# Не засудили

Ицхок Лейбуш Перец

У преддверия потустороннего мира.

Революция и гусиные пупки.

Костромские богатыри и лейбл-служка.

Не засудили.

Перевод Л. Юдкевич .

## Ицхок-Лейбуш Перец


## Не засудили


Перевод с еврейского Л. Юдкевич


## У преддверия потустороннего мира


Закончится эта история, мои дорогие читатели, в высоком присутствии, в чрезвычайном присутствии, где жизнь и смерть, как на чашках весов,--в окружном суде; за красно крытым столом с золотыми кистями да бахромой по бокам.

Зато зачалось все это в убогом и низменном -- в богадельне.

Всего лишь одна комната, разгороженная надвое легкой перегородкой, -- для стариков отдельно, для старух отдельно. (В нашем благочестивом городке даже погребают отдельно!) В каждой половине -- окно на улицу и дверь во двор.

И вот сидят они (только Лейбл-шадхн, у которого нога парализована, лежит), сидят в полном сборе, старики да старухи, у преддверия потустороннего мира; всем светом забытые, лишь благочестивыми благотворителями не оставленные; считают свои последние, глухие, беспросветные, подслеповатые, ковыляющие дни и готовятся...

Однажды пала ночь.

Служитель, что принес трапезу, ставни прикрыл и наказал, чтобы во-время свечи тушили и двери приперли бы за собой.

Старики да старушки дохлебали белесыми губами юшку из-под рыбы, пожамкали беззубыми ртами размягченные кусочки хлеба, плававшие в горшках (пожелтевшая "зеленая" Двоша, бывшая торговка зеленью, только ртом водит; она ничего не помнит, не видит, даже самые большие буквы в молитвеннике; не слышит, даже когда другой читает молитву), и сразу же принялись за долгую молитву покаяния на сон грядущий,

Помолившись, отстукав при этом, как полагается, дрожащими кулаками в усталые груди, улеглись они (за исключением Лейбл-шадхена, который уже лежит) кряхтеть... затем понемногу похрапывать и погружаться в сны.

Частенько снятся им дни прошлого; отзовутся старые недуги -- застонут; не то забредет в усталый мозг картина давнего летнего дня -- и скользнет светлый лучик по морщинистому пергаментному лицу. Большей частью, однако, привидится им тот свет, и ходят на их лицах тени ужаса и страха; видится им во сне тысячеглазый ангел смерти; железные прутья в руках ангела-экзекутора; чаши весов в верховном судилище качаются перед их глазами.

Да мало ли чего еще пугаются у преддверия потустороннего мира.

А в улице вдруг:

Трах!

И звенят разбитые стекла.

-- Ой-ой! -- просыпается старик.

А в улице опять -- бег, свист, песня.

-- Хлеба всем!..

-- Пекарей разогнали!..

И -- трах! -- стекла звенят.

-- Света всем!..

-- Фонари разбили!..

-- Целого не осталось!..

И снова:

Трах!

Опять разбитые окна.

И еще раз, и еще раз. Так по всей улице.

Тут уж все пробудились. Сидят, свесив ноги с постели, трепещут.

Только "зеленая" Двоша не слышит ничего.

Сидят мужчины, охваченные смертельным страхом, ворочают белками в темноте.

А женщины, которые тут же за загородкой, стучат мужчинам:

-- Мужчины, что такое на улице?

Не отвечают мужчины, у них зуб на зуб не попадает.

Тогда женщины зовут:

-- Мужчины, да ведь вы мужчины! Вышел бы кто-нибудь, открыл бы ставень, выглянул бы!

-- Поглядел бы кто-нибудь, что там творится на улице!

-- Ведь все вверх дном идет!..

Но мужчины молчат.

Лейбл -- "всеизвестный" шадхн, который не в состоянии присесть, дрожащей рукой нащупывает спички, чтобы зажечь свечу, постоянно стоящую у его постели, и не находит ее; долго шарит он и вдруг сбрасывает со столика свечу вместе с медным подсвечником.

Раздается звон, старики и старушки вздрагивают; пробудилась последняя -- глухая и слепая "зеленая" Двоша, пробудилась и принялась неожиданно читать молитву "Бог Авраама..." -- единственное, что она помнит.

За нею -- другие женщины. А там уже все плаксиво, испуганно, с надрывом читают "Бог Авраама"...

Слезы текут даже у мужчин.

А в улице с песнями бьют фонари.

Внезапно оттуда донесся звук трубы.

Низвергатели фонарей несутся кто куда, врассыпную. Труба все ближе, ближе. С улицы уже слышен тяжелый топот. Идут, ступают.

