутанъ на груди своей матери, что Фанни не могла его видѣть; но когда Сесилія скинула свою епанчу, она примѣтила робенка и обратила на него взоръ изумленія.-- "Не ужь ли это?... не ужь ли? сказала Фанни запинаясь." -- "Это мой сынъ, отвѣчала Сесилія съ глубокимъ вздохомъ." При сихъ словахъ Фанни взяла дитя къ себѣ на руки и осыпала его поцѣлуями, которыя почтеніе препятствовало ей расточать его матери.

"Фанни! сказала Сесилія, ты мнѣ не говоришь ни слова о твоемъ мужѣ." -- "Онъ умеръ, отвѣчала Фанни съ сильнымъ смущеніемъ." -- "Естьли у тебя дѣти?" -- "Ни одного." -- "И такъ, сказала Сесилія, обѣщай мнѣ, естьли я умру, быть матерью моему сыну." Фанни схватила руку Сесиліи, и отвѣчала со слезами: "обѣщаю, обѣщаю!" -- "Этого довольно, сказала Сесилія, простерла объятія къ подругѣ своего дѣтства." Фанни забывъ уваженіе и, предавшись всей своей нѣжности, склонила голову на грудь Сесиліи и орошала ее слезами.

"Милая Фанни! сказала Сесилія, я хочу тебя спросить о многомъ, обѣщай мнѣ исправно отвѣчать на все." -- "Не спрашивайте меня ни о чемъ, ибо я никогда не осмѣлюсь отвѣчать вамъ..." "Я знаю о чемъ ты боишься мнѣ объявить, прервала Сесилія съ мрачнымъ видомъ; я видѣла... да, я видѣла моего нещастнаго отца; но скажи мнѣ, съ котораго времени онъ..." Сесилія не могла окончить, и закрывъ лице руками, ожидала отвѣта Фанни съ неизъяснимою тоскою.

"Ахъ! сударыня, пощадите себя отъ сихъ ужасныхъ подробностей! вскричала Фанни." Взглядъ Сесиліи, въ которомъ изображались вмѣстѣ горесть, упрекъ и нетерпѣніе, привелъ Фанни въ трепетъ; она опустила голову, тяжко вздохнула и покорилась данному повелѣнію.

Послѣ побѣга Сесиліи Фицганри, не радѣя о своихъ дѣлахъ, занимался единственно своею горестію. Тщетно представляли ему друзья, сколь нужно было для него не предаваться сему пагубному небреженію. "Та, для которой одной я любилъ имущество, меня покинула, отвѣчалъ онъ съ прискорбимъ; я не страшусь болѣе ни раззоренія, ни нищеты. Я слишкомъ гордился такою дочерью... и небо смирило меня въ самомъ предметѣ моего обожанія."

Между тѣмъ протекали мѣсяцы и Фицганри не получалъ никакого извѣстія о Сесиліи. Дѣла его приходили въ большее разстройство. Наконецъ, въ самую ту минуту, когда сдѣлался жертвою ужаснаго банкротства, свѣдалъ онъ вѣрнымъ путемъ, что Сесилія была точно любовницею Клиффорда и жила съ нимъ въ Лондонѣ. Сіе ужасное извѣстіе нанесло ему столь чувствительной ударъ, что его разсудокъ не могъ перенесть того, и друзья, ибо онъ не имѣлъ никого кромѣ весьма дальнихъ родственниковъ, не могли оказать ему другой услуги, кромѣ той, что отдали его въ ближній домъ, посвященный на собраніе нещастныхъ, впадшихъ, подобно ему, въ безуміе.

Мало было надежды возвратить ему разумъ. Онъ говорилъ безпрестанно о своей дочери, иногда почиталъ ее умершею, минуту спустя упрекалъ ее въ неблагодарности; но его сумасшествіе было столь сильно, что онъ не узнавалъ никого и не оказывалъ ни малѣйшаго вниманія тѣмъ, коихъ дружба или любопытство привлекали въ его каморку. Онъ единственно занимался мыслію побѣга, и хотя былъ прикованъ, но успѣлъ, конечно по долговременныхъ усиліяхъ, исполнить свое намѣреніе въ тотъ самой вечеръ, когда встрѣтилъ Сесилію.

Глубокое молчаніе продолжалось нѣсколько времени послѣ сей печальной повѣсти. "Еще одинъ вопросъ, Фанни, сказала наконецъ Сесилія съ ужаснымъ спокойствіемъ. Скажи мнѣ, не мой ли гнусной поступокъ былъ причиною смерти моей матери? ибо она была уже очень больна, когда я уѣхала." -- "О! нѣтъ, отвѣчала Фанни; она никогда не думала, чтобы вы были согласны бѣжать; напротивъ она была тѣхъ мыслей, что вы противъ воли послѣдовали за своимъ обольстителемъ, и умерла въ твердомъ упованіи, что вы воротитесь столь же непорочною, столь же добродѣтельною, какъ прежде. Она не ошиблась; и хотя никто, кромѣ меня, этому ныньче не вѣритъ, я твердо убѣждена, что вы неспособны забыть правилъ добродѣтели."

Сесилія не могла оставить Фанни въ ея заблужденіи и чистосердечно призналась во всѣхъ своихъ проступкахъ. "Но вѣрь, присовокупила она, что я никогда бы не осмѣлилась просить убѣжища у тебя, моя милая Фанни, естьли бы не приняла твердаго намѣренія провести остальные дни мои въ уединеніи, работѣ и раскаяніи." -- "Вы бы не осмѣлились просить у меня убѣжища! вскричала Фанни; ахъ! сударыня, не говорите этого, естьли не хотите терзать моего сердца." -- "Такъ, Фанни, женщина, совратившаясь съ пути добродѣтели, должна быть слишкомъ заражена пагубнымъ о себѣ мечтаніемъ, чтобы, при самомъ знатномъ своемъ происхожденіи или имуществѣ, войти къ простой крестьянкѣ, которой честь пребыла ничѣмъ не помраченною; и вѣрь, что я никогда не пришла бы просить твоихъ великодушныхъ попеченій, естьли бы, безъ услажденія моихъ горестей присутствіемъ сострадательнаго друга, не опасалась я лишишься мужества къ выполненію важнаго и тягостнаго труда, которой налагаетъ на меня мой долгъ."

Не возможно описать горести, которую почувствовала Фанни, когда помыслила, что ея молодая госпожа, которою она всегда столько гордилась, была доведена въ глазахъ свѣта до столь жалкаго состоянія. Но мысль, что она можетъ быть возвратилась къ ней, дабы никогда съ нею не разстаться, вскорѣ ее утѣшила, даже возвратила ей обыкновенное ея спокойствіе.

Сесилія провела большую часть ночи въ разсказываніи Фанни своей плачевной и:торіи. На разсвѣтѣ она удалилась не для наслажденія покоемъ, но чтобы обдумать предпринятое ею намѣреніе, котораго исполненіе казалось ей весьма удобнымъ. Въ немъ надѣялась она найти нѣкоторой родъ облегченія чрезмѣрной своей горести.

Въ слѣдующее утро Фанни встала гораздо ранѣе Сесиліи. Пошедши завтракать Миссъ Фицганри чрезмѣрно изумилась, увидѣвъ, что столъ былъ набранъ весьма пышно въ сравненіи съ небольшимъ имуществомъ Фанни. Она замѣтила это своей подругѣ.. "Могу ли я угощать васъ иначе, нежели какъ вы привыкли? отвѣчала добрая Фанни." "Но ты забываешь, милая, что естьли я останусь съ тобою, то ни твое, ни мое имущество не позволятъ намъ дѣлать таковыхъ завтраковъ." -- "Въ этомъ я съ вами согласна, отвѣчала горестно Фанни; но почитайте сей небольшой пиръ за празднованіе вашего благополучнаго возвращенія." -- "Такъ, отвѣчала Сесилія съ томною улыбкою, блудное дитя возвратилось, и ты заклала упитаннаго тельца." Фанни залилась слезами, Сесилія, сожалѣя, что исторгла ихъ суровымъ оборотомъ, которой невольно дала трогательному уваженію своея пріятельницы, старалась ее утѣшить, и показывала даже веселость, которой совсѣмъ не было въ ея сердцѣ.

"Теперь я должна покориться первому моему испытанію, сказала Сесилія; лишь только кончился завтракъ, я иду къ Г. Сеймуру который вѣрно живетъ еще въ томъ же домѣ." -- "Къ Г. Сеймуру! не ходите къ нему, прошу васъ этотъ человѣкъ такъ жестоко онъ станетъ васъ ругать, я этомъ увѣрена." -- "Нѣтъ нужды отвѣчала Сесилія; заслуживъ ругательство, униженіе, я должна переносить ихъ, и непремѣнно пойду къ Г. Сеймуру. Дочь его Каролина, которая была нѣкогда моею лучшею пріятельницею, конечно не допуститъ, чтобы онъ худо поступилъ со мною. При томъ-же мнѣ необходимо должно видѣться съ нимъ для успѣха въ моемъ предпріятіи." -- "Въ какомъ предпріятіи? спросила Фанни." -- "Ты его неодобришь, отвѣчала Сесилія; и потому безполезно сей часъ изъяснять его тебѣ; но когда я ворочусь, ты все узнаешь." -- "По крайней мѣрѣ не уходите такъ скоро, сказала Фанни, обождите до наступленія вечера. Великій Боже! ну естьли станутъ вамъ ругаться по улицамъ!"

Сесилія затрепетала отъ ужаса при семъ невольномъ описаніи презрѣнія, которое ощущали къ ней люди, привыкшіе нѣкогда осыпать ее похвалами; но сіе первое впечатлѣніе скоро изчезло. "Ругательства, которыя я услышу, будутъ весьма слабымъ наказаніемъ моего проступка, отвѣчала она." -- "Ради Бога! вскричала Фанни со слезами, естьли вы не хотите избавиться оныхъ изъ любви къ себѣ самимъ: то сдѣлайте сіе по крайней мѣрѣ изъ любви ко мнѣ. Ежели съ вами худо поступятъ, я не переживу такой горести." Сесилія, тронутая симъ новымъ знакомъ привязанности бѣдныя Фанни, склонилась на ея прозьбу и согласилась ожидать вечера.

Въ шесть часовъ по полудни, въ то самое время, когда семейство Г. Сеймура сидѣло у камина и Каролина ожидала своего любовника съ которымъ готовилась соединиться чрезъ нѣсколько мѣсяцовъ, постучала Сесилія въ дверь дома, твердо запретивъ Фанни слѣдовать за нею. Каролина вздрогнула. ударъ, которой она слышала, не походилъ на стукъ любовника, нетерпѣливо желающаго увидѣть предметъ своей нѣжности: "но можетъ быть это онъ, сказала она сама себѣ, вѣрно хочется ему обмануть меня." Тогда отворивъ нѣсколько дверь залы, она ожидала отвѣта слуги, которой пошелъ отпирать.

"У себя ли Г. Сеймуръ?" спросила Сесилія колеблющимся голосомъ. Слуга послѣ восклицанія, вырвавшагося отъ изумленія, отвѣчалъ, что его господинъ никуда не вышелъ, -- "Мнѣ знакомъ этотъ голосъ! вскричала"Каролина, подходя съ поспѣшностію. Ахъ! такъ, это она! " Тогда отецъ Каролины схвативъ ее за руку, оттолкнулъ въ залу. "И мнѣ, сказалъ онъ, знакомъ этотъ голосъ! я тебѣ приказываю остаться тутъ." Потомъ подошедши къ дрожащей Сесиліи, онъ просилъ ее вытти туже самую минуту изъ его дома: "Не здѣсь пристанище развратной женщинѣ и безчеловѣчной дочери, произнесъ онъ твердымъ и суровымъ голосомъ." "Не ужели ни одною минутою не захотите вы пожертвовать нещастію и раскаянію? отвѣчала Сесилія!" -- "Батюшка! батюшка! вскричала Каролина, подбѣжавъ къ двери." Г. Сеймуръ снова оттолкнулъ ее, и оборотясь къ Сесиліи. "Подите, сударыня, сказалъ онъ ей, ищите пособія отъ того, для кого вы покинули наилучшаго отца." Потомъ отворотясь отъ нее, приказалъ человѣку запереть двери, и вышелъ въ залу. Тутъ Сесилія услышала вздохи и рыданіе чувствительной Каролины.

Слуга, человѣколюбивѣе своего господина, не могъ исполнить даннаго ему повелѣнія.-- "Миссъ Фицганри! развѣ вы меня не узнаете, сказалъ онъ ей? я прежде служилъ у васъ; не ужели вы забыли маленькаго Вильяма? что до меня, я васъ никогда не забуду; вы были такъ добры, такъ ласковы, такъ снисходительны!..."

Прежде нежели Сесилія успѣла отвѣчать, Г. Сеймуръ съ гнѣвомъ спросилъ, за чѣмъ не исполнено его приказаніе? Сесилія, стараясь преодолѣть свою горесть, сказала Вильяму съ вздохомъ: "Естьли ты хочешь доказать участіе, которое принимаешь ко мнѣ: то упроси своего господина, чтобы онъ доставилъ мнѣ мѣсто служанки въ домѣ... то есть, въ больницѣ... тамъ, гдѣ..." Она не могла окончить. Вильямъ посмотрѣлъ на нее со слезами и пошелъ въ залу, чтобы исполнить ея препорученіе.

"Ахъ! бѣдная Сесилія! вскричала Каролина, она требуетъ мѣста служанки! ей быть служанкою! и въ какомъ еще мѣстѣ!.." "Ахъ! Миссъ, сказалъ тихонько Вильямъ, она кажется такъ бѣдна, такъ нещастна!"

Въ сіе время Г. Сеймуръ ходилъ въ задумчивости по залѣ, не зная, что ему отвѣчать; но вскорѣ подумавъ, что лучше не имѣть никакого сношенія съ Сесиліею, онъ повторилъ слугѣ повелѣніе выслать ее изъ дому.-- "Вышлите ее сами, естьли вы въ силахъ отвѣчалъ Вильямъ; я не могу быть столь жестокъ, чтобы..." Г. Сеймуръ немедленно вышелъ и сухо сказалъ Сесиліѣ, чтобы она просила о томъ другихъ попечителей; потомъ, сдѣлавъ ей знакъ продолжать свой путь, самъ заперъ двери. Сесилія съ мрачнымъ и задумчивымъ видомъ возвращалась въ домъ своей доброй и снисходительной Фанни.

Лишь только она отошла нѣсколько шаговъ, вдругъ услышала, что кто-то бѣжитъ за нею, произнося ея имя тихимъ и дрожащимъ голосомъ. Она оборотилась и примѣтила Миссъ Каролину Сеймуръ, которая, схвативъ ея руку, прижала ее къ своимъ устамъ, положила въ оную небольшой свертокъ и, не сказавъ ни слова, тотчасъ скрылась. Сеснаія въ изумленіи не могла сперва продолжать своего пути; но собравшись съ силами, и поддерживаемая пріятнымъ волненіемъ, которое произвелъ въ ней нѣжный поступокъ Каролины, она удвоила шаги и пришла къ Фанни.

Живѣйшее негодованіе изобразилось на лицѣ сея отмѣнныя женщины, слыша какъ жестоко обошелся Г. Сеймуръ съ ея госпожею: но упавъ на колѣни, молила она небо благословить Каролину. Въ сверткѣ, врученномъ Сесиліѣ, находилось двадцать гиней; онѣ были обернуты въ бумагу, на которой видны были сіи слезами полустертыя слова: "Моей всегда милой Сесиліѣ... Я не смѣю больше сказать!"

Сіи деньги далъ Г. Сеймуръ своей дочери на предметы роскоши, содѣлавшіеся почти необходимыми для невѣсты. Но добродѣтельная Каролина испытала гораздо пріятнѣйшее удовольствіе, назначая оныя своему нещастному другу. Какъ утѣшилось бы ея великодушное сердце, естьли бы она могла знать, колико тронуло Сеселію сіе доказательство ея нѣжности! ибо, твердо рѣшившись устоять противъ всѣхъ отягощеній бѣдности, не имѣла она мужество сносить презрѣніе тѣхъ, коихъ почтеніемъ и дружбою она нѣкогда наслаждалась.

Но Сесилія вскорѣ забыла о Каролинѣ, чтобы заняться своимъ отцомъ и предпринятымъ ею намѣреніемъ.-- "Увы! удастся ли оно? не станетъ ли вредить мнѣ Г. Сеймуръ? однакоже онъ сказалъ, что я могу просить объ этомъ другихъ попечителей." Тутъ Фанни увѣдомила ее, что на другой день всѣ они должны собраться въ больницу по дѣламъ, касающимся до сего заведенія, и Сесилія рѣшилась написать къ нимъ, прося позволенія явиться въ ихъ присутствіе.

Фанни взяла на себя отнесть сіе письмо, коего содержаніе было ей неизвѣстно. Попечители, къ великому изумленію Сесиліи, тотчасъ согласились на ея требованіе, по прозьбѣ же самаго Г. Сеймура.

