# Сказание о том, как квартальный надзиратель пускался в пляс, или от великого до смешного только один шаг

Александр Николаевич Островский

## А. Н. Островский


## Сказание о том, как квартальный надзиратель пускался в пляс, или от великого до смешного только один шаг


Том XIII

Художественные произведения. Критика. Дневники. Словарь. 1843-1886

ГИХЛ, М., 1952

В одном из грязных переулков, которых так много между Мясницкой и Сретенкой, есть домик очень непривлекательной наружности; три маленькие окошечка смиренно смотрят на улицу, а дощатая кровля во многих местах поросла мохом. Рядом с домом будка с белыми колоннами. Этот домик, со множеством прочих близ стоящих, принадлежит одной почтенной персоне, которая была чуть ли не у крепостных дел где-то секретарем, но по причине слабости здоровья и трясения рук вышла в отставку; вот, чтобы иметь всегда хлеб насущный, и скупила весь квартал, а пустопорожние места застроила новыми лачужками и отдает внаймы по уголкам. Так вот в описанном-то домике живут два рода жильцов: во-первых, квартальный надзиратель Ерофеев с женой и, во-вторых, Зверобоев, чиновник.

Первую, лучшую половину (два окошка на улицу) занимал квартальный. Его нечего описывать, он не имел ничего особенного, был обыкновенный квартальный надзиратель, форменный, поседевший и растолстевший на службе царю и отечеству. Жена его -- это дело другого роду, нельзя не описать, не из дюжинных; она довольно хороша собой, лет с небольшим двадцать, личико беленькое, румяненькое, волосы черные, бровки колесом, говорят, будто она их подкрашивает, ну да это грех невелик, -- и по-французскому знает. Она слывет в околодке дамой образованной. С ней, брат, не сговоришь, одним словом ограничит, говорит Иван Иванович Зверобоев, сосед их. И на фортепьяно забавляется, поет "Безумную" и "Ты не поверишь" без нот и половину романса "Талисман" по нотам; когда ее просят спеть другую половину, она говорит, что еще разыгрывает (вот уж года четыре). Она недавно вышла замуж больше из интересу, а говорит, что из любви, но вы не верьте ей. Она немного кокетничает, как говорит Иван Иванович Зверобоев, мигая одним глазом, и особенно не может равнодушно смотреть, когда по переулку едет офицер с черным или белым пером. Зовут ее Анисьей Павловной.

Другую, худшую половину (одно окошко на улицу и притом верхнее стекло открывается в виде форточки) занимает Иван Иванович Зверобоев. Он ходит в серых брюках, в белом пикетовом жилете летом, а зимой в форменном и во фраке с светлыми пуговицами. Шляпа у него прежде была горохового цвету, а теперь, говорят, купил черную, -- все это может быть. Служит он хорошо, забыл только в каком месте, кажется в сиротском суде, имеет знак беспорочной службы и уж чуть-чуть не титулярный. От роду ему лет сорок, росту небольшого, немножко рябоват. Лицо цвету светло-коричневого с красными крапинками, волосы заметно редеют, особенно на висках и на маковке; впрочем, он хочет казаться молодым человеком. Он имеет претензию на ум и с особенною важностью и смелостью повторяет суждения, вычитанные из журналов, об наших писателях. Особенно он пленяется Пушкиным, -- он купил у Сухаревой башни один том сочинений Пушкина, который и лежит у него всегда на столе. Говорят, будто он и сам писал стихи, и поэтому приходил к нему А. П. Сл[нрзбр.] просить оных для помещения в [нрзбр.], но он из скромности не дал, и поэтому публика не знает ничего об этих грехах его. Говорят также, что он жил на Зацепе, на квартире у одной купчихи третьей гильдии, и, чего злые люди не навыдумают, будто бы так, не платя за квартиру. Когда заговорят с ним об этом, то он всегда сморщит лицо свое и с важностью говорит, что точно жил на Зацепе, но, по разным сплетням, а более потому, что там нет хорошего общества, переехал сюда. Итак, это дело темное, может быть последствия откроют. Теперь приступим к повести.