-- Солдаты! -- вскрикивает Лейбл-шадхн почти обрадованно.

Старики да старушки начинают успокаиваться.

А в улице уже команда:

-- На-а пле-чо!

Звенит перекладываемое из руки в руку оружие. Шаги удаляются все дальше, дальше и пропадают где-то в соседней, в третьей улочке.

В богадельне становится тихо и зябко.

Престарелые забираются снова с ногами в постель, натягивают одеяла на голову и тихонько дрожат.

Дрожат вот так в темноте и раздумывают:

"Что бы это могло быть? Что это такое? И что еще будет?"

Так поодиночке и засыпают без ответа.

Лишь утром приходит ответ на их вопросы.

Пробудил их далекий выстрел. И тотчас же заявился служитель с завтраком и сказал:

-- Революция!


* * *


## Революция и гусиные пупки


В один прекрасный теплый день все высыпали на двор. Служитель помог вынести "всеизвестного" шадхена с постелью, и все уселись вокруг него.

Лейбл, бывший служка в братстве погребальщиков, важная персона на костыле, уселся подальше от неучей. Но уселись всё же все. Иной раз кто-нибудь и выползет на улицу, чтобы протянуть руку. Но сегодня -- ни за что! Опасно.

Служитель перед уходом предупредил: -- Лавки будут закрыты, трамваи ходить не будут, извозчики не выедут. Будут демонстрации с красными флагами. И патрули будут ходить с заряженными ружьями и стрелять.

Тут одна старушка побледнела.

-- Почему это? Почему бы им стрелять?

Шадхн прикусил белесые тонкие губы:

-- Так следует!

-- А люди, -- сказал Мейше-портной гордо, -- рискуют жизнью!

Мейше-портной здесь самый молодой и здоровый. У него лишь дочь убежала, жена умерла и правая рука сохнет. С иголкой ему уже не совладать, а так -- совсем еще крепкий человек.

-- И чего же они хотят, твои люди? -- ехидно спросил шадхн.

-- Я-то знаю, чего они хотят, -- ответил Мейше-портной и, подмигнув красноватыми глазками, усмехнулся в козлиную бородку.

Говорить он не станет: дохлятина, можно сказать, покойники все. Тогда шадхн произнес:

-- У-гу...

Это означало: он сомневается, знают ли остальные, а тем более Мейше-портной.

"Отсохни моя левая рука, -- сказал про себя Мейше-портной, -- если я не знаю! Это идут на хозяев".

И он уже не может сдержаться:

-- Разбойники, весь мир захватили!

-- Вот как! -- сказал шадхн.

-- Мира ему уже нехватает, портняге этому, -- скривилась старушка.

-- А почему бы и нет? -- вскочил Мейше-портной. -- Что, у меня заместо души луковица! Не по вкусу он мне, что ли, придется! Да пусть моя левая рука отсохнет...

И он сел, все еще продолжая ворчать:

-- Все забрали эти убийцы! Юшкой из-под рыбы кормят они нас! Им все -- дома, деньги, украшения, платья! Кто возводит дома? -- каменщики. Кто создает украшения? -- золотых дел мастер. А кто платья шьет? -- я.

И он стукнул себя в худую грудь так, что зазвенело.

А шадхн спросил его:

-- Ну, а деньги кто делает?

Мейше-портной запнулся. Ответил, заикаясь, Лейбл, бывший служка погребального братства:

-- В-власть.

Тогда вновь вскочил Мейше-портной:

-- Вот это-то как раз и не годится!

Поднялся страшный шум.

-- О-о, разошелся...

-- Скривило бы ему набок рот...

-- Да хватит!..

Но у шадхена совсем нет охоты спорить!

-- Вот власть-то, -- сказал он, -- и стреляет!

Портняжка ему зло в ответ:

-- Пока подчиняется солдат...

-- Но он обязан, -- вырвалось сразу у всех, -- на то он и солдат.

А портной все не поддается.

-- Вы что же думаете, эти злодеи, хозяева, служат в солдатах? Они, негодяи, мерзавцы, откупаются...--И он опять ударил себя в грудь. -- Мы служим! Ну, уж посмотрим!

И глаза у него запылали еще ярче, бородка затряслась.

-- Заберут у них все добро...

А ядовитый шадхн вновь с вопросом:

-- И ты тоже? А какого добра тебе, сухорукий, не хватает?

Мейше-портной задумался на мгновение и рассмеялся:

-- Сейчас? Сосет что-то под ложечкой. -- И вновь задумался, а затем объявил, чего бы ему хотелось:

-- Гусиный пупочек...

-- Не глуп! -- сказал шадхн.