Сей человѣкъ ни мало не былъ жестокъ, его суровость къ Сесиліѣ была дѣйствіемъ того, что онъ почиталъ своимъ долгомъ, а не природной склонности. Какъ отецъ многихъ дочерей, онъ думалъ, что не льзя дать весьма живо почувствовать молодымъ дѣвицамъ, какимъ образомъ лишеніе ихъ чести необходимо увлекаетъ за собою лишеніе всѣхъ ихъ друзей. При томъ же Каролина, старшая его дочь готовилась вытти за мужъ за человѣка, котораго мать была строгой добродѣтели, и онъ боялся чтобы снисхожденіе къ Сесиліи послѣ сдѣланнаго ею проступка не произвело весьма худаго дѣйствія противъ Каролины въ умѣ ея будущей тещи. Можно ко всѣмъ симъ причинамъ прибавить еще, что Г. Сеймуръ былъ рабъ мнѣнія другихъ.-- "Что подумаютъ люди?" говорилъ онъ завсегда.-- Посему первое его движеніе, почти всегда доброе и справедливое, было тотчасъ подавляемо симъ дѣтскимъ страхомъ.

Однакоже, не взирая на сіи мнимыя причины, радовался своему поступку въ разсужденіи Сесиліи; сердце его противъ воли стѣснялось, помышляя о горести, которую онъ ей безъ сомнѣнія нанесъ. Онъ сожалѣлъ тогда, что не имѣлъ довольно мужества быть къ ней снисходительнѣе: и когда Каролина, не могшая скрыть состраданія, которое почитала столь справедливымъ, призналась ему въ подаркѣ, сдѣланномъ ею Сесиліѣ, онъ едва былъ въ силахъ похулить сей поступокъ. Однако же запретилъ ей тронутымъ и прерывающимся голосомъ имѣть впредь какое-либо съ нею сношеніе, и отворотился отъ нее, чтобы скрыть слезу сожалѣнія, которая старалась вырваться изъ его горящихъ щекъ. "Но, милая Каролина, присовокупилъ онъ немедленно, берегись впередъ слѣдовать первому движенію; ибо, что скажутъ люди, естьли этотъ поступокъ сдѣлается извѣстенъ!"

По сему начертанію характера Г. Сеймура, не должно удивляться, что тронутый великодушнымъ намѣреніемъ Сесиліи, огорченный жестокостію, съ какою самъ обошелся съ нею, онъ обрадовался, нашедши случай оказать ей услугу, не навлекши на себя ничьего худаго мнѣнія, и съ успѣхомъ употребилъ всю власть, которую имѣлъ надъ умомъ другихъ попечителей, чтобы заставить ихъ согласиться на посѣщеніе Сесиліи. Но всегда опасаясь мнѣнія другихъ, онъ столько же боялся предстать глазамъ дочери Фицганри, сколько она сама могла страшиться ожидавшаго ее пріема.

Сесилія, занявъ у Фанни одежду, приличную должности, въ которую хотѣла вступить, явилась въ назначенной часъ въ залу попечителей, приготовившись съ твердостію снести презрѣніе, которое ей конечно всѣ изъявятъ; но страхъ ея былъ неоснователенъ.

Въ часы щастія Сесилія была такъ добра, такъ кротка, столько старалась не тронуть никогда самолюбія другаго выказываніемъ наилучшихъ своихъ дарованій и достоинства, что всѣмъ внушала еще болѣе благосклонности къ себѣ, нежели удивленія; и надлежало быть чудовищемъ, чтобы радоваться, видя ее въ такомъ униженіи.

Глубокое молчаніе царствовало въ залѣ, когда она вошла. Каждой изъ попечителей съ изумленіемъ, съ состраданіемъ замѣчалъ слѣды, оставленные горестію и терзаніемъ совѣсти на семъ нѣкогда столь свѣжемъ и прекрасномъ лицѣ. Они припоминали себѣ прелести Сесиліи, изящность ея стана, звукъ ея пріятнаго, сладостнаго голоса, удивленіе, которое возбуждало ея присутствіе на балахъ, въ собраніяхъ: они припоминали себѣ, сколько семи всегда завидовали Фицганрію въ щастіи, быть отцомъ такой дочери. Нынѣ сія самая Сесилія, увядшая, униженная, съ блѣдностію на лицѣ приходила просить ихъ состраданія. Удрученные сею печальною противоположностію, съ сердцемъ, стѣсненномъ горестію, они помыслили о своихъ собственныхъ дочеряхъ и тайно молили небо предохранить ихъ отъ сѣтей недостойнаго обольстителя. Намѣреніе, которое они-было имѣли, принять Сесилію съ презрѣніемъ и негодованіемъ, вдругъ исчезло. Обезоруженные, при видѣ ея злополучія, ни одинъ не имѣлъ мужества произнести даже одно слово.-- "Садитесь, Миссъ Фицганри, сказалъ наконецъ предсѣдатель тронутымъ голосомъ.-- Вотъ стулъ," подхватилъ другой, и Г. Сеймуръ самъ подвинулъ сей стулъ къ огню.

Сесилія, которая приготовилась перенесть ругательства и укоризны, не могла устоять противъ сихъ неожидаемыхъ доказательствъ доброты и снисхожденія. Въ сильномъ волненіи подошла она къ окну и облилась слезами. Но скоро важность приводившаго ее туда предмета живо изобразилась ея памяти и возвратило ей все ея мужество. Она подошла къ предсѣдателю и начала слабымъ и дрожащимъ голосомъ изъяснять причину своей прозьбы. По мѣрѣ какъ она говорила, пламенное желаніе тронуть своихъ слушателей, возбудить въ нихъ свои собственныя ощущенія, придавали ей жаръ и необыкновенную силу въ выраженіяхъ. Она разсказала свою исторію съ той самой минуты, когда оставила Клиффорда, даже до встрѣчи съ своимъ отцомъ въ лѣсу, когда ее съ нимъ разлучили приставы. Здѣсь отъ живѣйшаго смущенія снова измѣнился ея голосъ. Она принуждена была остановиться, но имѣла утѣшеніе видѣть слезы на лицахъ попечителей.

"Позвольте мнѣ теперь, милостивые государи, продолжала Сесилія, изъяснить вамъ причины побудившія меня разсказать сіи печальныя подробности. По впечатлѣнію, которое мой видъ про. произвелъ надъ моимъ нещастнымъ отцомъ, я имѣю тайное убѣжденіе, что естьли мнѣ позволено будетъ безпрестанно жить съ нимъ, то время и мои попеченія конечно возвратятъ ему разсудокъ, котораго лишило его мое преступленіе, Чтобы привести въ дѣйство сіе намѣреніе, я осмѣливаюсь просить васъ пожаловать мнѣ мѣсто служанки въ семъ домѣ. Естьли я не буду столько щастлива, чтобы небо услышало мои мольбы: то не могу по крайней мѣрѣ сомнѣваться, что моему отцу пріятно, будетъ видѣть меня возлѣ себя; и естьли бы могло существовать какое-нибудь утѣшеніе для сердца, столь удрученнаго какъ мое, то я нашла бы оное въ посвященіи всея моея жизни на облегченіе нещастія, котораго я виною. При томъ же, присовокупила она съ восторгомъ, небо можетъ благословить сіе преддріятіе, возврата разсудокъ моему отцу, и тогда съ какимъ сладостнымъ удовольствіемъ буду я продолжать мои старанія о немъ!"

Попечители, глубоко тронутые состояніемъ Сесиліи, противоположили ея предпріятію довольно важныя препятствія. Но отвергнувъ ея прозьбу быть принятою за служанку въ сей домъ, они дозволили ей однакожъ испытать то, чего она желала, естьли сіе испытаніе можетъ облегчишь ея (горесть. Посовѣтовавшись съ лѣкарями сего заведенія, они позволили ей проводить съ своимъ отцомъ каждой день два часа поутру и два ввечеру. Сесилія, которая не смѣла ласкаться получить сіе, изъявляла радость свою и признательность перерывающимися выраженіями и значительными взорами, между тѣмъ какъ слезы покрывали ея лице.

"Наше участіе въ судьбѣ вашей не ограничится этимъ, сказалъ предсѣдатель, и мы должны, какъ друзья вашего бѣднаго родителя, заняться средствами опредѣлить вамъ содержаніе." "Нѣтъ, милостивый государь, отвѣчала Сесилія, позвольте мнѣ отказаться отъ сего новаго знака милости. Я должна работать для пропитанія себя и дитяти: щастлива буду я, естьли, исполняя съ строгостію долгъ матери, возмогу загладить преступленіе, которое заставила меня нарушить обязанность дочери!"

"Однакоже, Миссъ Фицганри, сказалъ предсѣдатель, примите хотя нѣкоторое пособіе, пока вы найдете средство снабдить себя нужнымъ." -- "Никогда! произнесла Сесилія твердымъ голосомъ; будьте увѣрены въ моей признательности, но я не могу и не должна ничего принимать. Я уже получила нѣкоторое пособіе отъ великодушной пріятельницы; естьли я не отказалась отъ онаго, то единственно потому, что мнѣ бы самой горестно было видѣть отверженнымъ мой подарокъ. Позвольте мнѣ еще сказать, что одна моя рачительность должна предохранить меня отъ нищеты, въ которую меня ввергло мое преступленіе." Послѣ сихъ словъ Сесилія поклонилась попечителями и съ поспѣшностію вышла, оставивъ ихъ глубоко тронутыхъ слышаннымъ ими повѣствованіемъ, равно какъ многотруднымъ планомъ, которой она предприняла.

Съ позволенія попечителей Сесилія тотчасъ потребовала видѣть своего отца, и была введена въ каморку, которую онъ занималъ. Она нашла его сидящаго задомъ къ двери и рисующаго уголькомъ на стѣнѣ. Какъ Фицганри не могъ ее видѣть, то она близко подошла къ нему и разсмотрѣла предметъ его занятій. Нещастный Фицганри, начертивъ видъ и принадлежности гроба, писалъ на основаніи имя Сесиліи.

Восклицаніе, котораго Сесилія не могла удержать, привело въ трепетъ Фицганри: онъ немедленно оборотился, бросилъ на нее смутный взоръ, потомъ, покачавъ головою, тяжко вздохнулъ, и продолжалъ свою работу, поглядывая однако же отъ времени до времени на Сесилію, которая наконецъ, удрученная горестію, бросилась на постель отца и дала свободное теченіе своимъ слезамъ.

Тутъ Фицганри упустилъ свой карандашъ, съизнова оборотился и, потрепавъ Сесилію по лицу: "Бѣдненькая! бѣдненькая! вскричалъ онъ; потомъ устремивъ на нее жадные взоры, долгое время разсматривалъ ее въ безмолвіи, между тѣмъ какъ Сесилія покрывала его руку поцѣлуями и слезами. Но скоро потомъ онъ удалился отъ нее, произнесши томнымъ голосомъ: "она умерла! да, она умерла!" Походивъ нѣсколько минутъ въ задумчивости по своей комнатѣ, онъ возвратился къ Сесиліѣ, и сказалъ ей тихимъ голосомъ: "Пойдемъ вмѣстѣ къ ея могилѣ потомъ взявъ ее за руку, повелъ съ собою въ садъ. Во время прогулки онъ часто улыбался, взглядывая на нее, какъ бы ему пріятно было ее видѣть; потомъ громко смѣялся и казалось старался заключить въ себѣ самомъ причину удовольствія котораго не хотѣлъ сообщить. Когда они кругомъ обошли садъ, то Фицганри внезапно остановился и запѣлъ растроганнымъ голосомъ Генделевъ романсъ, которой пѣла ему нѣкогда Сесилія съ такою пріятностію: --

"Tears such as tender fathers shed."

"Я не въ силахъ продолжать сказалъ онъ съ мрачнымъ видомъ, взглянувъ на Сесилію; можешь ли ты окончить эту пѣснь? ну! можешь ли?" Онъ казалось, размышлялъ, какъ бы находя нѣкоторое сношеніе между ею и романсомъ. Сесилія, съ сердцемъ стѣсненнымъ, продолжала оной съ того мѣста, гдѣ онъ оставилъ.

Фицганри слушалъ ее съ неизъяснимымъ волненіемъ, и когда Сесилія окончила, то онъ просилъ се съизнова начать, но повтори первыя слова пѣсни, продолжалъ онъ, и Сесилія за пѣла:

"Tears such as tender father shed."


то есть:


"Слезы, подобныя тѣмъ, какія проливаетъ нѣжный отецъ, текутъ изъ моихъ очей, ослабленныхъ лѣтами; но сіи слезы суть слезы радости, помышляя, что, когда я перестану жить, родъ человѣческой будетъ другомъ моего сына."

"Нѣтъ, нѣтъ! прервалъ Фицганри, надобно сказать сіи слезы суть слезы радости, помышляя, что когда я перестану жить, родъ человѣческой будетъ другомъ Сесиліи."

"Такъ пѣлъ я прежде, такъ заставлялъ пѣть Сесилію. О! она пѣла такъ хорошо!... а ныньче не можетъ уже пѣть; она умерла и мы пойдемъ на ея могилу."

Тутъ онъ сталъ ходишь скорыми шагами по саду, между тѣмъ какъ Сесилія, которой слова романса привели на память множество мучительныхъ воспоминаній, бросилась на дерновую лавку въ тоскѣ, которая едва не лишила ее разсудка, Фицганри скоро возвратился къ ней и, схвативъ ее за руку, вскричалъ грубымъ голосомъ "развѣ и ты хочешь покинуть меня? но ужь ли и ты меня бросишь?" -- "Ахъ никогда! отвѣчала Сесилія съ страшнымъ видомъ и склонивъ свою голову на грудь отца." -- "Бѣдненькая!" повторилъ Фицганри тронутымъ голосомъ; потомъ началъ столь пристально разсматривать ее, что Сесилія надѣялась быть имъ наконецъ узнанною.

"Какъ блѣдно это лицо! продолжалъ онъ, погладивъ Сесилію; а у нее какое было свѣжее!... Запой еще, ради Бога, запой еще!" Сесиля повиновалась слабымъ и дрожащимъ голосомъ.-- "Она пѣла лучше тебя, сказалъ онъ; голосъ ея былъ такъ пріятенъ, такъ трогателенъ! но она умерла! ахъ! навсегда умерла!" Нещастный Фицганри почувствовалъ тогда совершенное равнодушіе ко всѣмъ окружавшимъ его предметамъ, не обращалъ ни малѣйшаго вниманія къ Сесиліи, и она начала терять надежду, хотя ею сперва ласкалась.

Вскорѣ приставъ пришелъ ей сказать, что уже время уйти. Она встала съ горестнымъ видомъ, взяла руку отца, приложила ее къ своимъ устамъ; потомъ, обративъ громкія мольбы къ небу о ниспосланіи ему благословенія, пошла въ слѣдъ за приставомъ. Но Фицганри примѣтивъ, что она уходитъ, побѣжалъ за нею такъ скоро, какъ могла ему позволить цѣпь, которую тащилъ за собою, вскричавъ съ смутнымъ видомъ: "ты не уйдешь! нѣтъ! нѣтъ! ты останешься со мною."

Сесилія, обрадованная симъ очевиднымъ доказательствомъ удовольствія, которое онъ находилъ въ зрѣніи ея, просила пристава позволить ей еще остаться; но сей человѣкъ отвѣчалъ ей, что онъ не можетъ нарушить правилъ дома; и Сесилія не смѣла болѣе требовать сего. Прежде нежели Фицганри могъ догнать ее, она выбѣжала изъ дому, котораго дверь съ шумомъ затворилась за нею.

"И такъ, сказала Сесилія, оборотясь къ печальному мѣсту сему, откуда исходили ужасные крики, стенанія, смѣхи и звукъ цѣпей: вотъ убѣжище моего отца! и я доставила ему сіе! вотъ награда, которую предопредѣляла ему любимая его дочь -- та, которой съ самаго младенчества оказывалъ онъ знаки столь пламенной нѣжности!"

Сія мысль была ужасна; Сесилія не могла снести ее и, усиливаясь возвратить себѣ мужество, она старалась предаться надеждѣ видѣть своего отца въ полномъ разсудкѣ, чувствующаго всю ея нѣжность, мысленно повторила предъ лицемъ неба торжественную клятву посвятить ему свое существованіе, жить только для него и съ нимъ. Потокъ слезъ облегчилъ тогда ея сердце, мучимое угрызеніями совѣсти; и пока дошла до Фаннина дома, она получила уже нѣсколько владычества надъ собою.

Видъ Сесиліи былъ теперь не столь печаленъ, какъ предъ ея выходомъ. Нѣкоторой родъ неописаннаго ощущенія изображался въ малѣйшихъ ея движеніяхъ; это было ободреніе надежды, а не восторгъ которой она внушаетъ иногда нещастнымъ. Отдаленная будущность представлялась ея взорамъ; она хотѣла бы видѣть въ ней единственное утѣшеніе, котораго могла теперь желать; но страхъ сію прелестную картину въ мигъ покрывалъ мрачнымъ флеромъ. Погруженная въ свои тихія и меланхолическія размышленія, она едва отвѣчала на ласки сына, которой сидя у нее на колѣнахъ, изъявлялъ ей свою радость; и между тѣмъ, какъ она цѣловала свѣжія и румяныя щеки дитяти, ея глаза, наклоненные къ землѣ, ея развлеченный и задумчивый видъ доказывали, сколь сильно была она занята своимъ предметомъ.

"Я опять видѣла его, сказала она наконецъ, оборотясь къ Фанни; онъ почти узналъ меня! онъ меня со временемъ совершенно узнаетъ; онъ узнаетъ всѣ окружающіе его предметы и тогда я буду щастлива!"

Фанни, которой Сесилія не открыла содержанія письма, отнесеннаго ею къ попечителямъ, казалась въ изумленіи отъ несвязности ея рѣчей, и даже потревожилась, не потеряла ли разсудка ея госпожа; но когда Сесилія изъяснила ей свой планъ и свои надежды, она сама старалась ободрять ее, хотя внутренно мало была увѣрена въ успѣхѣ.

