# Эхо седой старины

Антон Мартынович Оссендовский

## Антон Оссендовский. Эхо седой старины


Он только что прибыл в Китай, страну спокойных людей и старых легенд.

Бродил по улицам и рынкам Пекина и с любопытством рассматривал толпу полуголых или пестро одетых людей с длинными косами и мудрыми глазами.

Он подолгу беседовал с маленькими, смелыми детьми, и они говорили ему страшные, чудные сказки о семикрылом драконе Люн и о злой Ши-су, змее, владычице моря...

Однажды внимание его привлекла группа оборванных, полуголодных кули, жадно слушавших слепого певца. Тонкие, загорелые пальцы слепца бегали по струнам самодельной цитры.

Пели струны, гудя, как ветер в ветвях тамариска и грабов, и рассказывал певец седые былины.

-- Великий сын неба, богдыхан, повелитель Пэ-синя, могущественный Цинь-ши-хуан-ди справлял день семидесятой зимы.

-- Семьдесят раз видел седовласый, подобный вершине Мо-то-линь, повелитель, как желтели лужайки сада под сильными ударами зимнего тайфуна и дождя, слёз высоконависших облаков...

-- Согнулся Цинь-ши-хуан-ди, и глаза его тускло смотрели на низко склонившихся перед ним вельмож и князей, а уши слабо различали приветственное "тау-хо" народа, собравшегося в сады Го-кон-га.

-- Но вот поднялся и с поклонами встал перед богдыханом грозный князь Циня, У-гун, и молитвенно произнес:

-- "Мудрый, великий владыка! Склони ко мне свой милостивый слух и внемли верному рабу твоему. Моя земля, которую омывают пенная Хунг-хэ и глубокая Та-э, шлет тебе дар.

-- Это -- красивейшая девушка страны. Имя ее, как призывный звон священной струны жрецов Дао. Имя это Тао-инь-мо.

-- Она как облако, уносящееся с северных склонов Чан-бо-шана, а румянец ее ланит -- поцелуй утренней зари.

-- Она стройна, как пальма с Янь-тце, и горда, как пантера лесов Сям-Тур.

-- Ее отец, Чжао-ли-жан-фэй, отдает ее тебе, владыка, как жену, любовницу и рабу...

-- Именем предков великих и малых родов весь горный Цинь предвещает тебе, седовласый властелин счастливого твоею мудростью Пэ-синя, великий огонь любви, утехи страсти, долгую жизнь и неугасающую радость в жарких объятиях Тао-инь-мо".

-- Вошла девушка... и блеснули потухающие глаза владыки.

-- Два года прошло с той поры... два быстролетных пэ-тьен [год]умчались после того, как князь Циня, У-гун, принес владыке на-цай [Подарки при обряде сватовства].

-- И занемог Цинь-ши-хуан-ди, а ученые жрецы и маги предсказали ему, что близится великий конец, когда повелитель Пэ-синя сольется навсегда с сонмом "ста духов".

-- Дряхлый повелитель приказал выковать огромную сводчатую пещеру в скале горы Ли, где повелел поставить гроб со своим державным телом, на третий день после вечерней молитвы Тси-то-янь, поручающей его заботам великих и малых духов неба...

-- Днем и ночью... три длинных месяца... семьсот тысяч рабочих рыли землю и ковали крепкую скалу, превращая ее в храм с причудливыми колоннами и стенными украшениями, обтесывая огромные обломки скал и придавая им форму добрых и злых богов и богоподобных предков державного повелителя Пэ-синя.

-- Было все готово, и лишь триста человек искусных мастеров из Шао-бо-эиня украшали стены склепа, когда умер богдыхан...

-- Настал третий день, -- день погребения... день новых смертей...

-- Двадцать два белоснежных мула, обвешанных серебряными, сладкозвучными колокольчиками, с белыми перьями на головах, везли красную боевую колесницу господина с тяжелым гробом из тысячелетней сикоморы, крепкой как камень и скованной золотыми скобами.

-- За колесницей шли тридцать жен богдыхана...

-- Тридцать бесплодных жен, неутешных вдов, и среди них юная Тао-инь-мо.

-- Она видела голубое, веселое небо и яркие цветы лесов и лугов Синя и толпы лежащего ниц народа...

-- Она слышала беззаботное пение птиц; и плеск недалекой реки, и причитания плакальщиков, и визг длинных флейт, и дрожащие стоны медных гонгов...

-- Далеко... далеко... звучали призывные рога смерти...

