# Полтора века

Михаил Андреевич Осоргин

М. А. Осоргин. Заметки старого книгоеда


## ПОЛТОРА ВЕКА


Сто пятьдесят лет -- много это или мало? Сто пятьдесят лет -- это как раз срок, прожитый нами в благодетельном сиянии европейской культуры. Вот передо мной книжечки, помеченные 1783, 1784 и близкими годами, первые наши заправские книжки содержания философского, религиозного, нравственного, мистического, напечатанные в первых наших частных, "вольных" типографиях, увлекавшие людей полетом мысли в неведомые светлые области, в храмы познания высоких тайн; книжечки, заботливо хранившиеся в те времена и жадно искомые в наше время книголюбами.

А между тем что такое сто пятьдесят лет? Нынешнего старого человека в детстве гладил по головке такой же старик, которому в его детстве могла свободно дать подшлепник по голому месту Екатерина Вторая,-- вот и вся старина!

Полтора века тому назад молодого человека волновали книжки, какими сейчас не взволнуешь, хоть изложи их языком современности. Ждали не повести и не собрания забавных стихотворений; ждали выхода такой книги, чтобы в душу, жаждущую познания тайны, низверглась с манящих высот философическая мудрость и чтобы в малопонятном и странном, как в сладостной паутине, запуталась мысль и пронизалась священными догадками. И се звучит речь:

"Скоро -- скоро -- скоро биется полунощный пульс возвращающейся Натуры! Се приближается обремененная значением секунда, последняя от двенадцати великих часов долгого дня годового. Се вступает солнце, сей огня исполненный перст Всесильной руки, в ту точку, с которой оно, яко златый указатель на беспредельных часах тверди, покатится в новое кругообращение времени".

Вот какие слова,-- чтобы только сказать, что наступает новый год. И сразу человек чувствует, что не зря уходят дни и что на счету минуты бытия нашего в круговороте времен. А что такое "время"?

"Время! сколь страшный образ того, что мы были, есмь и будем. Движимо всегда волнующеюся душою мира, свергается оно ежегодно вниз и паки вспять, подобно приливу и отливу. А мы, мы носимся купно с ним, яко малые капли морские; наконец, извергает оно нас на мрачный брег смерти -- куда ж?"

Может ли быть вопрос страшнее и сложнее? Склонился над книжкой взволнованный человек и пьет слова, впервые ему поднесенные, и ищет в них ответа на вопрос, впервые перед ним вставший:

"Ужасная мысль! куда? туда, где во множестве уже сочтенных и еще будущих столетий ни единого не находится числа, где должайшая эпоха есть только быстрый бег блистающих молний.-- Либо поля Елисейские, либо все поглощающий ад, либо среднее состояние между допросом и приговором Судии.-- Смейся, вольнодумец, и скрежещи, и шатайся, и сопрядай себе из ядовитых Волтеровых ниток утешение; но незадолго пред смертью воскуряется совесть твоя".

Может быть, и не напугаешь человека "тем светом", но уж об этом-то свете ему подумать непременно придется! А ведь до сей поры жил, думая, что бытие наше не имеет цели: жил себе изо дня в день, не замечая, как юность сменяется мужеством, а там -- придет незамеченной и старость. А теперь невольно задумается над словами:

"Что суть летописи жизни человеческой? Детство есть бездейственный, во сне провожденный рассвет; юношество подобно смеющейся утренней заре и смеющеся, яко чада весны; мужеские лета -- знойный полдень в жару кипящих страстей; потом вечер, исполненный заботы, и, наконец, страшная, все сияние мирских радостей закрывающая нощь".

Так полтора века тому назад говорил неведомый нам вдохновенный оратор, и речь его напечатана в редчайшей в наши дни книге "Магазин свободно-каменьщический", в томе первом, а больше и не выходило, хотя задумано было семь томов по три части в каждом1. Раздавалась книга только братьям, а остатки были сожжены, как ныне сжигаются книги на площади в Берлине2. А было это в просвещенное правление Екатерины. В списке же книг, отобранных у истинного просветителя того времени Николая Ивановича Новикова, эта значится под номером первым, как наиболее вредная и опасная, хоть и изданная "с указного дозволения, в типографии И. Лопухина в 1784 году".