Сесилія, долго говоривъ о своемъ отцѣ, занялась наконецъ средствами доставать себѣ пропитаніе. Фанни содержала у себя школу малолѣтныхъ дѣвушекъ; но при томъ работала для фабрики шалей, находившейся въ семъ городѣ. Наконецъ онѣ положили между собою, что Сесилія станетъ брать себѣ тамъ работу и жить въ не большой комнатѣ, находившейся внутри дома, въ которомъ жила Фанни.

Въ теченіе сего времени, попечители возвратились домой, будучи совсѣмъ иныхъ мыслей о Сееиліи, нежели прежде. Но благоразуміе не дозволило имъ внутри ихъ семейства хвалить раскаявающуюся Сесилію, и на вопросы домащнихъ они давали весьма короткіе отвѣты.

Напротивъ того Г. Сеймуръ счелъ за долгъ облегчить доброе и великодушное сердце своея дочери подробнымъ описаніемъ всего происходившаго; но не могъ найти къ тому случая, заставши уже много гостей, собравшихся обѣдать у него. Каролина, которая наблюдала всѣ движенія своего отца, примѣтила, что онъ казался разтроганъ, и говорилъ даже противъ воли, -- очевидное доказательство, что его сердце испытывало сильное волненіе. Она ласкалась, что Сесилія была тому причиною, и надѣялась услышать о ней что нибудь благопріятное.

Во время обѣда одна дама спросила у Каролины, кого изъ своихъ знакомыхъ выберетъ она подругою на свадьбу? Каролина измѣнилась въ лицѣ при семъ вопросѣ и потупила глаза. Между нею и Сесиліею былъ прежде уговоръ, чтобы та, которая пойдетъ первая за мужъ, выбрала другую своею подругою. Тысяча горестныхъ воспоминаній стѣснили тогда сердце чувствительной Каролины, "у меня будутъ подругами сестры, отвѣчала она наконецъ дрожащимъ голосомъ; я не могу и не желаю даже имѣть другихъ." Тутъ она кинула на своего отца выразительной взоръ. Г. Сеймуръ отворотилъ глаза, смоченные слезами и, желая скрыть свое волненіе отъ окружавшихъ его немедленно вышелъ изъ залы.

Сердце человѣческое такого свойства, что никогда не ощущаетъ толико состраданія и благо, склонности къ другому, какъ въ то время, когда удовлетворены собственныя его желанія. Точно таково положеніе, въ которомъ находился Г. Сеймуръ; онъ отдавалъ свою дочь гораздо выгоднѣе, нежели какъ могъ когда-либо ожидать, и его отеческія попеченія были совершенно награждены; но при всемъ томъ онъ чувствовалъ, что его заботливость и любовь не превосходили и даже, можетъ быть не равнялись съ нѣжностію и стараніями Фицганри; да и молодая, прекрасная Каролина не могла однакоже сравняться съ тѣмъ, что была нѣкогда Сесилія. При всемъ томъ Каролина приносила честь своей фамиліи, между тѣмъ какъ Сесилія обезславила свою; Каролина была щастлива, Сесилія въ злополучіи; самъ онъ обладалъ великимъ имуществомъ, наслаждался всѣми пріятностями жизни, между тѣмъ какъ Фицганри пришелъ въ упадокъ и лишился разсудка.

Сія противоположность между ихъ взаимными положеніями живо представилась уму Г. Сеймура при вопросѣ, сдѣланномъ Каролинѣ. Слишкомъ разтроганный утреннею сценою, и не могши понять причины своего волненія, онъ былъ принужденъ уйти въ другую комнату, чтобы дать свободное теченіе своимъ слезамъ и изліянію признательности ко Всемогущему. Каролина ушла въ слѣдъ за нимъ, и свѣдала тогда всѣ подробности Сесиліина посѣщенія.

"Но сего еще не довольно, батюшка, чтобы вы мнѣ это разсказывали, отвѣчала Каролина со слезами: вамъ должно повторять сіе предъ каждымъ, кто произнесетъ въ вашемъ присутствіи имя моей пріятельницы, не скрывать ни отъ кого почтенія, которое внушаетъ намъ ея раскаяніе; словомъ, вы должны быть ея покровителемъ."

"Ея покровителемъ! вскричалъ Сеймуръ! а что станетъ говорить свѣтъ?"

"Онъ станетъ говорить то, что вы желаете отъ него слышать, отвѣчала Каролина. Повѣрьте мнѣ, батюшка, свѣтъ похожъ на избалованное дитя; онъ съ презрѣніемъ поступаетъ со всякимъ, кто повинуется его прихотямъ; но уважаетъ тѣхъ, кои, вопреки его криковъ, предписываютъ ему законъ, вмѣсто исполненія его воли."

"Ты говоришь съ симъ восторгомъ, которой внушаетъ молодость, милая Каролина, отвѣчалъ Г. Сеймуръ; но опытъ, покажетъ тебѣ нѣкогда, что не льзя безъ наказанія преступить мнѣній свѣта."

"Собственный опытъ показалъ уже мнѣ это, отвѣчала Каролина; но позвольте мнѣ сказать вамъ, батюшка, что въ этомъ обстоятельствѣ вы не отдаете справедливости сему самому свѣту, котораго столько страшитесь. Онъ имѣлъ бы причину похулить васъ, естьли бы, говоря о бѣдной Сесиліи, вы старались оправдать ея худой поступокъ; но естьли бы, соглашаясь въ великости ея преступленія, вы разсказали объ ея раскаяніи, о похвальныхъ и трогательныхъ ея намѣреніяхъ въ разсужденіи своего отца, то свѣтъ сказалъ бы, что вы безпристрастной судья. Но положимъ, что онъ нашелъ бы васъ слишкомъ снисходительнымъ, тогда одобреніе собственнаго сердца не было ли бы для васъ гораздо драгоцѣннѣйшею наградою? Ахъ батюшка! естьли бы вы не были наилучшимъ человѣкомъ, то сіе всегдашнее безпокойство о мнѣніи свѣта, ожесточило бы наконецъ ваше сердце."

"Полно, полно! вскричалъ г. Сеймуръ, внутренно убѣжденный въ справедливости замѣчаній Каролины; но что сказалъ бы свѣтъ, естьли бы узналъ, что ты дѣлаешь поученія своему отцу?"

"Когда свѣтъ услышитъ, что я осмѣливаюсь превозносить свой бѣдный умъ, сомнѣваясь въ благоразуміи моего родителя, отвѣчала нѣжностію Каролина: то желаю, чтобы онъ поступилъ со мною со всѣмъ презрѣніемъ, котораго я стоить."

Г. Сеймуръ прижалъ свою дочь къ сердцу. "Бѣдной Фицганри! произнесъ онъ невольно. -- "Бѣдная Сесилія! сказала Каролина, бросившись на шею своего отца. Батюшка! какъ наилучшій и нѣжнѣйшій изъ друзей, выслушайте прозьбу вашей дочери, навсегда оставляющей родительской домъ. При первомъ удобномъ случаѣ, отдайте справедливость моей нещастной Сесиліѣ и пусть говоритъ свѣтъ, что ему угодно.".-- "Обѣщаю тебѣ это, отвѣчалъ Г. Сеймуръ съ сильнымъ движеніемъ духа, обѣщаю исполнишь желаніе моей дочери, и смѣю признаться, мое собственное желаніе." Каролина и ея отецъ, довольные другѣ другомъ, возвращалась вмѣстѣ въ залу.

Чрезъ нѣсколько дней послѣ сего разговора, сочетаніе Сесиліи было праздновано при звукѣ всѣхъ церковныхъ колоколовъ... "Что ныньче за торжество? спросила Сесилія, завтракая съ Фанни." -- "Я думаю, отвѣчала Фанни запинаясь, что этотъ звонъ для Миссъ Каролины Сеймуръ, которая идетъ сего дня за мужъ.-- И столько шуму! прибавила она съ неудовольствіемъ, столько пріугошовленій! все достается щастіемъ на этомъ свѣтѣ!"

Однакоже причиною Фанниной досады была не ненависть къ любезной Каролинѣ; но единственно ея нѣжная привязанность къ Сесиліи. Она надѣялась видѣть тѣже самыя веселья, тѣже пріуготовленія къ свадьбѣ своей молодой госпожи, и пролила много слезъ горести и сожалѣнія, свѣдавъ о преднамѣреваемомъ сочетаніи Каролины. Судя о чувствованіяхъ Сесиліи по собственнымъ, она не имѣла мужества объявить ей о томъ.-- "Каролина Сеймуръ выходитъ за мужъ! произнесла Сесилія, оставивъ завтракать; и конечно этотъ бракъ приноситъ ей честь?" -- "Надобно такъ думать, отвѣчала Фанни съ тѣмъ же неудовольствіемъ; Г. Сеймуръ очень гордится своею дочерью, и слишкомъ былъ разборчивъ въ выборѣ жениховъ!" -- "Великій Боже! благодарю тебя, сказала Сесилія съ жаромъ. Я отъ всего сердца желаю, чтобы она была столько щастлива, сколько заслуживаетъ она того по своимъ добродѣтелямъ!" -- Потомъ оставивъ Фанни, удалилась въ свою комнату.

Сесилія была слишкомъ благородна, слишкомъ нѣжна, чтобы быть способною къ низкой зависти. Она искренно радовалась щастію своей прежней подруги. Но при всемъ томъ горячія слезы оросили ея блѣдныя щеки. "Щасгиливая Каролина! сказала она со вздохомъ! Г. Сеймуръ такъ гордится своею дочерью! ахъ! онъ долженъ гордиться ею. О мой злополучной родитель! было время, когда и я надѣялась..." Нещастная Сесилія, удрученная терзаніемъ своея совѣсти и сожалѣніемъ, въ неизъясни. мой тоскѣ, бросилась на свою постель. Вскорѣ образъ Каролины, оплакивающей ея нещастія, подающей ей помощь, представился ея воспоминанію; въ восторгъ любви и благодарности Сесилія взяла бумагу, въ которой были гинеи, прижала ее къ своему сердцу, поцѣловала написанныя ею слова, и усердно молила небо благословитъ ея пріятельницу.

"Непремѣнно, сказала она, вбѣжавъ въ комнату Фанни, должно написать нѣсколько строкъ къ Каролинѣ, чтобы поздравить ее съ бракосочетаніемъ?" Фанни не могла отвѣчать; она обливалась слезами. Сесилія поняла причину сея чрезмѣрныя горести, и признательность поколебала ея душу. Наконецъ, стыдясь своей собственной слабости, она укоряла Фанни за то, что она предается такой печали. "Иной бы подумалъ, сказала Сесилія, что ты досадуешь на щастіе Миссъ Сеймуръ."

"Нѣтъ, отвѣчала Фанни, я досадую только на ваше злополучіе. Миссъ Королина конечно хороша, но не можетъ сравниться съ вами." -- "Ахъ! Фанни, я теперь не могу сравниться съ нею; вспомни, что мое преступленіе виною сего злополучія." -- "Тѣмъ еще болѣе должна я огорчаться, сказала Фанни."

Сесилія вздохнула при семь строгомъ замѣчаніи, вырвавшемся у доброй Фанни въ изліяніи ея горести. Не въ состояніи будучи продолжать столь тягостнаго разговора, она ходила въ задумчивости по комнатѣ, размышляя, писать ли ей къ Каролинѣ. Наконецъ она рѣшила, что гораздо пристойнѣе не возмущать радости своея пріятельницы напоминаніемъ ей о нещастной.--

"Подлинно, сказала она къ Фанни, которая склонивъ голову къ землѣ, едва ее слушала, для меня было бы весьма пріятное утѣшеніе выразить ей дружбу мою, признательность; и изъявленіе нѣжности ея и сожалѣнія конечно бы польстило моему самолюбію, но я должна подвергнуться сему лишенію, и въ такой день не стану безпокоить моей пріятельницы."

Принявъ сіе похвальное намѣреніе, Сесилія старалась успокоить волненіе своего духа, занимаясь Идуардомъ, котораго вѣрная Фанни чрезмѣрно уже любила; потомъ вышла она посѣтить своего нещастнаго отца.

Проходя мимо дома Г. Сеймура, которой находился на ея дорогѣ, она увидѣла множество каретъ, собравшихся для провожанія новобрачной въ деревню ея тещи, Сесилія, противъ воли принужденная остановиться, нѣсколько времени старалась пробраться сквозь толпу, и бросивъ быстрый взглядъ на богатство одеждъ и на зрителей, окружившихъ домъ, она примѣтила Г. Сеймура, на котораго лицѣ изображалось щастіе. Не смѣя разбирать тягостныхъ чувствованій, которыя удручили тогда ея душу, она побѣжала прочь отъ сея радостныя сцены и остановилась не прежде, какъ у воротъ больницы. Но когда, пришедши къ сему печальному пребыванію, разсмотрѣла она забитыя рѣшетками окна, желѣзныя всегда запертыя ворота: "Вотъ, сказала она себѣ, домъ моего отца! какъ онъ несходенъ съ домомъ отца Каролины!... Тутъ представивъ себѣ тощее, впадшее лице Фицганри, и сравнивъ его съ радостнымъ видомъ здоровья, блиставшаго на лицѣ Г. Сеймура.... я не могу войти, не могу ныньче его видѣть, сказала она слабымъ голосомъ." Потомъ опершись о стѣну, пробыла нѣсколько минутъ въ безпамятствѣ. Пришедши въ чувство, она возвратилась домой и, заперши дверь своея комнаты, провела остальную часть дня въ сихъ уединенныхъ и горестныхъ размышленіяхъ, когда душа собираетъ всѣ свои силы, дабы съ лучшимъ успѣхомъ бороться противъ нещастія.

Сесилія конечно почувствовала бы нѣкоторое облегченіе своимъ горестямъ, естьли бы знала, что Каролина, среди поздравленій, которыми она была окружена, воздыхала о своей пріятельницѣ; что она ждала, желала письма отъ нея; что, оставляя городъ, она болѣе всего сожалѣла о томъ, что покидаетъ ее нещастною.

Каролина прощаясь съ домашними, весьма строго приказывала имъ доставлять туже самую минуту всѣ письма, какія только могутъ притти на ея имя. Она обманулась въ своемъ ожиданіи; но естьли бы могла знать причину сего, то бы еще болѣе полюбила свою нещастную пріятельницу.

Въ слѣдующій день Сесилія пошла къ своему отцу гораздо ранѣе, нежели обыкновенно. Она не смѣла ласкаться, чтобы онъ говорилъ о ней на канунѣ: однако же это могло быть; и не имѣя силы спросить о семъ пристава, которой отворилъ ей дверь, она ожидала, что онъ самъ началъ говорить съ нею. Сей человѣкъ, какъ будто бы отгадавъ мысль Сесиліи, тотчасъ объ, явилъ ей, что Фицганри весь прошедшій день казался въ смущеніи часто поглядывалъ на дверь своей каморки, и что наконецъ, ввечеру ложась спать, онъ спросилъ, не приходила ли молодая женщина?

"Возможно ли! произнесла Сесилія съ живѣйшимъ удовольствіемъ. Но ради Бога, проводите меня къ нему, дайте мнѣ его сей часъ увидѣть!"

Фицганри, при видѣ своея дочери, изъявилъ сперва туже самую радость, тоже волненіе, какъ и при послѣднемъ ихъ свиданіи; но Сесилія со вздохомъ замѣтила, что не видно было благосклонныхъ признаковъ къ возвращенію его разсудка.

Приставъ сказалъ ей тотчасъ, что онъ былъ въ столь великой ярости, когда она ушла отъ него въ послѣдній разъ, что впредь должно ей уходить не сказавшись отцу. Сесилія повиновалась сему наставленію и, проведши съ нимъ нѣсколько времени, тихонько ушла домой.

"Фанни! милая Фанни! вскричала она нѣсколько разъ съ восторгомъ, онъ спрашивалъ, не приходила ли молодая женщина? онъ вѣрно желалъ меня видѣть -- мое присутствіе неотвратительно для него.... Онъ не станетъ проклинать меня, скажи Фанни, скажи, что онъ не станетъ проклинать меня... Боже! продолжала она, упавъ на колѣни, съ поднятыми къ небу глазами, обрати весь твой гнѣвѣ на меня, но сжалься надъ моимъ нещастнымъ отцомъ!" Чрезмѣрное смущеніе Сесиліи и ея мрачные, смутные взоры, несвязность ея рѣчей, растерзали сердце вѣрной Фанни, и она снова опасалась, чтобы столь живая, всегдашняя горесть не помутила наконецъ разсудка ея нещастной госпожи.

Г. Сеймуръ проведши нѣсколько дней у новыхъ супруговъ, возвратился домой. Каролина снова умоляла его покровительствовать раскаивающейся Сесиліѣ, сжалиться надъ ея злополучіемъ и защищать ее, когда немилосердый свѣтъ станетъ отягчать ее своимъ презрѣніемъ. "Вспомните, батюшка, свое обѣщаніе, прибавила она съ нѣжностію, вспомните, что сіе обѣщаніе служило и еще служитъ мнѣ пріятнѣйшимъ утѣшеніемъ при разлученіи съ вами." -- "Я возобновляю тебѣ его, милая Каролина, отвѣчалъ Г. Сеймуръ разтроганнымъ голосомъ, и ты будешь довольна мною."