-- Дошли мулы до пещеры в горе Ли... Жрецы и старые бонзы Дао и хранители капищ Лао-Цзы внесли гроб владыки, ввели тридцать вдов и бичами загнали оканчивавших работу мастеров из Шао-бо-эиня...

-- Ушли бонзы и жрецы, отдав гробу и живым семь последних земных поклонов и произнеся семь молитв "тао-ши-янь".

-- Гору Ли ласкали последние красные лучи вечерней зари и заглядывали в глубь пещеры...

-- Триста тридцать грудей издали последний крик...

-- Вход пещеры заложили гладкими камнями, залили цементом и на свежей стене начертали кроваво-красные знаки имени и подвигов великого Цинь-ши-хуан-ди.

-- Стон и слезы стояли в сумраке пещеры... Слабо мерцали тридцать висячих бронзовых ламп, в которых шелковые светильни напитывались человеческим жиром, тускло, зловеще горя...

-- Десять первородных сыновей лучших родов Пэ-синя погибли от священных ножей жрецов, а жир их служил источником последнего света для гроба владыки...

-- Но начали меркнуть лампы. Кроваво блеснув, посинел огонь... и погас...

-- С ним вместе угасали и люди...

-- Одни извивались в страшных муках, иные душили себя, третьи молча, как рыбы, тяжело дышали, хватая сухими устами мертвый воздух, и уходили в царство "ста духов" за тенью властелина.

-- Поднялась Тао-инь-мо со ступеней саркофага и тихо пошла вглубь пещеры, вытянув тонкие руки вперед и глядя в темноту...

Так из влажного мрака тянутся к солнцу белые цветы орхидей...

-- Долго шла Тао-инь-мо... и увидела яркий свет дня и вдохнула живительный воздух...

-- Она прошла сквозь камень горы, как проникает скалу голубая стрела молнии...

-- Когда очнулась она, то увидела у ног своих темную пучину Пэй-хэ, а сверху мрачный свод скалы...

-- И ринулась она в глубокие воды реки, которая подхватила ее, и понесла, и закрутила, и засосала...

-- Смерть заглянула в глаза Тао-инь-мо, но она протянула белые, гибкие руки к яркому солнцу, к голубому небу, и звонким голосом, как пение речного зимородка, крикнула ввысь:

-- "Привет тебе, великий день! Привет и моление тебе, о солнце! Не зная жизни, не зная счастья любви, я понимала только радость света... только песню лучей..."

-- И скрылась Тао-инь-мо в желтых волнах Пэй-хэ...

Заиграл слепец на рокочущих струнах и умолк, поникнув седою головой...

Молодой поэт нашел гору Ли, а под толстым слоем травы и мхов, за сетью кустарника, повилики и винограда отыскал кровавые знаки богдыхана Цинь-ши-хуан-ди...

В часы прогулок в окрестностях забытой могилы, он вынимал камень за камнем, разрушал цемент, твердый, как алмаз, и проник в пещеру.

Среди груды костей, набросанных в беспорядке и наваленных друг на друга, стоял высокий гроб богдыхана...

Но не его искал чужеземный поэт...

Он обошел кругом всю пещеру и в далеком углу нашел маленький скелет, беспомощно протянувший руки к восточной стене и застывший в стремлении вперед...

Клочки черных волос... обрывки истлевших одежд... золотой шнур... тяжелые браслеты... да тонкие, белые кости... вот все, что осталось от красавицы, дара У-гуна, князя горного Циня...

Грустно глядел чужеземец, задумался и начертал на гладкой стене:

-- Тао-инь-мо! прими привет чужестранца! Ты была как пальма Янь-тце и как пантера Сям-Тура...

-- Ты сестра белоснежных облаков Чан-бо-Шана, и тебя целовала заря радостного утра и тихого вечера...

-- Ты знала только солнце, и лишь его лучи ласкали тебя, девственницу, жену и вдову...

-- Твой рок был печален и суров...

-- Ты не спаслась от смерти в могиле Цинь-ши-хуан-ди, как поют слепцы, и умерла во мраке рабою господина, получившего тебя в дар от страны горного Циня, омываемого быстрыми и пенными реками, бегущими со скал Мо-то-Линь и зеленой горы Льо...

-- Живи же, красавица Пэ-синя, подруга яркого солнца, живи же в старой былине и в песнях седой старины!..

Закрыл поэт вход в пещеру Ли, забросал его камнями, мхом и яркими цветами и удалился, вздохнув о Тао-инь-мо, живущей доселе в Китае в песнях бродячих гусляров-слепцов...


---------------------------------------------------------------


Впервые: Новый журнал для всех. 1909. No 11, сентябрь.