# О Борисе Зайцеве

Михаил Андреевич Осоргин

М. А. Осоргин


## О Борисе Зайцеве


Осоргин М. А. Воспоминания. Повесть о сестре

Воронеж: Изд-во Воронежск. ун-та, 1992.


Без малого лет двадцать тому назад прислали мне из Москвы в Рим какой-то "Сборник рассказов и стихотворений", и в нем я прочел рассказ "Волки" Бориса Зайцева, автора, совершенно мне неизвестного.

Оторванный от России, с которой связывала только литература, я ревниво относился к каждой печатной строке и к каждому новому имени. Рассказ "Волки" поразил меня своим особым языком, и простым и изящным и очень русским. И природа в нем была русская, неподдельная, настоящая, наша. Имя Зайцева я тогда же отметил в своей памяти и стал ждать.

Спустя год-два, думается, в 1908 году1, мы познакомились в Риме, у меня, на шестом этаже, где из окна виден был Ватикан, купол Петра и пустыри Прати-ди-Кастелло, теперь сплошь застроенные высоченными доходными домами. Борис Константинович был тогда уже видным молодым писателем. Италию он смотрел впервые и, конечно, был в нее влюблен. Любовь оказалась такой крепкой и прочной, что он, который в римской аптеке вместо "пургативо" (очистительное) просил дать ему "пургаторио" (чистилище), тремя годами позже уже переводил Дантов "Ад" прекрасными строками, по странной случайности до сих пор не напечатанными2.

С той поры пути наши так часто скрещивались -- в Италии, в Москве, снова за границей, вплоть до сегодняшнего рабства под игом одной консьержки, -- что трудно мне, даже и в юбилейный день, говорить о Борисе Зайцеве как об объекте литературной критики и об общественном достоянии. На потолке комнаты моей стучат сейчас его каблуки, на столике прерванная партия в шахматы, а в ушах басок его сдержанного и заразительного смеха. Но и другому уступить честь печатного приветствия не хочется: хочется самому найти слово.

Учтут и оценят его книги, определят характер его таланта, наметят ему, уже "маститому", место в русской литературе. Одни вознесут, другие укоротят его славное писательское имя, для одних он окажется недостаточно пряным, других заласкает чистотой образов и убежденностью своего последнего, примиренно-религиозного уклона. За один день юбилея -- сколько будет высказано о творческой личности Зайцева мнений, восхищенных, сдержанных, любезных, казенных. Все это -- дело других; над моей головой стучат его каблуки, и мое перо просит строк более интимных.

Я вижу Бориса Зайцева в обстановке, представить которую могут немногие из его читателей, -- а ведь не мешает им знать, как и в каких условиях пишутся и волнующие и умиротворяющие строки "Голубой звезды", "Дальнего края", "Улицы св. Николая"; Я вижу Бориса Зайцева, русского писателя и недавнего маленького помещика, за прилавком нашей промороженной насквозь "Книжной лавки писателей", где он отвратительно упаковывал книги (всегда забывал перекрутить снизу веревочку) и очаровательно беседовал с покупателями и откуда бережно уносил заработанный фунт масла и выданную в паек редкую и приятную книжицу. Дни прошлые и потому счастливые; дни холода и голода; дни тесной деловой дружбы за прилавком ставших приказчиками и хозяйчиками философов, критиков, беллетристов, профессоров.

Пайковая селедка, дымящая печурка, валенки, очередь за молоком для дочурки, стоянье за прилавком, работа на нашем маленьком книжном складе -- и вдруг счастливо украденное время для заседания в италофильском нашем кружке "Студио Италиано", где холод не мешал возрождать любимые образы и делиться тем, что дала нам близость общей любовницы -- Италии. Все в сборе -- Муратов, Грифцов, Дживелегов, покойный ныне Миша Хусид3, а в публике -- толпа итальянских воздыхателей. Дорогим визитером приехал А. Блок прочесть свои итальянские стихи, -- лишь за несколько месяцев до смерти. Так в дни холода и голода мы грелись солнцем воспоминаний о стране солнца.

Я вижу Бориса Зайцева в его дрянных комнатешках в переулке Арбата, "улицы святого Николая", в постели, в смертельной схватке с сыпняком, в то время косившим Москву. Помню наш общий страх, наши напряженные ожидания кризиса и нашу радость, когда жизненность ли нашего друга, или бесконечная любовная самоотверженность его жены, или Бог, которому оба они верят и вверяются, -- победили страшную болезнь. В какое время! В каких неописуемо тяжких условиях жизни!

Я помню и еще дни, стократ более тяжелые дни семьи Зайцевых, о которых не могу и не смею писать здесь. Дни, нашедшие позже в творчестве Зайцева, в отрывках "Улицы св. Николая" и в "Золотом узоре" изумительное по кристальности и по высоте чувства отражение. И по высокой примиренности, свойственной лишь высоким душам.