Чрезъ нѣсколько дней онъ нашелъ случай сдержать свое слово. Будучи приглашенъ въ многочисленное собраніе, онъ услышалъ, что начали говорить о Миссъ Фицганри. Г-жа. Мекфайнди, мать двухъ безобразныхъ и злыхъ дочерей, въ которыхъ прекрасная Сесилія нѣкогда произнесла жесточайшую ревность, сказала презрительнымъ голосомъ: "Я слышала, что эта дѣвка дошла до такого безстыдства, что воротилась сюда: не могу понять, какъ смѣетъ она показаться въ городѣ... Безстрашіе этихъ тварей, право, достойно удивленія."

"Въ самомъ дѣлѣ достойно удивленія, повторили всѣ дамы находившіяся въ собраніи."

"Надобно думать, что она очень закоснѣла въ порокѣ, продолжала Г-жа. Мекфайнди, и вѣрно, опротивѣвъ своему обольстителю, пришла сюда искать."

"Себѣ гроба, прервалъ г. Сеймуръ, раздраженный непристойными выраженіями, которыя злость исторгла у сей женщины. Миссъ Фицганри не можетъ и не желаетъ уже плѣнять никого, но она содѣлалась предметомъ состраданія для каждаго, кто имѣетъ истинно чувствительное сердце. Ее не льзя ни видѣть, ни слышать безъ ощущенія живѣйшей горести." "У меня весьма чувствительное сердце, продолжала Г-жа. Мекфайнди, оправляя на себѣ платье, но не для такихъ негодницъ. Притомъ же мнѣ извѣстно, какъ всегда превозносилась эта дѣвка; а что касается до ея красоты, то никогда не почитала оной продолжительною... Вы вѣрно ее видѣли, Г. Сеймуръ? удивляюсь, какъ могли вы до того унизишься, чтобы обратишь глаза на такую тварь." --

"Такъ, сударыня, я ее видѣлъ, слышалъ, и естьли сердце удрученное терзаніями совѣсти, естьли истинное раскаяніе могутъ сколько нибудь загладить прошедшія погрѣшности и привлечь благосклонность неба: то мы нѣкогда найдемъ Миссъ Фицганри въ жилищѣ ангеловъ."

"Говорите для самихъ себя, естьли вамъ угодно, Г. Сеймуръ, сказала съ неудовольствіемъ Г-жа. Мекфайнди; что до меня, я не хочу никогда вѣрить, что за тѣмъ только буду на томъ свѣтъ, чтобы имѣть компанію съ Миссъ Фицганри."

"Естьли васъ станутъ судить съ такою же строгостію какъ вы судите другихъ, отвѣчалъ Г. Сеймуръ: то я въ самомъ дѣлѣ думаю, сударыня, что вы и Миссъ Фицганри весьма мало будете имѣть сношенія въ другомъ мірѣ." Тутъ, испросивъ вниманіе общества, онъ разсказалъ въ точности настоящее положеніе Сесиліи -- планъ, которой она предложила попечителямъ, говорилъ о ея угрызеніяхъ совѣсти, о ея скромности, упованіи на Всевышняго, и все собраніе, исключая Г-жи. Мекфайнди и ея дочерей, слушало ее съ чувствованіями подобными тѣмъ, какія онъ самъ испытывалъ. "Бѣдная! нещастная! кричали со всѣхъ сторонъ, какъ жаль, что она сдѣлала такой проступокъ! но не взирая на то, она всегда Сесилія Фицганри."

Г-жа. Мекфайнди не могла перенесть въ молчаніи таковыхъ знаковъ участія. Гнѣвъ, досада, распространили по ея блѣднымъ щекамъ багровую краску, и она произнесла злобнымъ голосомъ: "Прекрасно! вотъ еще энтузіазмъ, котораго я никогда не могла терпѣть, и нѣкоторые люди не умѣютъ дѣлать ничего другаго, какъ возносить до небесъ предметъ ихъ глупаго удивленія. Другія дѣвицы вѣрно бы не нашли сего снисхожденія... До побѣга сей твари, вездѣ говорили только объ ней... Однакоже я знаю дѣвушекъ, которыя весьма ея стоили, хотя не столько старались выказывать свое достоинство и прелести."

"О! сказала одна изъ Миссъ Мекфайнди, Миссъ Сесилія была невѣроятно дерзка."

"Это правда, моя милая отвѣчала ея мать, и чтожъ того вышло? она сдѣлалась... тѣмъ, чего я не смѣю произнесть." -- "Ахъ сударыня! прервалъ Г. Сеймуръ, за чѣмъ такъ ругаться проступку нещастной?"

"И вы согласны, что она виновата? сказала Г-жа. Мекфайнди.

"Она безъ сомнѣнія виновна, отвѣчалъ Г. Сеймуръ; однакоже, сударыня, въ самыхъ лучшихъ обстоятельствахъ своея жизни, Миссъ Фицганри никогда не говорила съ такою жестокостію о преступленіяхъ ближняго; напротивъ, она оставила примѣръ снисхожденія, которому какъ очень не худо бы слѣдовать."

"Ей давать мнѣ примѣрѣ? вскричала съ яростію Г-жа. Мекфайнди -- ей, подлой и покинутой твари!" -- нѣтъ, я не могу здѣсь долѣе оставаться, и никакъ не допущу, чтобы мои дочери были свидѣтельницами разговора, столь вреднаго для нравовъ. Не предполагала я, присовокупила она голосомъ прерывающимся отъ ярости, чтобы столь презрительная тварь, какъ Миссъ Фицганри, была еще доставляема въ примѣръ женщинѣ скромной и добродѣтельной."

Послѣ сихъ словъ Г-жа. Мекфайнди встала, но Г. Сеймуръ всталъ также и сказалъ суровымъ голосомъ: "вамъ не для чего оставлять общество; я самъ тотчасъ выйду, для меня подлинно странно видѣть, сколь въ дурную сторону толкуете вы всѣ мои рѣчи. Ни кто не гнушается болѣе меня преступленіемъ Миссъ Фицганри; никто не противился бы съ большимъ усиліемъ тому, чтобы она была принята въ общество; но въ тоже самое время и всегда буду готовъ ободрить раскаяніе справедливыми похвалами и ощущаю нѣкоторой родъ утѣшенія, помышляя, что хотя свѣтъ осудитъ нещастную Сесилію съ излишнею строгостію. но Судія праведнѣйшій и милосерднѣйшій приметъ ее нѣкогда въ свой покровъ."

Тогда поклонившись всѣмъ женщинамъ, выключая Г-жи. Мекфайнди, Г. Сеймуръ оставилъ собраніе.

"Эта тварь нашла очень усерднаго Адвоката, замѣтила Г-жа. Мекфайнди съ злобною улыбкою, но это для меня ни мало не удивительно; ибо Г. Сеймуръ всегда слылъ любителемъ женщинъ, и я увѣрена, что его Миссъ Фицганри съ радостію возметъ себѣ такого утѣшителя."

Горестно для меня согласиться, что сіе гнусное замѣчаніе цѣлымъ собраніемъ было принято съ снисходительною улыбкою, и хотя всѣ внутренно признавали несправедливость онаго, но никто не смѣлъ взять сторону оклеветаннаго. Такимъ образомъ строгой, добродѣтельный Сеймуръ, честной человѣкъ, почтенный отецъ семейства, даже до сихъ поръ съ такимъ вниманіемъ избѣгавшій сужденія свѣта, былъ обвиненъ въ порочной любви къ Сесиліи, потому только, что въ первой разъ, прервавъ сей дѣтской страхъ, котораго былъ всегдашнимъ рабомъ, онъ имѣлъ благородное мужество взять сторону ненастной.

Однакоже, вопреки усилія клеветы, его описаніе трогательнаго раскаянія Сесиліи, подтвержденное другими, вскорѣ сдѣлалось извѣстнымъ цѣлому городу, и каждый, выключая Г-жи. Мекфайнди и ей подобныхъ, старался исхитить ее изъ нищеты, доставляя ей возможные способы къ пропитанію, но Сесилія никогда не имѣла столько работы, сколько бы она могла предпринять; ибо, кромѣ нѣсколькихъ минутъ, которыя посвящала отцу, она никогда не оставляла работы и лишала себя даже сна столь необходимаго для ея здоровья, не ложась никогда ранѣе часа по полуночи и вставая всегда въ четыре.

По мѣрѣ того, какъ умножались ея доходы, и небольшія ея дѣла принимали благопріятной оборотъ, оживлялось и ея мужество; но чѣмъ болѣе она пріобрѣтала, тѣмъ экономнѣе она дѣлалась; едва давала она себѣ необходимо нужное для пищи или для одежды и, уъ великому изумленію Фанни, великодушная, благородная Сесилія казалась пристрастною къ деньгамъ. "Что значитъ эта перемѣна, Миссъ Сесилія? сказала ей однажды Фанни." "Я имѣю къ тому свои причины, отвѣчала холодно Сесилія, и прервала сей разговоръ." Фанни, не смѣя докучать ей, вздохнула и замолчала. Но скоро потомъ Сесилія съ своей стороны замѣтила явную перемѣну въ обхожденіи своея пріятельницы. Въ первые дни ихъ соединенія, когда Сесилія возвращалась отъ своего отца, Фанни обыкновенно разсматривала ея физіономію, вникала въ нее, не позволяя себѣ ни малѣйшаго вопроса, показываетъ ли Фицганри какіе-либо признаки возвращенія къ разсудку. Тогда она съ нѣжностію пожимала руку Сесиліи, благодарила небо и приготовляла обѣдъ, или ужинъ съ большею противъ обыкновеннаго живостію. Но когда глубокая печаль помрачала лице ея госпожи, она не говорила ничего, брала Идуарда, приносила его къ матери, и всячески старалась оживить разговорѣ, бы возвратить надежду и спокойствіе въ сіе сердце, изсыхавшее отъ терзаній совѣсти. Хотя Сесилія не изъявляла своея признательности къ симъ чистосердечнымъ знакамъ любви и участія, но они глубоко трогали ее. Возвращаясь съ своего меланхолическаго странствованія, она еще дорогою занималась всегда пріемомъ Фанни, какъ единственнымъ утѣшеніемъ, которое ей оставалось въ мірѣ.

Съ нѣсколькихъ дней обхожденіе Фанни было не столь пріятно сердцу Сесиліи; казалось, глубокая печаль поглощала ее. Она въ молчаніи старалась въ себѣ самой заключить удручавшую ее горесть. Раза два Сесилія, возвратившись домой ранѣе обыкновеннаго, заставала ее въ слезахъ. Когда она съ нѣжнѣйшею любовью разспрашивала ее о причинѣ оныхъ, то Фанни отвѣчала ей, что это отъ задумчивости, которая не заслуживаетъ ея вниманія. Но не льзя обмануть бодрственнаго ока дружбы. Сесилія была увѣрена, что Фаннина печаль имѣла важнѣйшій источникъ и, страшась быть тайнымъ поводомъ къ оной, она при малѣйніемъ случаѣ старалась подтвердить свое подозрѣніе.

Въ одно утро, проходя чрезъ комнату, въ которой Фанни дерзала свою школу, примѣтила она, что число воспитанницъ гораздо уменьшилось; и когда она спросила, куда дѣвались сіи дѣти, то замѣшательство явилось на лицѣ Фанни; разныя причины, которыя она выдумала для извиненія ихъ отсутствія, убѣдили Сесилію, что она скрывала отъ нее какую нибудь непріятную истину.

Чрезъ два, или три дни она совершенно удостовѣрилась въ томъ, что даже до тѣхъ поръ только подозрѣвала.

Проходя съизнова чрезъ комнату воспитанницѣ, она была поражена прекраснымъ видомъ маленькой дѣвочки, которая повторила свой урокъ; Сесилія подошла къ ней, отдѣлила прекрасные кудреватые волосы, осѣнявшіе лице дитяти, и поцѣловала ее. Но малютка съ ужаснымъ крикомъ вырвалась изъ ея объятій и скрыла свое лице на груди Фанни. Сесилія, которая чрезмѣрно любила дѣтей, изумлена будучи страннымъ поступкомъ дѣвочки, съ кротостію спросила у нее о причинѣ онаго. "Потому что маминька приказала мнѣ никогда до васъ не дотрогиваться, и даже не подходить къ вамъ, Миссъ Фицганри, отвѣчала малютка со слезами; она говоритъ, что вы самая дурная женщина, какая только есть въ свѣтѣ."

Сіе новое дѣйствіе ея пагубнаго поступка толикоже огорчило, сколько изумило Сесилію. Она взглянула на Фанни, и хотя живѣйшая горесть была напечатлѣна на ея лицѣ, но не примѣтила ни малѣйшаго со стороны ея удивленія. "Я вижу, вскричала Сесилія, и твердо убѣждена, что ты лишилась своихъ уч$ницъ отъ того, что я жила въ семъ домѣ." Фанни залилась слезами, призналась наконецъ въ истиннѣ, и подробно разсказала Сесиліѣ всѣ гоненія, какія она претерпѣвала со стороны тѣхъ, кои поручали ей своихъ дѣтей; ибо она объявила имъ, что твердо рѣшилась лучше умереть съ голоду, нежели выслать изъ дому друга своего и благодѣтельницу.

Сесилія съ спокойнымъ видомъ слушала Фанни; но внутренно приняла намѣреніе, и сіе намѣреніе было непреложно. На другой день пошла она искать себѣ квартиры; ибо признательность и справедливость запрещали ей долѣе оставаться съ бѣдною Фанни. Тщетно искавъ жилища прилична, то своему положенію и доходамъ, или, лучше сказать, своему тайному плану, она наняла небольшую избу внѣ города, вблизи той, гдѣ прежде была принята съ такимъ человѣколюбіемъ. Сесилія тогда же посѣтила сихъ добрыхъ крестьянъ, и съ новою признательностію приняла знаки удовольствія, которое они оказали, узнавъ, что она намѣрена была жить возлѣ нихъ. Оттуда возвратилась она къ Фанни, чтобы увѣдомить ее о печальномъ ихъ разлученіи.

Живѣйшая печаль отягчила сердце сея добрыя женщины, когда она свѣдала, что ея милая госпожа -- ибо она никогда не хотѣла иначе называть ее -- намѣрена была ее покинуть; она бросилась къ ногамъ Сесиліи, со слезами умоляла не покидать ее, но ни слезы, ни чрезмѣрная горесть не могли поколебать намѣренія Сесиліи. Она обѣщала каждой день видѣться съ нею и, вырвавшись изъ ея объятій, тотъ-же вечеръ перешла жить въ нанятую ею избу.

Однакоже негодованіе и нескромность Фанни разрушила надежду, которою ласкалась Сесилія, разлучаясь съ своею достойною подругою, Фанни повсюду жаловалась на гоненія, лишившія ее сообщества, которое было для нее всего милѣе въ свѣтѣ, вездѣ разсказывала, что Сесилія оставила ея домъ по собственной волѣ, а не по какой либо другой причинѣ, и съ такимъ прискорбіемъ говорила о жестокости многихъ къ нещастнымъ, что никто, и по выходѣ ея подруги, не отдалъ назадъ дѣтей, которыхъ сперва отобрала отъ нее для того только, что Сесилія жила въ одномъ и томъ же домѣ. Наконецъ видя, что число ея ученицъ ежедневно уменьшалось, она оставила школу и занялась одною работою, которую доставляла ей фабрика шалей. Всякой день, по окончаніи своего дѣла, ходила она къ Сесиліѣ, и часто, остановясь въ городѣ, разсказывала всѣмъ, кто хотѣлъ ее слушать, сколь прискорбна была для нее разлука съ своею милею госпожею. Она всегда говорила съ трогательнѣйшимъ изліяніемъ чувствованій, которыми она и ея мать одолжены были Сесиліѣ. "И они хотѣли, чтобы сему ангелу кротости, которой избавилъ насъ отъ нищеты, отказала я въ пристанищѣ? Ахъ! имъ не для чего бояться видѣть ее щастливою, душа ея умерла для щастія. Я знаю Миссъ Фицганри; терзанія ея совѣсти послѣдуютъ за нею даже во гробъ; и хотя бы она могла забыть свой проступокъ, но одно посѣщеніе бѣднаго отца привело бы ей на память всю ея вину."

Между слушателями Фанни находился всегда одинъ честной купецъ, въ которомъ слова ея производили живѣйшее состраданіе. Никогда не казалась она ему прекраснѣе и достойнѣе почтенія, какъ въ то время, когда, со слезами въ глазахъ, говорила она въ пользу своея нещастныя госпожи, или выражала привязанность и благодарность свою къ ней. Фанни, съ своей стороны, тронутая чувствительностію, съ какою онъ раздѣлялъ ея огорченія, вскорѣ почувствовала къ нему искреннюю дружбу, и когда онъ чрезъ нѣсколько времени сдѣлалъ ей предложеніе вытти за него за мужъ, то она ни малѣйшаго не смѣла сдѣлать противорѣчія.

Никогда не ожидала она столь выгоднаго брака, и Сесилія заставила ее совершить оной не отлагая времени. "Я согласна вытти за васъ, сказала ему тогда Фанни, но съ тѣмъ, чтобы Сесилія и сынъ ея могли жить вмѣстѣ съ нами, естьли они того пожелаютъ." Купецъ охотно согласился на сіе предложеніе, и увѣрилъ Фанни, что такое условіе дѣлало ее еще милѣе въ его глазахъ. Вскорѣ потомъ Сесилія имѣла удовольствіе видѣть союзъ сея добродѣтельныя четы. Но тщетно старалась Фанни уговорить ее жить вмѣстѣ съ ними. Сесилія была непреклонна, уединеніе содѣлалось для нее неоцѣненнымъ благомъ, и, между тѣмъ, какъ маленькой Идуардъ игралъ на лугу съ дѣтьми сосѣдѣ, Сесилія, въ размышленіи, въ молчаніи изливала бальзамъ надежды на свое сердце, увядавшее отъ горести, и предавалась единственной мысли, которая еще могла оживлять ея мужество: всѣ способности ея души были устремлены къ одной сей цѣли; она почитала ее нѣкоторымъ родомъ заглажденія своего проступка, и облегчала мучительныя терзанія совѣсти, занимаясь утѣшительною будущностію.