Кто же мог выражаться столь высоким и поэтическим слогом? Чья речь заставляла замирать сердца слушателей и многократно перечитывалась в книге? Не могут определить это ни книголюбы, ни историки екатерининского масонства. Похоже на то, что сказана речь либо в ложе "Девкальона", либо в "Светоносном Триугольнике", и скорее всего не оратором, а мастером стула,-- значит, С. И. Гамалеей или А. М. Кутузовым. Но Кутузов был человеком ученым, хорошим управителем, деловым и влиятельным, от поэтической выспренности, казалось бы, далеким; а Семен Иванович Гамалея, "божий человек", больше действовал личным очарованием, чем даром слова и письма. Так мы и не знаем, кто автор одного из замечательнейших по тому времени, по высоте и образности стиля, произведений3.

И обидно, что крайняя редкость названной книги делает это произведение мало кому доступным. Тем слаще старому книгоеду ласкать рукой ее зеленый переплет, любоваться виньетом с купидонами, нежно воркующими о своих делишках, склонившись над круглым жертвенником с шестиконечной звездой, и, наудачу книгу раскрывши, прочитать стихотворное размышление:

Покрыты мраком, развлечении,

О чувства! миром ослепленны,

Сверитесь купно вкруг меня,

Мне нужно ныне знать себя.

"Знать себя" -- дело непростое. А главное, по тому времени редко кому и в голову приходило заниматься таким как будто малополезным делом. Но вот появились люди почтенных фамилий, видного общественного положения, солидного образования и стали проповедовать самопознание и самосовершенство, и уж не как прежде, бичуя пороки в сатирических журналах, а языком торжественным и негодующим, грозя духовной гибелью и указуя пути спасения. Среди разных о том речей и поучений есть в вышеназванном "Магазине..." прелюбопытные строки о Любовласте, о Решеуме и о Красе.

Любовласт -- родившийся от знатных родителей, воспитанный в пышности и великолепии, приобыкший быть от всех поклоняемым. "Се в великолепнейшем убранстве, вздымая главу свою, шествует он гордыми шагами и мнит, что как скоро появится в собрании нашем -- все падут перед ним и признают его своим предводителем". И вдруг этому Любовласту толкуют о совершенном равенстве! "Бедный и сожаления достойный Любовласт, подобно пораженному громовым ударом, выходит из святилища нашего с твердым намерением не вступать более в оное".

Решеум, по нынешним временам, был бы по меньшей мере лисансье-эс-летр, человек высокого профанского образования и в себе чрезмерно уверенный. "Решеум составляет душу всех обществ, в которых он находится. Начнет ли он говорить, все слушают его со вниманием, удивляются остроумию его, и всякое слово, из уст его испущенное, сопровождается рукоплесканием. Одним словом, Решеум есть единый неложный ценовщик всех достоинств и недостатков". И вот является такой человек, привыкший блистать и всех поучать, воображая, что только раскроет он свой рот -- и все падут перед ним ниц. Но не таковы новые люди, поставившие себе целью постигнуть тайну Натуры путем самопознания и просвещения,-- и самовлюбленный Решеум получает приказ "пребывать в безмолвии" и отречься от своих пустых и мнимых знаний. О, несчастный Решеум, слепой и нечувствительный, не желающий "приподнять толстое покрывало, висящее на глазах твоих"!

А вот Крас, воспитанный в роскоши и обилии, "в сладострастии и невоздержании утопающий и не терпящий никакого принуждения". Является такой Крас ко дверям людей, спасающихся в братстве вольных каменщиков, и слышит речи, ему чуждые и недоступные: "Несчастный и слез достойный юноша! Ведай, что веселие твое и радость суть единая мечта! Розами и миртами устланные постели, на которых ты возлежишь, окружен твоими Мессалинами; сладостные гласы мусикийские, усугубляющие в тебе пламя порочных страстей твоих; одним словом, все предметы, окружающие тебя и ложным своим блеском и слух и зрение твое чарующие, суть ничто иное, как огнь, пожирающий мало-помалу существо твое". Вместо мягких пуховиков предстоит ему свирепый огнь, пожирающий совесть, вместо Мессалин4 -- злые и страшные фурии, вместо мусикийских гласов -- скрежет зубов ему подобных.

Ясное дело, обычно все трое, и Любовласт, и Решеум, и Крас, немедленно заворачивали оглобли и удалялись из общества столь строгих и требовательных людей. А уж если оставались и слушались, то превращались в людей самого первого сорта.