Была осень. Таинственный полусвет вечера воцарялся над Москвой. Солнце гасло, утопая в розовом море зари. Грустно смотреть, как догорает день осенью. Только одно солнце и живит умирающую природу, и оно гаснет, как гаснет последний румянец на щеках умирающего. Иван Иванович сидел в своей комнате у окошка и наслаждался картиной вечера. Последние лучи солнца отражались на его стеклах, против него в почтительном отдалении сидел пожилой человек в драповом сюртуке, остриженный в скобку. Это был один купец соседний, которого мучила жажда просвещения, и он ходил к Ивану Ивановичу за книжками.

-- Ну что, батюшка, читали книжку-то? -- сказал Иван Иванович.

-- Читал, да только не всю.

-- А почему же не всю? -- спросил Иван Иванович с удивлением.

-- Да так-с, занятного-то ничего нету-с.

-- Ах, что вы говорите, Пушкин был величайший поэт, он, так сказать, облагородил русский стих, он первый, так сказать, приучил нас читать легкую поэзию.

-- Оно, может быть, что другое и хорошо. А тут такое, что порядочному человеку совестно читать-с.

-- Да вы что читали-то?

-- А вот как какой-то граф к помещице в спальню пришел. Ей-богу, не благопристойно-с.

-- Это, батюшка, значит, что вы отстали от веку, который беспрестанно подвигается и быстрыми шагами идет вперед.

-- Вы это про кого говорить изволите, я что-то не понял-с. А вот послушайте лучше мое глупое слово.

-- Что такое вы хотите сказать?

-- Да вот в "Библиотеке для чтения", я брал ее у приятеля недавно, там под статьею гиморой сказано -- статья не Для дам, ну, так и тут бы оговорку сделать -- статья, дескать, не для дам, там пускай себе читают, да сочинитель-то по крайности прав, не так ли-с?

-- И, да разве вы не видите, что это каламбур. Бар Бар {Вероятно, следует подразумевать фамилию редактора журнала "Библиотека для чтения" О. И. Сенковского, писавшего под псевдонимом "Барон Брамбеус".} уж такой писатель, что вечно каламбуры пишет.

Тут почтеннейший гость раскланялся и ушел домой. Иван Иванович принялся в десятый раз с громкими восклицаниями читать Нулина. Потом поужинал и лег спать, как и все порядочные чиновники, в десятом часу.

Вы думаете, что и конец; нет, это еще только начало. Иван Иванович долго лежал, устремивши взоры в потолок, и думал о чем-то, потом погасил свечку и завернулся в одеяло. Но сколько он ни старался, уснуть никак не мог. Воображение его, настроенное чтением Нулина, и соседство хорошенькой жены квартального рисовало ему разные курьезные вещи, и вместе с тем что-то тяжелое давило ему сердце. Вот он встал с постели, высек огню, закурил трубку и сел под окошко.

На улице было грязно и темно, хоть глаз выколи; по расчетам полиции, должен был светить месяц, потому и не зажигали фонарей, а почему месяца не оказалось, неизвестно. Только один фонарь подле будки изливал тусклое сияние, и лучи его падали прямо на окошко. Ивану Ивановичу было душно, он опять походил по комнате, подошел к окну и открыл форточку, но это не помогало, какое-то неизвестное томленье тревожило его душу. Вот он встал на колени на окошко и положил голову в форточку, свежий ветер дул ему прямо в лицо, крупные капли дождя падали с крыши прямо ему на нос -- это его немного освежило. Он взглянул на будку -- хохол будочник сидел на скамейке и что-то мурлыкал. Меланхолия отражалась на его лице и во всех движениях. Вот подошел к нему другой будочник.

1. Що, Трохиме, а який час?

2. Та вже часов дисять е.

1. Еге, а где ты був?