Однакоже сіи сладкія мечты возмущались иногда воспоминаніемъ о вѣроломномъ и жестокомъ ея обольстителѣ, о томъ, котораго она столь страстно любила и которой содѣлался ненавистнымъ предъ справедливымъ и строгимъ судилищемъ ея разсудка. Жестокой, безчеловѣчной рушитель ея щастія, спокойствія и добраго имени, таковъ былъ въ самомъ дѣлѣ сей Клиффордъ, котораго нѣкогда украшали въ ея глазахъ обольстительнѣйшія прелести; когда же она помышляла, что онъ не сдѣлалъ ни малѣйшаго поиска въ разсужденіи ея побѣга среди холодной, жестокой ночи, съ младенцемъ на рукахъ, безъ пристанища, безъ покровительства; когда она помышляла, что для такого чудовища пожертвовала она щастіемъ своея жизни и причинила злополучіе отцу, жесточайшія мученія не могли сравнишься съ тѣмъ, что она тогда испытавала. Невольные крики вырывались изъ ея груди, она убѣгала себя самое, какъ предмета ужаса, и скрывалась къ добрымъ крестьянамъ, коихъ дружеской пріемъ облегчалъ ея ужасную горесть; но чаще того она направляла свои стопы къ убѣжищу бѣдныхъ -- тѣхъ, которыхъ въ щастливыя времена поддерживала своими благодѣяніями, и коихъ признательное сердце сохраняло всегда воспоминаніе ея милостей.

Когда они свѣдали о возвращеніи своея прежнія благодѣтельницы, то всѣ немедленно пришли къ ней, и Сесилія въ своемъ низкомъ одѣяніи, въ своей крайней нищетѣ была принята отъ нихъ съ большими знаками почтенія, нежели въ славнѣйшія минуты своего благоденствія.

"Великій Боже! благодарю тебѣ, произнесла Сесилія, обративъ довольной взоръ на пришедшихъ посѣтить ее: вотъ предметы, на которые глаза мои могутъ взглянуть съ довѣренностію! Есть еще въ семъ мірѣ существа, противъ которыхъ я исполнила всѣ мои обязанности." Но сердце ея мгновенно стѣснилось отъ горести, когда она вспомнила, что пагубнымъ своимъ побѣгомъ нарушила святѣйшую изъ обязанностей, и лишилась средствъ быть впредь полезною неимущему.

"Увы! вскричала она, такимъ-то образъ забвеніе одного правила влечетъ за собою справедливое свое наказаніе; ибо на блѣдномъ и впаломъ лицѣ сихъ нещастныхъ читаю очевидныя доказательства моего преступленія; они также полагали на меня свою надежду и я ихъ покинула."

Однакоже сіи горестныя мысли непримѣтно истребились, и Сесилія, снова занимаясь нещастрыми, нашла еще нѣкоторое облегченіе своимъ горестямъ.

Она не могла, конечно, раздѣлять съ ними по прежнему свое имущество, но уменьшала ихъ страданія нѣжнѣйшими попеченіями, смотрѣла за ними, когда они бывали больны, служила имъ съ усердіемъ, и уподоблялась матери, исключительно занятой благосостояніемъ своихъ дѣтей.

Такимъ-то образомъ въ самомъ нещастіи своемъ могла она еще наслаждаться пріятнымъ удовольствіемъ быть полезною бѣдному; тогда сердце ея, удручаемое тяжестію терзаній совѣсти, отверзалось иногда утѣшительному чувствованію, и благословенія бѣднаго были ѳиміамъ, которой она мысленно приносила небу въ заглажденіе своего преступленія.

Протекли уже два мѣсяца со времени возвращенія ея изъ Лондона, когда въ Газетахъ увидѣла она извѣстіе о бракосочетаніи Клиффорда.

"Хотѣла бы я знать, сказала сна своей доброй Фанни съ горькою улыбкою, что могло такъ долго задержать союзъ, которому должно было совершиться чрезъ три дни послѣ моего отсутствія?" Фанни вздохнула и примѣтила что остальную часть дня нещастная ея госпожа казалась мрачнѣе и развлеченнѣе обыкновеннаго. Но Сесилія, стараясь преодолѣть впечатлѣніе, котораго внутренно стыдилась, твердое приняла намѣреніе изгнать изъ своихъ мыслей существо недостойное, виновное предъ нею не только въ вѣроломствѣ и измѣнѣ, но и въ безчеловѣчномъ небреженіи.

Мы должны однакоже согласиться, что Клиффордъ не заслужилъ сей послѣдней укоризны. Пробудившись на другой день по послѣднемъ свиданіи своемъ съ Сесиліею, когда пары выпитаго имъ на канунѣ вина совершенно прошли, онъ съ горестію вспомнилъ о обидномъ обращеніи своемъ съ Сесиліею, и о нескромномъ признаніи, вырвавшемся въ разговорѣ съ нею.

Мысль, что онъ навлекъ на себя презрѣніе Сесиліи, была для него нестерпима. Однакоже, приводя себѣ на память важность ея рѣчей, сей спокойной, холодной и строгой тонъ, съ каковымъ она съ нимъ простилась, онъ убѣдился, что ей были извѣстны всѣ низкіе его поступки. Клиффордъ Сесилію, и твердо былъ увѣренъ, что въ сердцѣ таковому какъ ея, любовь не переживетъ презрѣнія.

"Я сію же минуту увижусь съ нею, сказалъ онъ, позвонивъ въ колокольчикъ; брошусь къ ногамъ ея, припишу пьянству мою адскую глупость; хочу, чтобы она простила мнѣ, безъ нее я не могу жить." Тутъ, приказавъ подать карету, поѣхалъ онъ къ Г-жѣ. Эскю. Ничто не можетъ описать его изумленія, когда сія женщина блѣдная, въ слезахъ, испросивъ позволеніе переговорить съ нимъ наединѣ, объявила ему о побѣгѣ Сесиліи, ужасный страхъ послѣдовалъ за симъ первымъ впечатлѣніемъ. "Куда дѣвалась Сесилія съ дитятею среди столь страшной ночи?" дрожащимъ голосомъ спросилъ онъ у Г-жи. Эскю о подробностяхъ ея побѣга.-- "Дворникъ, отвѣчала она, пробудясь отъ небольшаго стука дверей, побѣжалъ въ сѣни и примѣтилъ полу женскаго платья въ то самое время, когда кто-то притворилъ дверь. Любопытствуя знать, кто бы такой вышелъ, онъ отворилъ окошко на улицу, увидѣлъ женщину, которая бѣжала съ величайшею поспѣшностію, и счелъ ее за Миссъ Фицганри. Узнавъ тотъ же самой часѣ о семъ странномъ произшествіи, продолжала Г-жа. Эскю, я бросилась въ комнату Сесиліи и, къ величайшему моему изумленію, не нашла ни ее, ни дитяти."

Клиффордъ слушалъ ее съ довольнымъ спокойствіемъ, но пришелъ въ ужасное отчаяніе, когда Г-жа. Эскю сказала ему, что Сесилія не взяла съ собою ни уборовъ, ни платья.

"Ахъ! она умерла! вскричала онъ прерывающимся голосомъ; она умертвила себя и дитя!" Не въ состояніи будучи перенесть сію ужасную мысль, Клиффордъ упалъ безъ памяти на софу, стоявшую за нимъ. Г-жа. Эскю была одного съ нимъ мнѣнія; она нѣсколько разъ посылала людей ночью въ слѣдѣ за нещастною Сесиліею; но, среди столь ужасной непогоды) всѣ таковые поиски были совершенно безполезны.

Клиффордъ не долго наслаждался щастіемъ быть въ безпамятствѣ; и съ чувствованіемъ существованія пробудилось въ немъ чувствованіе его отчаянія и грызеній совѣсти. Наконецъ вспомнивъ, что публичная коляска отправлялась всегда въ полночь изъ Пиккадильскаго постоялаго двора въ тотъ городѣ, гдѣ жила Сесилія, почему и легко быть могло, что она провела тамъ послѣднюю ночь въ ожиданіи отъѣзда коляски, немедленно поѣхалъ онъ туда вмѣстѣ съ Г-жею. Эскю, и спросилъ, не нанимала ли мѣста въ городъ * * * молодая женщина съ дитятею?-- Директоръ, осмотрѣвъ списокъ путешественниковъ, отвѣчалъ, что не было никого похожаго на описываемую имъ особу.-- "Однакоже, сказалъ Клиффордъ, постарайтесь узнать, не уѣхала ли эта женщина въ прошедшую ночь?" -- Хозяинъ ничего не могъ свѣдать, ибо Сесилія вошла въ коляску въ то самое время, когда она выѣзжала изъ постоялаго двора, и никто изъ домашнихъ, кромѣ проводника, не примѣтилъ ее.

"Хорошо! сказалъ Клиффордъ Г-жѣ. Эскю, стараясь улыбнуться; естьли не днемъ, то ночью непремѣнно придетъ она сюда; я не оставлю сего дома до отъѣзда коляски, въ которой самъ займу мѣсто и проѣду нѣсколько миль; ибо легко можетъ быть, что Сесилія остановилась на дорогѣ.

Принявъ сіе намѣреніе, Клиффордъ во весь день не отходилъ отъ дверей почтовой конторы и съ величайшимъ стараніемъ, разсматривалъ всѣхъ туда входившихъ; но наступила ночь, коляска готова была къ отъѣзду, а Сесилія не показывалась. Однако же Клиффордъ нанявъ мѣсто въ коляскѣ, сѣлъ туда послѣ всѣхъ другихъ путешественниковъ и проѣхалъ около шести миль въ надеждѣ услышать, что Сесилія прикажетъ кучеру остановиться.

Наконецъ, обманутый въ своемъ ожиданіи, и терпя ужасную головную боль, вышелъ онъ изъ коляски къ великому удовольствію прочихъ путешественниковъ, которымъ наскучилъ своимъ чрезмѣрнымъ безпокойствіемъ, и отправился пѣшкомъ въ Лондонъ, получивъ ужасную лихорадку, и все еще надѣясь встрѣтишь Сесилію въ тотъ самой день и часъ, когда сія жертва его измѣны приближалась къ своей родинѣ, вмѣстѣ съ нещастнымъ отцомъ.

Клиффордъ едва могъ дойти до своего дому отъ усилившейся лихорадки и чрезмѣрной слабости во всемъ тѣлѣ. Онъ тотчасъ приказалъ Вильсону, на котораго во всемъ полагался, увѣдомить своего отца о приключившейся ему болѣзни, а послѣ того немедленно отправиться въ городъ * *, останавливаться на каждомъ постояломъ дворѣ и, исправно описывая Сесилію и ея дитя, узнать не видалъ ли кто ихъ. Слуга обѣщалъ съ усердіемъ исполнить его волю и тотчасъ пошелъ къ Клиффордову отцу, которой, свѣдавъ о причинѣ болѣзни сына, приказалъ Вильсону доставлять прямо къ себѣ все, что узнаетъ объ участи Сесиліи. Чрезъ нѣсколько дней получилъ онъ слѣдующее письмо:


Милордъ!


"Непріятное извѣстіе долженъ я сообщишь вамъ о Миссъ Фицганри и ея дитяти; не остается ни малѣйшаго сомнѣнія, что они оба погибли отъ стужи. Мнѣ сказали въ одномъ постояломъ дворѣ, находящемся на сей дорогѣ, что въ прошедшую ночь найдены въ полѣ смерзшая женщина съ робенкомъ и отправлены въ ближній городокъ. Я немедленно туда поѣхалъ, и между тѣмъ, какъ приказалъ подать себѣ рюмку водки для оживленія своего мужества и для пріобрѣтенія силы итти осматривать трупы, вошла въ домѣ женщина съ шелковою эпанечкою и шалью, которыя, какъ мнѣ извѣстно, принадлежали бѣдной Миссъ Фицганри. Она сказала намъ, что сіи вещи были на молодой женщинѣ, которую нашли мертвою. Такое доказательство показалось мнѣ довольно утвердительнымъ.... признаюсь, что мое сердце стѣснилось отъ горести. Однако же гораздо лучше, что она кончила свою жизнь такимъ образомъ, а не сама умертвила себя. Мнѣ кажется, что надобно увѣдомишь объ этомъ моего господина.

Честь имѣю быть съ глубочайшимъ высокопочитаніемъ,


Милордъ!


Вашимъ послушнѣйшимъ и покорнѣйшимъ слугою


И. Вильсонъ."


P. S. "Естьли еще что либо узнаю, то не премину васъ увѣдомить."

Сколь ни ужасна показалась для Клиффордова отца предполагаемая смерть Сесиліи и ея дитяти; но ему не непріятно было, что будущая его невѣстка лишилась столь опасной совмѣстницы, Клиффордъ въ жару безпрестанно говорилъ о Сесиліи. "Она умертвила себя, повторялъ онъ съ ужасомъ, она убила и моего сына; а я -- я одинъ убійца обоихъ! Клиффордовъ отецъ, встревоженной ужаснымъ смущеніемъ своего сына, и полагая, подобно Вильсону, что гораздо лучше объявить ему всю истинну, воспользовался первымъ благопріятнымъ случаемъ, чтобы сообщить ему сіе пагубное извѣстіе; но лишь только исполнилъ столь тягостное препорученіе, получилъ онъ еще письмо отъ Вильсона:


Милордъ!


"Все, о чемъ я имѣлъ честь увѣдомить васъ въ послѣднемъ письмѣ моемъ, совершенно несправедливо. Миссъ Фицганри жива. Остановившись въ одномъ постояломъ дворѣ, она, сказываютъ, промѣняла свою шелковую эпанечку и шаль на другія вещи, въ которыхъ имѣла нужду. Одна изъ сихъ нещастныхъ, которой не смѣю назвать здѣсь, укравши платье Сесиліи у той женщины, которой оно досталось, бѣжала въ глухую ночь съ робенкомъ. Оба они погибли отъ стужи; ибо неправедное стяжаніе прахъ, и рано или поздо постигаетъ насъ правосудіе неба. Я думаю, что господину моему весьма пріятно будетъ сіе извѣстіе; однакоже, почитая и радость столькоже для него опасною, какъ и печаль, смѣю просить васъ, Милордъ, не вдругъ объявлять ему о томъ."

Честь имѣю быть и проч.,

Р. S" "Я самъ отправляюсь въ городъ * * и увѣренъ, что найду тамъ Миссъ Фицганри съ ея дитятею."

Благоразуміе Милорда простерлось гораздо далѣе, нежели хотѣлъ Вильсонъ. Онъ вознамѣрился совсѣмъ не открывать Клиффорду сего щастливаго извѣстія, будучи весьма убѣжденъ, что сей послѣдній никогда не захочетъ вступить въ бракъ съ Миссъ Сандфордъ, естьли узнаетъ, что Сесилія жива; ибо ея побѣгъ и предполагаемая смерть слишкомъ горестно доказали ему, сколь она была нужна для благополучія его сына. И такъ онъ рѣшился воспрепятствовать, чтобы Клиффордъ когда нибудь могъ узнать; что первыя извѣстія о участи Сесиліи были ложны. Но чтобы хорошо исполнить сей планъ, надобно было открыть его Вильсону, а Милордъ зналъ, что вѣрность сего человѣка не устоитъ противъ хорошей награды; почему и обѣщалъ платить ему ежегодно довольно знатную сумму денегъ, естьли онъ согласится подтвердить своему господину извѣстіе, что Сесилія вмѣстѣ съ робенкомъ погибла отъ стужи, и естьли возьметъ на себя перехватывать всѣ письма, какія бы она могла писать, на сихъ условіяхъ, прибавилъ Милордъ, я обѣщаю уплачивать тебѣ ежегодно опредѣляемую пенсію; но естьли когда нибудь свѣдаю, что ты мнѣ измѣнилъ, то не только перестану платить, но еще заставлю тебя раскаяться въ твоей пагубной нескромности."

Вильсонъ охотно согласился на сей договоръ и обѣщалъ слѣпо во всемъ повиноваться; но ему и не трудно было исполнить свое обязательство; ибо Клиффордѣ лишь только выздоровѣлъ, запретилъ ему и всѣмъ, кому была извѣстна связь его съ Сесиліею, никогда не произносить предъ нимъ имени сея нещастныя. "Я не иначе могу спасти себѣ жизнь и разсудокъ, говорилъ онъ, какъ стараясь забыть ту, которой достоинства и добродѣтелей я ни. когда столь живо не чувствовалъ, какъ въ то время, когда навсегда ея лишился."

Чрезъ нѣсколько времени онъ женился на Миссъ Сандфордъ; но непріятныя качества его жены, къ живѣйшей горести его, скоро привели ему на память кротость и прелести Сесиліи. Тщательно избѣгая сихъ тягостныхъ воспоминаній, онъ пустился во всѣ излишества, всегда былъ пьянъ и, участвуя во всѣхъ возможныхъ распутствахъ, старался не чувствовать своего плачевнаго положенія; и между тѣмъ, какъ протекали годы въ тщетномъ ожиданіи наслѣдника сего имени, онъ съ неизъяснимымъ прискорбіемъ помышлялъ о своемъ прекрасномъ Идуардѣ, котораго столь жестоко лишилъ всѣхъ правъ. "Я отвергнулъ, не призналъ своего сына, восклицалъ онъ съ горестію; я поругался женщиною, которая пріятностями умножила бы блескѣ своего званія, а добродѣтелями составляла бы украшеніе моего семейства!"