Так веровали свободные каменщики екатерининских дней, и вера их была цельна и прекрасна. А всего прекраснее были их дела: издательства, школы, больницы, аптеки, чуткая взаимопомощь. Ими заложена основа российской культуры, гранит которой устоял прочно в неоднократных гонениях...

Среди многих старых книжек полуторавековой ценности -- как "Карманная книжка"5, "Братские увещания", "Хризомандер", "Апология", "Крата Репоа"6, всех этих детищ тайной масонской типографии, иногда выходивших и явно,-- на первом месте стоит "Магазин свободно-каменьщический", полный важных мыслей и мудрых увещаний и полный поэзии, которую мы разучились понимать и ценить по-настоящему.

Дни наивной веры, тотчас же перелагавшейся в дела! Дни детских мудрствований, являвших истинную мудрость! Дни подлинной и многосторонней общественности, во главе с немногими, но прекрасными людьми! Никакая история нам об этих днях не расскажет так, как повествуют старые книжицы в коже и прочных цветных картонах, печатанные шрифтом крупным и явственным, с буквой "т", похожей на букву "ш", с высокими мягким и твердым знаками, еще не исчезнувшим в курсиве старинным "в", похожим на ребяческой рукой начертанный домик, с простотой и изяществом типографских украшений, с забавными виньетами из травки, купидонов и осколков колонны.

Лаская глаз любителя, стоят они рядком на книжной полке, днем дремлют, а как сойдет ночь, шепчутся о том, как было полтора века назад -- и как стало теперь! Редкая из них не переменила пятерых, а то и больше владельцев, начертавших на белом листе и на титульном свои фамилии или налепивших фигурный книжный знак. Иной же книжный хозяин расписался и подробнее. Так и мой книгоедов знак, рисованный и резанный на дереве гравером Павловым7, соседствует мирно с надписью гусиным пером и рыжими чернилами на книжке "О девстве" Иоанна Златоустого8, книжке также редчайшей и занимательной: "Сия книга глаголемая о девстве пинегской округи карпогорской волости крестьянина якова Верещагина своя собственная куплена в архангельском сыном моим вас и льем Верещагиным мца генваря 8 дня 1811 года подписал я яков Верещагин". Иным же почерком пониже прибавлено: "Своеручно", "проба пера", "Сия книга".

И читал крестьянин Яков Верещагин строгие слова Златоуста:

"Девства похвалу Иудеи презирают: и недивно, яко они и самому от девы рожденному Иисусу Христу поругалися: чудятся же оному Еллини, и изумляются; ибо еретических дев я никогда девами именовати не могу. Во-первых, яко они не суть чисты, не единому же мужу обречены суть"...

Зачем-нибудь да купил эту книгу в Архангельске Верещагин -- сын Василий. На титульном листе изображена роза о двух бутонах, большом и малом, и печатана книга иждивением Н. Новикова и Компании в 1783 году в университетской типографии.

Если бы не жаль было чернилами портить пожелтевший лист, прибавил бы и я надпись: "Сия книга о девстве старого книгоеда своя собственная куплена мною на распродаже в зале друо9, на каковую кроме меня иного покупателя не нашлось во французском городе Париже 1933 года подписал своеручно -- старый книгоед".


[21 ноября 1933 г.]


## ПРИМЕЧАНИЯ


ПН, 1933, No 4626, 21 нояб.

1 Вышло только две части первого тома.

2 Имеется в виду разгул вандализма, связанный с приходом в Германии к власти Гитлера.

3 Кроме речей С. И. Гамалеи и А. М. Кутузова в "Магазине свободно-каменщическом" опубликованы также речи Ф. П. Ключарева и Н. И. Новикова.

4 Мессалина (книжн.) -- развратная женщина, по имени жены древнеримского императора Клавдия.

5 "Карманная книжка для в[ольных] к[аменщиков] и для тех, которые и не принадлежат к числу оных..." (М., 1783).

6 Кёппен К. Ф. Crata Repoa, или Каким образом в древние времена происходило в таинственном обществе посвящение египетских жрецов (М., 1779).

7 Книжный знак (экслибрис) М. А. Осоргина с изображением античных развалин был создан гравером И. Н. Павловым в начале 1920-х гг.

8 Златоуст Иоанн (ок. 350--407) -- богослов и церковный деятель.

9 В парижском зале Друо происходили аукционы.