2. Та с фартальным ходили.

1. А где ж вин дивався?

2. Та где, -- у Браилови.

1. Еге -- а що там?

2. Та що, яки-то немци гуляют.

1. Еге.

2. И музыка грае и якого-то вальца танцуют.

1. Еге, а горилку пьют? -- сказал, делая горлом, как будто что глотает.

2. Та як пьют, без усякой лепорции.

1. Ну, а вин що?

2. Пив, пив и горилку, и пиво, и усе, та як у пляс пустится, так у во всей официи бида.

1. Еге.

2. Я ну швыдче от биди втикати.

В голове Ивана Ивановича родилась ужасная мысль. Квартального нет дома, Анисья Павловна одна, подумал Иван Иванович, и граф Нулин пришел ему на память. Тут он с глубоким вздохом слез с окна, надел халат и начал ходить по комнате, собираясь с духом; душа его вертелась между страхом и надеждою. Вот он подошел к двери, взялся за скобку, подумал немного и опять назад. Тут он начал гадать, зажмурил глаза, хоть в комнате было так темно, как в царстве Плутона, повертел пальцем кругом пальца и начал медленно сводить; первый раз сошлись, второй -- нет и третий сошлись, в четвертый -- нет. Потом раза три он подходил к двери, наконец решился. Дверь скрипнула. Анисья Павловна лежала на постели и читала что-то, вдруг она опустила книгу и устремила свои огненные взоры на Ивана Ивановича: он сконфузился решительно.

-- Я так-с, я, ей-богу, ничего-с, не нарочно погасил свечку-с, -- пробормотал Иван Иванович и, остановившись у дверей, целомудренно запах[нул?] рук[ами] халат свой кругом шеи.

-- Взойдите, Иван Иванович, -- сказала Анисья Павловна, наивно улыбаясь.

Иван Иванович нерешительными шагами подошел к кровати.

-- Как это вам не стыдно, Иван Иванович, ходить к даме в спальню, -- сказала Анисья Павловна шутливым тоном.

Иван Иванович хотел что-то сказать, но запутался в словах.

-- Сядьте, Иван Иванович, что вы стоите.

Иван Иванович сел на стул подле кровати. Молчание.

-- Ах, вы не поверите, как мне бывает скучно, Иван Иванович, -- сказала Анисья Павловна, повысивши голос на два тона и прищурив глазки. По коже Ивана Ивановича пробежал мороз с головы до пяток и обратно.

-- Муж редко бывает дома, все одна да одна, да вот до которой поры нейдет, ужасная скука.

-- Да они, я думаю, и не придут-с, они, кажется, немножко тово-с, загуляли-с, -- сказал Иван Иванович с пленительной улыбкой, потом покраснел и замолчал.

-- Ах, Иван Иванович, что это вы так конфузитесь? -- сказала Анисья Павловна тоном откровенности. -- Вот я знаю одного студента, такой молодой, с черными усиками, тот гораздо развязнее.

-- Вы читали "Графа Нулина"? -- сказал Иван Иванович ободрясь.

-- Так что же, вы боитесь такой же развязки; может быть, я буду не так строга.

Но оставим их и посмотрим, что делается на улице.

Женщина немолодых лет, покрытая красным платком по голове и в коричневом драдедамовом салопе, подошла к будке.

-- Служивой!

-- Що тоби?

-- Не знаешь ли, голубчик, где тут живет чиновник Зверобоев? Ах, батюшки мои, замучилась, с самых вечерен ищу, с Зацепы шла.

Будочник. Та бог его знае, как его знать, чего не знаешь.

-- Да скажи, пожалуйста, батюшка, уж так и быть, пятачка не пожалею, только бы найти бездельника.

[Будочник]. Та а бог его знае.

-- Чай, ведь видишь поутру, в присутствие-то ходят, такой маленький, плешивенький.

Будочник. Та как его знать, чего не знаешь.

-- В серых штанах ходит.