Таковы были плачевныя размышленія Клиффорда; они лишали его душу всѣхъ силъ, а тѣло живости и здоровья, которыми онъ даже дотолѣ наслаждался. Обласканный всѣми, осыпанный почестьми и богатствомъ, онъ былъ при всемъ томъ чрезмѣрно нещастливъ; и въ то самое время, когда Сесилія небреженіе его къ ней и къ дитяти приписывала жестокости и крайнему безчеловѣчію, Клиффордъ самъ испытывалъ всѣ ужасы терзанія совѣсти, не наслаждаясь, подобно ей, утѣшеніями спасительнаго раскаянія.

Между тѣмъ Сесилія, единственно занятая надеждою, которая поддерживала ее во всѣхъ огорченіяхъ, предавалась ей болѣе, нежели когда нибудь. Одна надежда -- надежда видѣть нѣкогда своего нещастнаго отца въ полномъ разумѣ, занимала всѣ ея мысли. "Естьли бы еще разъ могла я услышать его произносящаго мое имя, говорила она съ умиленіемъ сердца; естьли бы я могла еще получить его благословеніе, прощеніе моего проступка; я бы ничего болѣе не желала въ семъ мірѣ. Не знаю, но тайный голосѣ безпрестанно говоритъ мнѣ, что небо услышитъ наконецъ мольбу мою, что я буду еще съ моимъ отцомъ проводить дни, украшаемые спокойствіемъ и очищенные моимъ вѣчнымъ раскаяніемъ."

Сесилія повторяла сіи слова не только предъ Фанни и добрыми крестьянами, своими сосѣдами, которымъ разсказала свою исторію, но и самой себѣ безпрестанно говорила ихъ среди тягостной работы, или во время своихъ уединенныхъ прогулокъ, и когда ночью сонъ ея возмущался воспоминаніемъ ея преступленія, произнося сіи слова она чувствовала возвращеніе силъ и мужества, въ коихъ имѣла нужду для продолженія еще съ большимъ усердіемъ занятій слѣдующаго дня. Ея неусыпное прилѣжаніе, ея примѣрное поведеніе еще болѣе утвердили тѣ чувства почтенія, которое она сперва внушила добрымъ жителямъ города **. Г. Сеймуръ, пока она жила у Фанни, не осмѣливался бывать въ семъ домѣ, но теперь приходилъ туда часто освѣдомляться о Сесиліѣ. Однажды онъ весьма любпытствовалъ узнать, къ чему назначала она деньги, которыя пріобрѣтала такою тягостною и неусыпною работою, сохраняя ихъ съ стараніемъ, похожимъ на скупостъ.

"Не знаю того, отвѣчала Фанни; но еще должна сказать вамъ, что Миссъ Фицганри начала предпринимать и другія мѣлкія работы для умноженія своего выигрыша, и чрезъ нѣсколько времени намѣрена послать въ городъ своего Идуарда, которому не болѣе четырехъ лѣтъ, продавать искуственные цвѣты, и вышитыя ею карманныя книжки.

Сіе намѣреніе въ самомъ дѣлѣ скоро исполнилось, и Г. Сеймуръ съ удовольствіемъ купилъ всѣ товары прекраснаго малютки для подарковъ своимъ дѣтямъ. Идуардъ воротился къ своей матери прыгая отъ радости, не по причинѣ хорошаго успѣха въ первомъ своемъ торгу, ибо онъ не могъ еще чувствовать всей важности онаго, но отъ того, что Г. Сеймуръ былъ къ нему весьма ласковъ, встрѣтивъ его на дорогѣ повелъ въ свой домъ, вмѣстѣ съ дочерьми, наполнилъ его карманы пирожнымъ и въ корзинку, гдѣ лежали сперва товары, наклалъ пироговъ, жаркаго и разныхъ другихъ припасовъ для матери.

Сесилія слушала разсказы Эдуарда съ удовольствіемъ, котораго она давно не ощущала. "И такъ они не гнушаются мною, сказала она, даже предлагаютъ мнѣ пособія, кои не могутъ оскорбить моей чувствительности." Сія отрадная мысль укротила ея обыкновенную горесть.

Протекли уже три года съ тѣхъ поръ, какъ Сесилія воротилась на свою родину. "Слѣдующій годъ, сказала она однажды къ Фанни съ живѣйшимъ волненіемъ, конечно принесетъ нѣкоторое облегченіе моей участи. Ты знаешь что по установленію того дома, въ которомъ живетъ теперь мой нещастный отецъ, больной долженъ пробыть тамъ пять лѣтъ; по окончаніи сего времени, естьли онъ не выздоровѣетъ, переносятъ его въ покои назначенные для неизлѣчимыхъ, и онъ остается тамъ на всю жизнь, пользуясь пенсіею, которую даютъ радственники на его содержаніе, или же, по требованію ихъ, отдаютъ его имъ на руки." -- "И такъ-чтожъ? сказала Фанни съ изумленіемъ, видя радость на лицѣ Сесиліи." -- "Какъ время заключенія моего отца кончится въ слѣдующемъ году, то или онъ вылѣчится, или я получу позволеніе взять его къ себѣ. Ахъ! Фанни, продолжала она съ трогагательнѣйшею чувствительностію, понимаешь ли ты, сколько прелестей имѣетъ для меня такая надежда?" -- "Великій Боже, сказала Фанни, сколькимъ трудамъ, горестямъ и даже опасностямъ подвергнетесь вы, слѣдуя сему намѣренію! Позвольте, сударыня, представить вамъ...-- " "Не нужно, прервала Сесилія съ строгимъ видомъ и съ нетерпѣніемъ; я не желаю слышать никакого противорѣчія; мое предпріятіе непоколебимо."

Чрезъ нѣсколько дней послѣ сего разговора, она получила новое доказательство постоянной Каролининой дружбы, которое принесло ей живѣйшее удовольствіе.

Г. Сеймуръ, въ одномъ письмѣ къ своей дочери, описавъ ей образъ жизни Сесиліи, изъявляя свое изумленіе въ разсужденіи ея пристрастія къ собиранію денегъ; ибо ея и дитятины расходы были весьма маловажны; и къ тому же извѣстно было, что ея отецъ, принятый въ домъ, основанной отчасти его благотворительностію, во все время своего тамъ пребыванія не будетъ имѣть нужды нивъ какомъ пособіи, -- Но Каролина, которая совершенно знала характеръ Сесиліи, и часто удивлялась ея мужеству, твердости, справедливости ея предпріятій, а особливо сей живости воображенія, которое представляло ей достовѣрнымъ то, что другіе едва сочли бы возможнымъ, -- Каролина нашла тотчасъ причину сего пристрастія своея пріятельницы къ деньгамъ и, повинуясь первому побужденію своего сердца, послала къ Сесиліѣ слѣдующее письмо, въ которомъ вложенъ былъ банковой билетъ на знатную сумму:

"Я отгадала вашу тайну, милая Сесилія! Знаю, для чего сохраняете вы съ такою рачительностію все, что пріобрѣтаете тягостными и почтенными трудами. Чрезъ годъ должны рѣшить лѣкаря участь вашего отца, и вы наблюдаете сію строгую бережливость для того, чтобы, въ случаѣ не весьма благопріятнаго ихъ отвѣта, могли вы доставить ему самыя лучшія пособія столицы, но какъ легко быть можетъ, что, въ теченіи года, ваши усилія не получатъ всего успѣха, коего вы могли бы ожидать отъ оныхъ: то заклинаю васъ именемъ прежней нашей дружбы, принять прилагаемой у сего банковой билетъ, и естьли намѣреніе, которое я предполагаю, есть не что иное, какъ плодъ собственнаго моего воображенія: то употребите сіи деньги на исполненіе онаго, ибо я почитаю сіе нужнымъ и полезнымъ.

"Для отвращенія всякаго съ вашей стороны недоумѣнія, спѣшу увѣрить васъ, что сей подарокъ дѣлаю съ согласія моего мужа и отца; они вмѣстѣ со мною одобряютъ ваши поступки, и искренно желаютъ, чтобы вы получили награду оныхъ въ совершенномъ выздоровленіи вашего нещастнаго родителя.-- Сесилія, милая Сесилія! ты, которая столь хорошо умѣла загладить первой проступокъ самымъ геройскимъ терпѣніемъ; трогательнѣйшимъ упованіемъ на Всевышній Промыслъ, ободрись теперь; всѣ сожалѣютъ о тебѣ гораздо болѣе, нежели сколько они могли когда нибудь тебя хулить; и всѣ добрые люди возвратили уже тебѣ прежнее ихъ почтеніе.--"

"Такъ, она отгадала мою тайну, сказала Сесилія, прочитавъ письмо Каролины, и слезы нѣжности и признательности медленно текли по ея упадшимъ щекамъ. Она доставляетъ мнѣ средства быть полезною моему бѣдному родителю, оказывать ему всѣ пособія, какихъ требуетъ его состояніе. Никому не хотѣла бы я быть одолжена этимъ, кромѣ тебя, милая Фанни, присовокупила она, видя изъ лица сея рѣдкія женщины, что она ревновала богатой Каролинѣ. Потомъ взглянувъ на свое изношенное, но при всемъ томъ весьма опрятное одѣяніе, продолжала она съ улыбкою: Я хочу сдѣлать себѣ новое платье." "Однако же не прежде какъ это изорвется въ куски, сказала Фанни съ печальнымъ видомъ."

"Это одѣяніе, отвѣчала Сесилія, прилично нынѣшнему моему положенію. Батюшка любилъ видѣть меня хорошо одѣтою, и естьли бы я не покидала его, то не принуждена бы была носишь такое платье. Однако же, Фанни, дай Богъ, чтобы онъ только меня узналъ, чтобы простилъ, чтобы опять любилъ меня; тогда, есть, ли ему угодно будетъ, стану наряжаться, и постараюсь нравиться ему по прежнему. Для этого только я работаю каждую ночь." "Ахъ! сударыня! сказала Фанни со слезами, позвольте мнѣ хотя однажды облегчишь предъ вами свое сердце; для меня несносно, что госпожа такая, какъ вы, носитъ платье, какое бы на прилично было и для меня; да и мой милой баринъ одѣтъ не лучше крестьянскихъ дѣтей, насъ окружающихъ. Когда же услышу, что эти мальчишки говорятъ ему, такъ такъ какъ бы ровному себѣ: послушай Идуардъ! поди сюда Фицганри! то у меня сердце рвется отъ досады."

"Какъ быть! отвѣчала Сесилія съ жаромъ, и поднявъ руки къ небу; представь же себѣ, что должна я сносить, когда помыслю, что мое преступленіе довело меня съ моимъ дитятею до сего положенія. О! естьли бы могла я перемѣнишь участь моего Идуарда на жребій сихъ дѣтей, которыхъ ты почитаешь ниже его! Я даровала ему жизнь, но лишила его всѣхъ правъ, которыя бы могли обезпечить его существованіе; мнѣ остается одно токмо прибѣжище -- просить ему небольшаго ежегоднаго содержанія отъ его отца чрезъ всенародное признаніе стыда моего и безчестія."

"Пусть лучше буду я доведена просить съ нимъ хлѣба по улицамъ, произнесла съ сердцемъ Фанни.-- Ради Бога не говорите объ этомъ больше. Онъ столько же мой сынъ какъ и вашъ, продолжала она, прижимая къ своему сердцу и осыпая поцѣлуями маленькаго Идуарда, которой игралъ въ комнатѣ." Сесилія, разсматривая прекрасный видъ, милыя прелести своего сына, забыла, что онъ служилъ предметомъ состраданія.

Слѣдующій годъ прошелъ подобно прочимъ, не приводя сего происшествія, предмета пламеннѣйшихъ желаній Сесиліи. При послѣднемъ испытаніи Фицганрія, Доктора объявили, что нѣтъ никакой надежды видѣть его здоровымъ, хотя его сумасшествіе приняло совершенно спокойной характеръ. Тогда Сесилія, не взирая на совѣты и представленія попечителей, твердо стояла въ намѣреніи взять его къ себѣ, дабы ввѣришь попеченіямъ славнаго Доктора Виллиса.

Между тѣмъ, какъ она занималась пріуготовленіями нужными для дороги, повѣренные ея отца получивъ сто фунтовъ стерлинговъ, которые ему давно надлежало получить отъ одного должника, вручали ихъ Сесиліѣ для приведенія въ дѣйство послѣдней ея надежды.

Въ тотъ день, когда Фицганри долженъ былъ вытти изъ больницы, Сесилія купила ему нѣсколько платьевъ похожихъ на тѣ, какія онъ прежде носилъ и, одѣвшись нѣсколько приличнѣе своему прошедшему состоянію, наняла почтовую коляску. Ее не хотѣли отпустить одной съ отцомъ, и добрый крестьянинъ, который сначала изъявилъ ей знаки столь искренней дружбы, охотно согласился ѣхать съ нею, между тѣмъ какъ Фанни едва могла увѣрить свою радость, видя, что ея любезная Сесилія отправлялась въ дорогу такъ, какъ прилично госпожѣ.

Однакоже бѣдные, коихъ признательность и любовь столь часто услаждали горестную участь Сесиліи, чрезвычайно опечалились, узнавъ, что почтовая коляска ожидаетъ у дверей ея. "Боже! она опять оставитъ насъ, восклицали они -- что мы будемъ безъ нее?" Сесилія, выходя изъ комнаты, нашла сихъ нещастныхъ, кои, окруживъ ея повозку, со слезами спрашивали: навсегда ли разстается съ ними почтенная ихъ благодѣтельница, или опять воротится"?-- "Фанни все вамъ разскажетъ, отвѣчала Сесилія съ движеніемъ духа." Не въ силахъ будучи говоришь больше, она знаками простилась съ ними и коляска скрылась изъ очей ихъ.

"Не ужьли опять разбогатѣла она!" спросили они съ поспѣшностію у Фанни: -- но сей вопросъ былъ совершенно безкорыстенъ; нещастные не имѣли въ виду прибыли, какую бы они могли получить отъ сей перемѣны ея состоянія; они помышляли токмо о благополучіи Сесиліи; и когда Фанни разсказала имъ причину ея путешествія: то -- естьли бы мольбы, благословенія и пламеннѣйшія желанія могли склонить небо къ надеждамъ Сесиліи -- отецъ ея немедленно бы получилъ разсудокъ, и прижалъ бы ее въ свои объятія съ живѣйшею любовію. Но, увы! хотя Фицганрію пріятно было ѣхать съ молодою госпожею, такъ называлъ онъ всегда Сесилію, но все оставался въ одинакой степени. Во всю дорогу онъ сидѣлъ возлѣ нее съ явнымъ удовольствіемъ.

Въ пути не случилось ничего достойнаго примѣчанія; Фицганри казался всегда тихъ и кротокъ, выключая одной ночи, въ которую крестьянинъ, спавшій въ одной съ нимъ комнатѣ, никакъ не могъ положить его въ постель, и принужденъ былъ позвать Сесилію. При видѣ своея дочери нещастной Фицганри успокоился и безъ сопротивленія повиновался.

Славный и человѣколюбивый мужъ, съ которымъ Сесилія ѣхала совѣтоваться, принялъ ее съ сею кротостію, съ сею добротою души, которые доставляютъ неоцѣненное утѣшеніе тому, кто говоритъ о своихъ страданіяхъ. Сесилія чистосердечно разсказала ему всѣ обстоятельства своея плачевныя исторіи, считая за необходимое, чтобы Доктору извѣстна была причина болѣзни, которую онѣ предпринималъ лѣчить.

Сесилія имѣла особенно дарованіе преклонять въ свою пользу тѣхъ, кои ее видѣли, или слушали, Докторъ, съ живѣйшимъ смущеніемъ, выслушавъ ея повѣсть, вознамѣрился усугубить усердіе для возвращенія разсудка нещастному отцу, и спокойствія неутѣшной его дочери. "Довольно шести мѣсяцовъ, сказалъ онъ Сесиліѣ, чтобы видѣть успѣхъ пользованія, которое я ему опредѣляю; а дабы вы сами могла наблюдать за моими о немъ попеченіями, то необходимо должно вамъ нанять квартиру возлѣ моего дома." Сесилія съ радостію исполнила повелѣніе Доктора, Фицганри былъ принятъ въ число пенсіонеровъ сего послѣдняго, и крестьянинъ возвратилсй домой.

Шесть мѣсяцовъ испытанія протекли для Сесиліи въ семъ смущеніи и тоскѣ, когда душа удрученная долговременными горести мы, поддерживается токмо страданіемъ и надеждою. Чистый воздухъ, которымъ наслаждались въ домѣ Доктора, возвратилъ Фицганрію совершенное здоровье; между тѣмъ, какъ Сесилія, подобно цвѣтку, которой, будучи измятъ непогодою, наклоняется своимъ стеблемъ, лишалася каждой день своея свѣжести и заставляла бояться Доктора Виллиса, чтобы новое дуновеніе злополучія не унесло ее съ сей земли, которой она долженствовала составлять украшеніе. Онъ чувствовалъ, что одна токмо надежда видѣть отца своего въ полномъ разумѣ, поддерживала ея ослабѣвающія силы, и рѣшился однакоже объявить ей съ предосторожностію, что уже не оставалось никакого средства возвратить ему употребленіе умственныхъ его способностей.