Я вижу Бориса Зайцева в нашем московском писательском кругу, на посту председателя Всероссийского союза. На его имени легко объединились, -- как ни разнороден был уже и тогда состав Союза. Лишь болезнь и отъезд за границу для лечения заставили нас освободить его от почетного звания. В те дни Союз еще сохранял свою независимость и отстаивал свои автономные права. По отъезде Зайцева мы не выбирали нового председателя вплоть до того времени, когда почти весь президиум подвергся высылке за границу.

Я вижу Бориса Зайцева среди немцев, среди итальянцев, среди французов. Нынешним летом сто поклонов просила меня передать ему и семье его синьора Луиза, толстая хозяйка дома в маленьком приморском местечке средней Италии. Где-нибудь в его писаниях или уже отразилась или готовится отразиться фигура этой честной и добрейшей женщины, которая посылала в Россию, в тягчайшие дни, нансеновские посылки детям своих былых русских жильцов -- эмигрантов царского времени. Борис Зайцев не проходит мимо людей, не запомнив их черт, другому незаметных и непамятных. Перечитывая его книги, я неизменно вижу и косого синьора Ладзаро Гуэрра, падроне флорентийской гостиницы, и шарообразного Анджело, под кличкой Пикколь-Омо, из закрытого ныне римского кабачка "Рома Спарита", и кавийскую прачку Орманду, и многих, кто и мне случайно попадался в долгих итальянских блужданьях, -- нередко шли мы одними тропинками.

Отступив памятью назад, вижу Бориса Константиновича в "Конторе Аванесова". В Москве знают, что это за контора, и дрожат при ее имени4: предварительная камера Особого отдела при ГПУ, тогда еще -- Всероссийской Чека. Туда он попал вместе со многими членами арестованного Комитета помощи голодающим. Вот неподходящая к тюрьме фигура! Человек, всегда чуждавшийся политики и менее всего боевик. Все койки заняты были людьми отборными -- профессорами, писателями, инженерами, врачами, экс-министрами, -- цветом полувоскресшей ненадолго московской общественности. Решили, ради отвлечения от тревожных мыслей, читать лекции -- каждый по своей специальности: по финансам, по экономике, по иностранной политике, по естествознанию, даже по холодильному делу. Борису Зайцеву досталась, конечно, современная литература.

Ему не удалось окончить первой своей лекции, так как явился солдат и вызвал его на выпуск: "Который Зайцев, собирай вещи на волю". Никогда и никто, ни раньше ни после, не поражал солдата-чекиста, как сделал это Борис Зайцев, вежливо и деловито попросивший разрешения подождать с выпуском на волю и дать ему возможность закончить лекцию. И ничьему освобождению не радовались мы так, как освобождению этого совершенно ненужного тюрьме человека, слишком уж не от мира борьбы политической.

Эта прекрасная аполитичность Бориса Зайцева, столь ценная в писателе-художнике, объединит в эти дни в чествовании его людей самых различных лагерей и политических окрасок. Аполитичность не означает отсутствия определенных политических взглядов или равнодушия к судьбе своей страны; менее всего можно сказать это о Борисе Зайцеве. Она означает лишь то, что перо этого писателя не служит временному и не приносит живого образа в жертву публицистике. Пусть несогласны с этим покойный Андрей Соболь и здравствующий Антон Крайний5, -- но у художника не только свои пути и средства, но и свои задания. Можно резко лично расходиться с Зайцевым в оценке политических событий, -- но никогда ни одна строка его творений не оскорбляет наших мнений и оценок, не вступает с нами в спор, лишающий силы и убедительности произведение искусства. И точно так же, неверующий, я всецело могу принять и воспринять религиозный пафос, которым проникнуты последние писания Зайцева, -- настолько он далек от того, чтобы навязывать мне свою веру или ханжески требовать от меня молитвы его Богу. Я не знаю большего достоинства в писателе-художнике и, говоря откровенно, не знаю среди современников другого писателя, о котором твердо мог бы сказать то же.

Уже одна эта писательская чистота, эта неспособность говорить языком профанов, эта свобода от тенденциозности и от злобы дня ставит Бориса Зайцева на большие высоты современной литературы. Лишь эту несравненную по ценности черту я хочу отметить особо здесь, предоставляя другим быть судьями его таланта и счетчиками его достижений.

Мне остается просить юбиляра не поставить мне в вину этих случайных, беглых и, быть может, слишком интимных строк.


ПРИМЕЧАНИЯ


О Борисе Зайцеве

(1926, 9 декабря, No 2087)


1 Борис Константинович Зайцев (1881--1972) утвердительно называет 1908 г. См,: Зайцев Б. Мои современники / Сост. Н. Б. Зайцева-Соллогуб. Вступит. статья Б. Филиппова. Лондон, 1988, С. 129.

2 Перевод на русский язык "Божественной комедии" Данте, осуществленный Б. К. Зайцевым ритмической прозой, был издан в Париже (1961).

3 Хусид, Михаил Михайлович (ум. 1923) -- историк искусства, критик.

4 Аванесов, Варлаам Александрович (1884--1930) -- советский государственный деятель, с 1920 г. один из руководителей Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

5 Антон Крайний -- псевдоним русской писательницы и критика Зинаиды Николаевны Гиппиус (1869--1945).