Будочник. Да много их тут в серых штанах ходит. Как его знать, чего не знаешь.

-- Ив белой пуховой шляпе. Одна в Москве. Будочник. Такого видал.

-- Скажи же, голубчик, сделай милость, развяжи меня, с вечерен ищу, с Зацепы шла.

Будочник, почесывая затылок. -- Шляпа-то важная.

-- Да говори же скорей, измаялась, вся душа изныла. -- Толкает его под бок.

Будочник. Та що ты дерешься; не в указные часы по вулицам шатается, та еще и дерется, та еще, може, так, потаскуша якая.

-- Нет не потаскуша, а купчиха московская, мой муж-то две медали имел.

[Будочник]. Видали-ста мы вашего брата. Вот его фа-тера, -- сказал он с пренебрежением, показывая на дом, -- ступай соби.

Вдруг сильные удары посыпались в окошко.

-- Не муж ли это, посмотрите, Иван Иванович, -- сказала Анисья Павловна. Иван Иванович приподнял занавеску, взглянул в окно и начал уничтожаться, даже заметно было, как он уменьшается, -- в продолжение одной минуты он уменьшился в полтора раза.

-- Что там? -- сказала Анисья Павловна.

-- Так, ничего, пьяный какой-то ломится.

Вот стук начал утихать. Иван Иванович несколько успокоился. Вдруг дверь растворяется настежь, и московская купчиха является в передней. Иван Иванович прыгнул туда же, захлопнул за собою дверь и заслонил своей персоной.

-- Так-то ты, бездельник, делаешь, так-то ты за мою хлеб-соль да за доброе сердце благодаришь, и глаз не кажешь, и не видать тебя, с вечерен ищу, с Зацепы шла, -- и она прослезилась. Иван Иванович хотел говорить, но язык прильнул к гортани.

-- Так ты меня совсем покинуть хочешь, нет, не позволю, не дам себя в обиду, чтобы ты надо мною, над беззащитной вдовой, насмеялся, до енарала пойду.

-- Ах, какой вы непостоянный кавалер, Иван Иванович, -- послышался голос Анисьи Павловны из другой комнаты.

-- Это еще [кто?] там у тебя, пусти меня, варвар, уж И обзавестись успел, пусти, я там крамболя наделаю.

Иван Иванович защитил собою дверь. Анисья Павловна находилась в осажденном положении. А дама в красном платке уже начала приступ, как вдруг является квартальный надзиратель, поддерживаемый будочниками. Тут началась ужасная сцена. Одна бросилась на квартального с упреками за распутство, другая на Ивана Ивановича с упреками за неверность. Мое перо не в состоянии достойно описать этого. Впрочем, я после справлялся, и мне сказали, что скоро все утихло и кончилось мировой.

1843 г. Декабря 15.


## КОММЕНТАРИИ


Печатается по рукописи, хранящейся в Институте русской литературы Академии наук СССР.

Впервые "Сказание" опубликовано в сборнике "Островский. Новые материалы. Письма. Труды и дни. Статьи". М.--Л. 1924, с воспроизведением зачеркнутых автором слов и фраз. В настоящем издании печатается последняя авторская редакция; слова, не дописанные Островским и ясные по смыслу, воспроизводятся полностью, а когда прочтение вызывает сомнения, дописанная часть слова заключена в квадратные скобки.

"Сказание о том, как квартальный надзиратель пускался в пляс, или от великого до смешного только один шаг" -- самый ранний из известных нам опытов Островского в области художественной прозы. Написанный в манере реалистической школы, рассказ является ярким свидетельством влияния Гоголя.

В конце рассказа стоит дата: "1843 г. Декабря 15". До нас он дошел в первоначальной рукописи. Писатель оставил работу над рассказом, позднее он воспользовался его темой и отдельными эпизодами (например, разговором купчихи с будочником) для очерка "Иван Ерофеич", опубликованного в 1847 году под названием "Записки замоскворецкого жителя".