"Я нимало не могу помочь нашему родителю, сказалъ онъ Сесиліѣ, по прошествіи шести мѣсяцовъ; и съ большею выразительностію произнесъ слово я; но вамъ, продолжалъ онъ, устремивъ спокойной взоръ на Сесилію, вамъ остается еще прибѣжище... Сесилія затрепетала, лице ея покрылось смертною блѣдностію; она положила руку на Доктора и вскричала прерывающимся голосомъ:

"Мнѣ! мнѣ остается еще прибѣжище! ахъ! да благословитъ васъ небо; но скажите мнѣ, заклинаю васъ всемъ, что вамъ мило въ свѣтѣ, скажите въ чемъ состоитъ это прибѣжище?"

"Весьма примѣтно, отвѣчалъ Докторъ, что вашъ отецъ чувствуетъ живѣйшее удовольствіе когда видитъ васъ возлѣ себя, а особливо когда вы прислуживаете ему. Естьли онъ будетъ съ вами въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ вы прежде вмѣстѣ жили.... "

"И такъ вы думаете, что ему должно жить вмѣстѣ со мною? прервала съ нетерпѣніемъ Сесилія."

"Думаю и приказываю, отвѣчалъ важно Докторъ. Ахъ! да ниспослетъ вамъ небо свое благословеніе! вскричала Сесилія; мнѣ сказывали, что вы конечно будете противиться сему пламеннѣйшему желанію моего сердца; но вы добрѣйшій, чувствительнѣйшій и наилучшій человѣкъ!"

"Дочь моя, сказалъ съ чувствомъ Докторъ, когда нельзя изстребить зла, то должно по крайней мѣрѣ стараться облегчить его."

"Такъ нѣтъ уже надежды для моего отца прервала снова Сесилія."

"Я этова никакъ не говорю, отвѣчалъ Докторъ; не знаю, сколько можетъ подѣйствовать на него порядочное содержаніе и привычка жить съ вами по прежнему. Дайте ему принять прежнія его обыкновенія, пусть онъ по прежнему ходитъ прогуливаться. Живите съ нимъ, сколько можно, ближе къ вашему прежнему дому, пойте ему любимыя его пѣсни. Будьте завсегда съ нимъ, и естьли вы не успѣете привести въ порядокъ разстроенныхъ чувствъ его, то по крайней мѣрѣ сдѣлаете его щастливымъ." "Щастливымъ! мнѣ сдѣлать его щастливымъ! вскричала Сесилія, ходя по комнатѣ въ неописанной тоскѣ. Было время, когда я дѣлала его щастливымъ!... но теперь..."

"Возьмите также кого-нибудь, кто бы спалъ въ одной съ нимъ комнатѣ, продолжалъ Докторъ."

"Нѣтъ, нѣтъ! произнесла Сеселія съ нетерпѣніемъ, никто кромѣ меня не будетъ присматривать за нимъ. Я буду съ нимъ день и ночь, не отойду отъ него ни на часъ, ни на минуту."

"И вы думаете имѣть довольно силъ для перенесенія толикихъ трудовъ? не забудьте, что мы всѣ смертные.-- Сесилія замолчала.-- При томъ же силы работника могутъ быть нужны какъ для вашей, такъ и для батюшкиной безопасности, продолжалъ онъ, и я требую отъ васъ послушанія."

"Исполню волю вашу, сказала Сесилія въ уныніи."

Докторъ, довольной симъ послушаніемъ, объяснилъ ей, какую діэту долженъ наблюдать ея отецъ. Послѣ сего, обѣщавъ ей исправно отвѣчать на всѣ письма, которыя она должна была писать къ нему, простился съ нею съ растроганнымъ видомъ. Скоро потомъ Сесилія, вмѣстѣ съ отцомъ своимъ и слугою Доктора, снова отправилась на свою родину.

Фанни съ Идуардомъ у дверей хижины ожидала путешественниковъ; но горестной и унылой видъ Сесиліи не допустилъ ее разспрашивать о состояніи Фицганрія. Ласки Идуарда, радость, которую онъ изъявлялъ, видя свою мать, едва могли произвесть легкую улыбку на впадшихъ щекахъ Сесиліи, и въ то время, когда она прижимала его къ своему сердцу, слезы горести мѣшалась со слезами, которыя исторгала у нее материнская нѣжность.

Чрезъ два дни по прибытіи своемъ Сесилія, по совѣту доктора, наняла небольшіе покои возлѣ прежняго дома, въ которомъ она жила съ своимъ отцомъ; а какъ я тотъ не былъ никѣмъ занятъ, то она получила позволеніе прохаживаться по саду. Она наняла также человѣка для присмотра за Фицганри, и отослала Докторскаго лакея съ письмомъ, въ которомъ извѣщала его объ исполненіи его приказаній.

Не возможно изъяснишь, сколь трогательное уваженіе имѣла она къ своему отцу. Она знала, что не въ ея власти было поправить ужасное нещастіе, коего она была причиною, и что всѣ ея дѣла служили токмо весьма слабымъ заглажденіемъ. Однакоже не льзя было безъ слезъ смотрѣть, съ какою попечительностію, съ какимъ безпокойствомъ слѣдовала она за нимъ, когда онъ хотѣлъ одинъ прогуливаться въ окружности дома; какъ тщательно старалась, чтобы онъ былъ завсегда чисто и хорошо одѣтъ. Сынъ ея, равно какъ и она, носили грубую одежду; но для отца она покупала все, что можно было сыскать лучшаго; и Фицганри, не взирая на свое сумасшествіе, завсегда имѣлъ туже наружность, такой же видъ, какъ я въ то время, когда наслаждался разсудкомъ.

Часто, въ различныхъ положеніяхъ, онъ такъ похожъ казался на себя, что Сесилія, увлекаемая живостію своею воображенія, разсматривала его жадно нѣсколько минутъ, потомъ, бросаясь съ стула, схватывала его за руку, съ горячностію пожимала ее, говорила къ нему какъ будто бы онъ могъ ее понимать. Но внезапной смѣхъ нещастнаго Фицганри, или несвязныя рѣчи его скоро разгоняли сіе ослѣпленіе. Тяжесть Сесиліиной горести снова упадала на ея сердцу которое трепетало тогда съ большею силою.

Фицганри, казалось, всегда съ удовольствіемъ взиралъ на знаки ея нѣжности; но увы! онъ не зналъ, отъ кого получалъ ихъ, онъ не зналъ, что сія любимая дочь, которой неблагодарность и смерть въ помѣшательствѣ онъ безпрестанно оплакивалъ, возвратилась помогать ему и посвятить себя совершенно одному ему; онъ слушалъ ея рѣчи, не узнавая ее, онъ смотрѣлъ на не, не зная, что онъ видитъ свое дитя: сіи-то ужасныя мысли медленно разрушали здоровье злополучной Сесиліи. Однакоже еще не оставляла ее надежда; она всегда мужественно переносила всѣ огорченія, ласкаясь, что въ слѣдующій день будетъ щастливѣе.

Въ первой разъ, когда Сесилія повела нещастнаго отца въ садъ своего прежняго дома, онъ пробѣжалъ его въ чрезвычайномъ волненіи. Казалось, онъ былъ изумленъ, видя, что любимая его алея и цвѣты заросли густою травою. Онъ остановился на минуту, разсматривалъ сіи цвѣты, потомъ сталъ вырывать негодныя растѣнія, коими они были окружены.

"Пора ворошиться домой, сказала ему Сесилія, когда онъ кончилъ свою работу, Фицганри посмотрѣлъ на нее съ кроткимъ и спокойнымъ видомъ, потомъ пошелъ по дорогѣ, которая вела къ прежнему его пребыванію. Пришедши къ двери, онъ, казалось, изумился нашедши ее запертою, и спросилъ Сесилію, не у нее ли ключъ? "Мы не здѣсь живемъ" отвѣчала она ему съ глубокимъ вздохомъ. Фицганри снова взглянулъ на нее, но сей послѣдній взглядъ изъявлялъ гнѣвъ и привелъ въ трепетъ Сесилію. Съ печальнымъ видомъ медленно удалился онъ отъ дома, безпрестанно оглядываясь назадъ, какъ будто бы сомнѣваяся въ ея словахъ.

Сіе небольшое обстоятельство цѣлую ночь занимало Сесилію, и поддерживавшая ее надежда оживилась съ новою силою. На другой день, при разсвѣтѣ дня, она пошла въ садъ, наняла садовника вычистить аллеи и сдѣлать ихъ похожими на прежнія; но забыла приказать сему человѣку поберечь цвѣты, которыхъ стебли начинали вянуть. Около вечера, въ обыкновенное время прогулки ея отца, повела она его въ садъ вмѣстѣ съ Фанни. Фицганри казался довольнымъ, что все было приведено въ порядокъ; но вскорѣ, примѣтивъ нѣсколько цвѣтовъ, которыя спали на землю, онъ оборотился къ Сесиліѣ и сказалъ ей съ печальнымъ видомъ: "за чѣмъ не поправила ты этихъ цвѣтовъ?"

Сердце Сесиліи затрепетало отъ радости при сихъ словахъ, произнесенныхъ кроткимъ и спокойнымъ голосомъ. Ей прежде былъ препорученъ цвѣтникъ, и казалось, что Фицганри вспомнилъ сіе обстоятельство. Рукою, дрожащею отъ внутренняго волненія, исполнила она приказаніе своего отца и привязала всѣ цвѣты, коихъ стебли не могли сами собою держаться, Фицганри, наклонясь къ ней, съ довольнымъ видомъ смотрѣлъ на ея работу и, по окончаніи оной, сказалъ: "добрая дѣвушка! добрая дѣвушка!" потомъ погладивъ ее, поцѣловалъ въ щеку.

Изумленіе, радость, смѣсь непонятныхъ чувствованій объяли слабое сердце Сесиліи; она хотѣла говорить, но произносила токмо несвязныя слова; глаза ея помутились, и она внѣ себя упала къ ногамъ отца. Нѣжныя попеченія Фанни скоро привели ее въ чувство. "Каковъ батюшка, спросила она слабымъ голосомъ, видя, что Фицганри въ смущеніи ходилъ по саду; каковъ былъ онъ въ то время, когда увидѣлъ, что я лишилась чувствъ?"

"Онъ васъ поднялъ, отвѣчала Фанни; живѣйшая горесть изображалась на лицѣ его, онъ самъ хотѣлъ дать вамъ понюхать спирту и никакъ не позволялъ, чтобы я участвовала въ попеченіяхъ, которыя ему столь пріятно было оказывать вамъ; но когда вы оправились и нѣжнымъ голосомъ произнесли: "батюшка! батюшка!" тогда онъ измѣнился въ лицѣ, поспѣшно ушелъ отъ васъ и началъ бѣгать по саду, такъ какъ вы теперь видите."

"Довольно, довольно, милая Фанни! вскричала Сесилія, я щастлива, теперь ясно видно, что онъ меня узнаетъ, что онъ ласкалъ меня такъ, какъ отецъ... и даже это смущеніе, это безпокойство, когда я была въ обморокѣ... О! я уже не сомнѣваюсь, что скоро, скоро буду наслаждаться щастіемъ видѣть батюшку въ полномъ здоровьѣ." -- Быть можетъ, сказала Фанни, но..."

"Къ чему это но? прервала съ гнѣвомъ Сесилія; я тебѣ говорю, что онъ скоро выздоровѣетъ, и друзьямъ ли моимъ сомнѣваться въ этомъ?" Послѣ сихъ словъ, она побѣжала на встрѣчу своего отца, возвращавшагося къ ней, оставивъ Фанни, которая изумлялась ея гнѣву; -- но гдѣ тотъ ангельскій нравъ, которой бы могъ противостоять безпрестанно обновляющейся и безпрестанно обманывающей надеждѣ? И такъ не надобно удивляться, что и добрая, милая Сесилія не могла перенесть противорѣчія безъ содѣланія не справедливости.

Однакоже, когда рука за руку съ своимъ отцомъ пришла она къ Фанни и застала ее въ слезахъ, то горесть ея содѣлалась гораздо сильнѣе той, какою она наполнила сердце сея вѣрныя подруги своего дѣтства. Сесилія сказала ей все, что могла внушать ей привязанность и благодарность, Фицганри встревожился, видя ея смущеніе. "Бѣдненькая!" сказалъ онъ, поднося бутылочку съ спиртомъ къ носу Сесиліи, и, казалось, боялся, чтобы она снова не лишилась чувствъ.

"Видишь, видишь!" сказала Сесилія къ Фанни съ торжествующимъ видомъ, -- и Фанни, содѣлавшись благоразумнѣе изъ опыта, отвѣчала, что ея госпожа гораздо больше знаетъ въ этихъ вещахъ. Но увы! протекло нѣсколько мѣсяцовъ, и никакое подобное обстоятельство не оживило надежды Сесиліи. Однакоже, въ продолженіе сего времени, Сесилія съ удовольствіемъ замѣтила, что Фицганри каждой день отчасу болѣе привязывался къ ней, и даже игралъ съ маленькимъ Идуардомъ.

Всякой вечеръ, когда время было хорошое, Сесилія выходила съ своимъ отцомъ прохаживаться въ окрестности города, и Идуардъ завсегда бѣгалъ предъ ними. Никогда, во время ихъ благополучія, отецъ и дочь не наслаждались отъ окружавшихъ ихъ сосѣдей столь нѣжнымъ пріемомъ, столь глубокимъ почтеніемъ; всѣ останавливались, съ дружескимъ видомъ, брали Фицганри за блѣдную и высохшую руку, и обращали на Сесилію взоры, въ коихъ изображалось почтительное состраданіе. Не льзя было безъ сердечнаго умиленія взирать на глубокую печаль, на трогательное упованіе, запечатлѣнныя на увядшемъ лицѣ ея; горестно было видѣть томную походку сей нещастной, ея чрезвычайную сухощавость; -- и каждый, внутренно гнушаясь жестокостію своихъ противъ нее поступковъ, спѣшилъ изъявлять ей уваженіе, которое внушали ему терзанія ея совѣсти и отмѣнныя добродѣтели. Сесилія съ благодарностію принимала сіи знаки участія, но отказывалась отъ всѣхъ приглашеній въ тѣ общества, гдѣ она была нѣкогда принята съ такимъ отличіемъ. Она извинялась только тѣмъ, что рѣшилась ни на минуту не терять изъ виду своего родителя и заниматься воспитаніемъ сына; "но когда батюшка выздоровѣетъ, говорила она къ Фанни, то сколь обрадуется онъ увидя, что добрые люди уже не гнушаются мною; и мнѣ весьма пріятно будетъ посѣщать ихъ вмѣстѣ съ нимъ."

Протекъ и другой годъ. Сесилія все еще питала свою надежду, хотя Фицганри былъ въ одинакой степени въ глазахъ всѣхъ, выключая токмо ея. Она думала каждой день примѣчать новые признаки возвращенія его разсудка, и никто не смѣлъ ей противорѣчить; однакоже, для скорѣйшаго его выздоровленія, она хотѣла повезть его въ Лондонъ, дабы посовѣтоваться съ славнѣйшими лѣкарями, какъ вдругъ онъ почувствовалъ ужасную боль, которая принудила его слечь въ постель. Сіе произшествіе не только не устрашило Сесилію, но еще усугубило ея надежду. "Это переломъ болѣзни, сказала она, ахъ! это спасительной переломъ, и батюшка скоро выздоровѣетъ!"

Ни на минуту не отходя отъ постели Фицганри, Сесилія, снѣдаемая сильнымъ жаромъ; не хотѣла наслаждаться ни спокойствіемъ, ни пищею. Неподвижна, едва дыша, она не могла отворотить очей отъ лица родителя своего, изъ ослабѣвшихъ его глазахъ старалась читать возвращеніе его умственныхъ способностей.

Однажды Фицганри, послѣ краткаго сна, въ то время, когда Сесилія по обыкновенію сидѣла возлѣ него, постепенно пробудился, поднялъ голову, съ изумленіемъ посмотрѣлъ вокругъ себя, примѣтилъ Сесилію, затрепеталъ и произнесъ слабымъ голосомъ: "Боже, не обманываюсь ли я? это Сесилія, моя милая Сесилія!"

Пусть кто можетъ описываетъ чувствованія Сесиліи при сихъ словахъ:-- "батюшка! вскричала она упавъ на колѣна и не смѣя взглянуть на него; батюшка! простите меня? я очень виновата предъ вами, но я раскаялась".

Фицганри, толикоже растроганный, какъ и Сесилія, отвѣчалъ дрожащимъ голосомъ: "Ты опять со мною!... Богу извѣстно, съ какою нѣжностію прощаю тебѣ!" Тутъ онъ прижалъ ее въ свои объятія, и Сесилія еще вкусила щастіе быть на груди нѣжнѣйшаго отца.

"Но ты конечно не сей часъ воротилась? спросилъ Фицганри; кажется, я тебя уже видѣлъ и не весьма давно. Да, отвѣчала Сесилія, уже лѣтъ около пяти вы каждой день видите меня. Въ послѣдніе два года я жила съ вами, работала для васъ, ни на минуту васъ не покидала." -- "Милая Сесилія! сказалъ Фицганри, какъ же ты блѣдна, какъ похудѣла; ты слишкомъ много работала, моя милая! развѣ у тебя нѣтъ друзей?"

"Есть, батюшка, есть отвѣчала Сесилія, и, не взирая на мое преступленіе, они жалѣютъ обо мнѣ, могу даже сказать, уважаютъ меня. Ахъ! мы будемъ еще щастливы, небо услышало мою мольбу! Безъ сомнѣнія я много пострадала, но сія минута награждаетъ все; -- съ того пагубнаго часа, когда я васъ покинула, это первая, въ которую сердце мое почувствовало радость."

Сесилія, въ изъявленіи своего щастія, говорила съ быстротою, съ жаромъ; она не знала, что Фицганри, удрученной столь сильнымъ волненіемъ и многими тягостными воспоминаніями, легко могъ быть жертвою оныхъ; увы! она не знала, что столь внезапное возвращеніе разсудка есть почти всегда предвѣщаніе приближающагося конца жизни. Наконецъ Фицганри, усиливаясь прервать свою дочь, едва внятнымъ голосомъ произнесъ слѣдующія слова: "Она нѣсколько лѣтъ была со иною, а я ее не узнавалъ! она для меня работала! она не покидала меня! Отче милосердый! благослови ее, такъ какъ я ее благословляю!" Тутъ тяжко вздохнулъ, упалъ онъ на свою подушку, поднялъ глаза къ небу, обратилъ ихъ опять на Сесилію и -- испустилъ дыханіе.

Сесилія, охладѣвшая отъ ужаса, хотѣла броситься въ объятія своего нещастнаго отца и безъ памяти упала къ ногамъ постели. Всѣ оказанныя ей пособія возвратили ее токмо къ чувствованію ужасной горести. Сей единственной предметъ ея надежды, сей нѣжной отецъ, для котораго она съ толикимъ мужествомъ переносила всѣ труды и нищету, на одно токмо мгновеніе былъ возвращенъ ей: -- она навсегда его лишилась!-- Ничто не могло теперь заставить ее любить, ни даже сносить бытіе; ея унылые, потухающіе взоры, устремленные къ небу, казалось, молили о возвращеніи ей отца; но она не имѣла силы произнесть и одно слово, Томное ослабѣніе во всѣхъ частяхъ тѣла присоединялась къ сухоткѣ; въ которой она была съ нѣкотораго времени. Она была нечувствительна къ ласкамъ своего дитяти, къ слезамъ Фанни. Въ такомъ состояніи протекла часть сего дни; къ вечеру дыханіе Сесиліи дѣлалось отчасу тяжелѣе, блѣдныя щеки ея покрылись желтою краскою; встревоженная Фанни заклинала ее жить для своего дитяти, но, не получая никакого отвѣта, она бросилась къ ея ногамъ. "Вспомните, вскричала она съ жаромъ, вспомните, что батюшка васъ простилъ, что онъ благословилъ васъ!" Сесилія вздохнула, слабый румянецъ оживилъ ея лице; она произнесла нѣсколько невнятныхъ словъ, и опустила голову на плечо Фанни.-- "Ахъ! сударыня! скажите, что вы желаете жить для вашего сына..." -- Но ахъ! тщетныя мольбы -- та, къ которой онѣ были обращены, не могла уже слышать ихъ, и ненастная, трогательная, смѣю даже сказать, добродѣтельная Сесилія перестала страдать...

Одна и та же могила заключила тѣло отца и дочери, похороны совершались при великомъ стеченіи обоего пола особъ. Бѣдные со вздохами и рыданіемъ слѣдовали въ нѣкоторомъ разстояніи отъ гроба. Всѣ сердца были стѣснены горестію: повсюду слышны были восклицанія, кои исторгало искреннее сожалѣніе. Даже тѣ, которые, по ея возвращеніи, самымъ жестокимъ образомъ обошлись съ нею, проливали слезы, провожая ее къ послѣднему ея жилищу. Г-жа. Мекфайнди, забывъ ея красоту, прелести, помышляла только о ея нещастіяхъ, о преждевременной ея смерти; и та самая мать, которая приказывала своему дитяти убѣгать въ Фанниномъ домѣ даже приближенія Сесиліи, ощущала терзанія совѣсти въ томъ, что называла ее негодною и порочнѣйшею женщиною.

Но бѣдный Идуардъ, которой съ Г. Сеймуромъ и Фанни шелъ впереди гроба, составлялъ плачевнѣйшій предметъ сего печальнаго обряда. Не чувствуя своей невозвратной потери, въ щастливой беззаботности юныхъ лѣтъ, онъ занимался токмо новостію своего положенія, и его невинная улыбка, исторгала слезы у всѣхъ присутствующихъ.

Въ то самое время, когда началась церемонія, въѣхала на главной постоялой дворъ почтовая коляска въ четыре лошади, изукрашенная лентами. Въ сей коляскѣ сидѣли Лордъ и Лэди Монкарроль, которые, на канунѣ того дня, отпраздновавъ свое бракосочетаніе, ѣхали въ одно изъ принадлежащихъ имъ помѣстьевъ.

Лордъ Монкарроль, которой, казалось, не могъ ни минуты пробыть на одномъ мѣстѣ, бранилъ постильйоновъ за то, что повезли его и сей дорогѣ, и, какъ можно, скорѣе хотѣлъ оставить сей городъ. Между тѣмъ, какъ онъ въ третій уже разъ пошелъ въ конюшню посмотрѣть, готовы ли лошади; подходитъ слуга постоялаго двора къ Лади Монкарроль, чтобы спросишь, не угодно ли ей что приказать? Сей слуга былъ тотъ самой; которой, находясь прежде въ услугахъ Сеймура, отказался выслать Сесилію, не взирая на приказанія своего господина. Въ ту самую минуту проходитъ церемонія мимо дома. Примѣтя гробъ, онъ немедленно залился слезами. Лэди Монкарроль, изумясь сей чрезмѣрной печали, спросила у него о причинѣ оной, и доброй Вильямъ въ короткихъ, но ясныхъ словахъ разсказалъ ей исторію Сесиліи и ея отца.

Лишь только онъ кончилъ свою повѣсть, вошелъ къ комнату Лордъ Монкарроль съ извѣщеніемъ, что коляска подана. Жена его, растроганная слышанною исторіею, тотчасъ начала ему разсказывать оную; но Милордъ, прервавъ ее, ужаснымъ голосомъ вскричалъ: "пустое, другъ мой! Миссъ Фицганри давно уже умерла вмѣстѣ съ дитятею." Тутъ онъ бросился къ коляскѣ, между тѣмъ какъ Лэди Монкарроль не могла притти въ себя отъ удивленія. Однакожъ, сидя возлѣ него, она съ кротостію замѣтила, что нельзя статься, чтобы такая исторія была вымышленна; ибо всѣ на постояломъ дворѣ подтверждали истину оной, и видя, что мужъ не прерываетъ ее, она разсказала ему всѣ страданія Сесиліи. Лишь только она кончила, вышла церемонія изъ церкви на ту самую дорогу, по которой они ѣхали, что и принудило постильйоновъ остановиться.

Идуардъ, коего прелестныя черты представляли живое изображеніе красоты материнской, прежде всего поразилъ ихъ взоръ. "Бѣдный сиротка! сказала Лэди Монкарроль растроганнымъ голосомъ. Посмотрите, Милордъ, посмотрите, какъ онъ пригожъ!" Не успѣла она кончить сихъ словъ, какъ Идуардъ, пораженный чрезвычайною красотою коляски, вырвался изъ рукъ Фанни, которая тщетно старалась его удерживать, и подошелъ разсматривать живопись, которою коляска была украшена. Въ сію самую минуту Лордъ Монкарроль, отворилъ дверцы, схватилъ дитя, посадилъ его въ коляску, и, бросивъ въ толпу удивленныхъ зрителей билетъ, на которомъ назначены были имя его и мѣстопребываніе, приказалъ постильйонамъ скакать во всю прыть.

Сіе повелѣніе было столь быстро исполнено, что Г. Сеймуръ и прочіе окружавшіе гробъ, неподвижные отъ изумленія при видѣ столь страннаго происшествія, не имѣли силы тому воспротивиться, и коляска отъѣхала такъ далеко, что имъ не льзя уже было настичь ее.

Фанни едва не лишилась чувствъ, когда въ Лордѣ Монкарролѣ, не взирая на слѣды, оставленные на лицѣ его временемъ и невоздержностію, узнала обольститѣля Сесиліи, отца Идуардова. "Ахъ! заклинаю васъ, сказала она, оборотясь къ Г. Сеймуру, отправьтесь въ слѣдъ за симъ ненавистнымъ человѣкомъ, скажите, что Идуардъ оставленъ мнѣ нещастною его матерью; привезите мнѣ мое бѣдное дитя!..."

Г. Сеймуръ тотчасъ потребовалъ почтовыхъ лошадей, и чрезъ часъ пустился въ слѣдъ за обольстителемъ.

Однакоже и Лади Монкарроль не менѣе прочихъ изумилась странному поступку своего мужа: "Что дѣлаете вы, Милордъ? спросила она дрожащимъ голосомъ, и что это за дитя?" -- "Это дитя мое, сударыня, отвѣчалъ онъ, я разстанусь съ нимъ не прежде, какъ съ жизнію." Тутъ, прижавъ къ своему сердцу изумленнаго Идуарда, онъ не могъ удержаться отъ слезъ и рыданій. Лэди Монкарроль, не могшая чувствовать ни малѣйшаго состраданія при видѣ терзаній совѣсти, которыя долженъ былъ въ сію минуту ощущать обольститель Сесиліи, была однакоже огорчена, что вышла за мужъ за такого человѣка, котораго всѣ проклинали. Но она скоро была извлечена изъ сихъ непріятныхъ размышленій крикомъ Идуарда, котораго изумленіе немедленно перемѣнилось въ ужасъ. Вырываясь изъ объятій Лорда Монкарроля, онъ со слезами просилъ, чтобы его отвезли къ маминькѣ его Фанни и къ Г. Сеймуру.

"Какъ, Идуардъ, ты хочешь покинуть своего отца? сказалъ Лордъ Монкарроль съ сильнымъ волненіемъ духа. Посмотри на меня, я твой батюшка... Но вѣрно тебя матушка научила меня ненавидѣть." -- "Маминька сказывала, что не годится никого ненавидѣть, отвѣчалъ дитя; да у меня и нѣтъ батюшки: у меня былъ дѣдушка, но и онъ пошелъ на Небо вмѣстѣ съ маминькою, и Фанни говоритъ, что она теперь моя маминька." Потомъ, усугубивъ крикъ и слезы, онъ снова требовалъ, чтобы его отослали къ Фанни.

Наконецъ ласки Лорда Монкарроля, и обѣщаніе подарить ему прекрасную лошадку, на которой ему можно будетъ прогуливаться вмѣстѣ съ Фанни, которую также скоро приведутъ, мало по малу успокоили его. Тутъ, симъ невиннымъ голосомъ, которой придаетъ столько пріятности рѣчамъ младенца, разсказалъ образъ жизни своея матери и странности своего бѣднаго дѣда. Сіи безъискуственные разсказы объяснивъ Лорду Монкарролю страданія добродѣтельной Сесиліи, увеличили его омерзѣніе къ собственному своему поступку и заставили его испытывать несносныя мученія.

Чрезъ нѣсколько времени коляска остановилась на дворѣ замка, которой онъ пріобрѣлъ вторымъ своимъ бракомъ, и спустя часъ доложили ему о пріѣздѣ Лорда Сеймура и мужа добродѣтельной Фанни.

Лордъ Монкарроль ожидалъ сего посѣщенія. Онъ принялъ ихъ съ отмѣнною учтивостію. Г. Сеймуръ чрезвычайно изумился, когда въ прекрасномъ Клиффордѣ нашелъ токмо тѣнь его самаго. Состраданіе заступило мѣсто негодованія, когда онъ увидѣлъ лице его покрытое морщинами, блѣдныя и дрожащія губы, впадшія щеки, потухшіе глаза и чрезвычайную сухощавость. Онъ холодно изъяснилъ ему причину своего прибытія." Я пріѣхалъ, Милордъ, сказалъ онъ ему, просить у васъ справедливости, противъ обиды, которую вы сдѣлали, похитивъ у друзей Миссъ Фицганри дитя, которое она имъ препоручила, въ случаѣ, естьли внезапная смерть воспрепятствуетъ ей сдѣлать другія распоряженія въ его пользу;-- я прошу васъ сію же минуту отдать мнѣ его."

"Прежде, нежели стану отвѣчать вамъ, смѣю просить васъ, милостивый государь мой, отвѣчалъ важно Лордъ Монкарроль, объяснить мнѣ все случившеся со времени нашего разлученія съ злополучною, которой имени не смѣю произнесть, и которую уже нѣсколько лѣтъ почиталъ я умершею вмѣстѣ съ дитятею."

"Охотно согласенъ, Милордъ, сказалъ Г. Сеймуръ; но предупреждаю, что, естьли у васъ есть еще сердце, то вамъ не льзя будетъ слушать сего безъ терзаній совѣсти."

"Естьли у меня есть еще сердце! вскричалъ Лордъ Монкарроль; но продолжайте, сударь, вы были ей другъ, я долженъ все снести отъ васъ."

Не льзя описать ужасныхъ мученій Лорда Монкарроля во время разсказа Г. Сеймура: -- побѣгъ Сесиліи среди холодной и темной ночи, ея страданія, мужественное упованіе на Всевышняго, ея терпѣніе въ работѣ, превосходившей ея силы и предпринятой единственно для отца, исторгли горестныя восклицанія у пагубнаго виновника ея злополучія. Наконецъ Г. Сеймуръ кончилъ сію печальную повѣсть минутнымъ возвращеніемъ Фицганри къ разсудку и его смертію. Лордъ Монкарроль пришелъ въ изступленіе, рвалъ себѣ волосы и предавался ужаснѣйшему отчаянію, когда свѣдалъ, что Сесилія небреженіе его къ ней и дитяти приписывала порочному равнодушію, что она почитала его безчеловѣчнымъ чудовищемъ, и что холодное презрѣніе заступило его первыхъ ея къ нему чувствованій, она умерла, не вѣдая, сколько я любилъ ее, восклицалъ онъ, она не знала, что въ то самое время, когда почитала меня способнымъ забыть ее, я самъ умиралъ отъ сожалѣнія, что ее лишился, и что со времени сего пагубнаго извѣстія ничто не могло возвратить мнѣ душевнаго спокойствія!" Нещастной Монкарроль ужасно проклиналъ тогда память своего отца и Вильсона, обвиняя ихъ обоихъ въ жестокомъ обманѣ.

Г. Сеймуръ былъ въ глубокомъ размышленіи, видя столь непритворную печаль его. Состраданіе, которое ему снова внушили терзанія Лорда Монкарроля, выгоды, какія Идуардъ могъ пріобрѣсть въ разсужденіи своего воспитанія и имущества, живучи въ глазахъ отца, произвели въ немъ и въ супругѣ Фанни намѣреніе оставишь его у Лорда. Сей послѣдній съ благодарностію принялъ свое дитя изъ ихъ рукъ, и туже самую минуту публично призналъ Идуарда своимъ сыномъ, и оставилъ ему по духовной довольно знатное имущество. Но, исполнивъ сей священной долгъ, которой минутно облегчилъ его горесть, онъ опять впалъ въ изнеможеніе, которое ежедневно приближало его къ гробу.

Отчаянныя размышленія безпрестанно умножали грызенія его совѣсти. Онъ презиралъ свою первую жену, потому что она была дурна и глупа; онъ ненавидѣлъ ее, потому что не имѣлъ отъ нее дѣтей. Вторая его жена была весьма любезная, она не заслуживала ни малаго презрѣнія; хотя же онъ жилъ съ нею болѣе двухъ лѣтъ, но и отъ сего брака не имѣлъ наслѣдника своего имѣнія. Ясно видя въ Идуардѣ наружность, качества его матери, онъ испытывалъ неописанное мученіе, что не можетъ признать его своимъ законнымъ сыномъ, и проклиналъ ту минуту, въ которую честію Сесиліи пожертвовалъ подлой корысти и надменнымъ, столь жестоко обманутымъ видамъ. Но, будучи самоприверженъ до послѣдней минуты, онъ сѣтовалъ столь горько болѣе о своемъ собственномъ нещастіи, нежели о злополучіи, коимъ удручилъ судьбу своей ненастной жертвы, исторгавшей у него столь горькія жалобы..... Онъ умеръ, завидуя Сесиліѣ въ томъ утѣшеніи, что могла презрѣть его и изгнать изъ своей памяти.


-----


Миръ праху Сесиліи Фицганри! Юныя дѣвицы, содѣлавшіяся подобно ей жертвою обольшенія, а особливо пагубной довѣренности къ себѣ самимъ, послѣдуйте примѣру ея, стараясь вновь снискать почтеніе свѣта своимъ терпѣніемъ, покорностію и исполненіемъ всѣхъ добродѣтелей: -- тогда можете ожидать утѣшительной будущности!-- Но вы, коихъ невинность не помрачена еще дыханіемъ порока, потщитесь убѣгать рѣчей обольстителя, не оставляйте для него отца, матери, или родственниковъ, коихъ спокойствіе можете вы навсегда рушить, удаляясь отъ пути добродѣтели. Можно иногда съ мужествомъ взирать на упадокъ своего собственнаго щастія; но терзаніе совѣсти преслѣдуетъ того, кто возмутитъ благополучіе другаго. И какой дерзостной смертной можетъ ручаться, что дѣла его не имѣютъ ни малой важности для другихъ, и что добродѣтели его или пороки не простираются далѣе его!--


Конецъ.