Тут у всех изо рта слюнки потекли. Каждый стал повторять про себя: "гусиный пупок!"

Даже глухая услышала и зашлепала мокрыми губами:

-- Гусиный пупочек...

И Лейбл, бывший служка погребального братства, повторил:

-- Гусиный пупочек...

Вновь поднялся шум:

-- В кишках так и играет...

-- Им бы такую жизнь, хозяевам! Ну, можно ли протянуть день-денской, поевши рыбной юшки чуть да хлеба кусочек!

-- К тому ж половину крадет служитель...

-- Давайте же на самом деле жизнь усладим...

-- Кажется, от одного запаха душа возликовала бы...

И у края могилы, у преддверия потустороннего мира, является дьявол искуситель. Разгорелись страсти -- вкусного бы им чего-нибудь! Зажглись белесые глаза, вздрогнули обвисшие губы; а раскоряченные рты хрипловато перекликаются:

-- Пупочек!.. Ах, пупочек!.. Ох, гусиный пупочек! Ах, жирный гусиный пупок!.. Благоухающий...

И руки сами вытаскивают из карманов, из пазух двух-трехгрошовые монеты.

-- Но кто же пойдет? Кто пойдет?

-- Я -- нет! -- вздохнул шадхн.

-- Я! -- выкрикнула "зеленая".

Но ее не хотят.

-- Боже сохрани! Она не дойдет, недоскажет. Как раз посередке забудет обо всем -- беспамятная ведь, корова.

Хотел было пойти Мейше-портной, но и против него возражают:

-- С одной рукой, да еще левая. Он потеряет. У него выбьют из рук.

Тогда отозвался Лейбл-служка:

-- Я-а...

Так говорит он.

Он здесь самый старый, самый слабый, ходит на костылях.

И пошли выкрики:

-- Да! Да! Он! Он знаток!

-- Заведующий столовой знает его и не обманет.

-- Но ведь он почти слепой! -- попытался кто-то возразить.

-- Он знает город на память...

-- Ведь он на костыле...

-- Пусть на костыле, лишь бы понимал...

И ему помогли встать, дали костыль в руки, и он пошел; голову, насколько это возможно, поднял; пошел, постукивая костылем, и не без величия. А народ вслед:

-- Смотрите, смотрите, пошел!..

-- Выбери только, Лейбл!..

-- Проси его, порядочный пупок!..

-- И чтоб упаковал в бумагу!..

-- Побольше бумаги!..

-- И чтобы веревочкой перевязал!..

-- Обязательно!..

-- Да не потеряй!..


## Костромские богатыри и лейбл-служка


Высоким, широкоплечим костромским солдатам приказано перевести арестантов в острог.

И вот стоят они, выстроившись, с ружьями наперевес, перед юным офицериком с остренькими усиками, быстрыми глазками; он поучает, как им обходиться в дороге с "врагом внутренним".

"Внутренний враг" -- это поляк и еврей.

Еврей еще опаснее.

У костромских великанов в усах чуть заметный смешок: "еврейчики, и вдруг опасны! Эх, мошки этакие!"

Но офицерик поясняет:

-- Дьявол в них сидит! На демонстрацию выползают дети из люлек, старцы с постелей встают, из больниц выходят.

Такая уж у них ненависть к государству российскому, такая уж затаенная вражда к святой церкви.

Мухи, а когда нужно львами, тиграми становятся. Они притворяются лишь слабыми, как на призыве, маскируются. Хитрый народ эти антихристы.

И с бомбами они идут!

Тут уж лица у великанов тускнеют. На них ложатся суровые тени. Детские глаза загораются зловещим огоньком. Ручищи крепче сжимают винтовку.

Затем команда:

-- Марш!

И они направляются твердым, уверенным шагом, уверенные в том, как им нужно поступать.

Забравши из участка арестованных, старых да малых, женщин да юнцов, ведут они их, серьезные, молчаливые, не без боязни, по улицам в острог.

Вдруг навстречу еврей. Таращат глаза:

"Как тихо он шагает!.. Ногами точно щупает, как рукой... крадется... Что-то держит обеими руками... И так осторожно... подальше от себя..."

Окружили тут же.

Старшой сразу:

-- Дай-ка сюда!

Лейбл не подчиняется.

Пытаются отобрать -- не дает; хотят вырвать -- обороняется.

-- Мое, мое! -- кричит он. -- Разбойники!

Еле рассмотрел подслеповатыми глазами: солдаты. Он уже готов бросить свой пакет, но его настигает грозный окрик:

-- Не бросать!

Вскинулся было, и получил штыком в самый нос.

И повели его с разодранной ноздрей обратно в участок вместе со всеми арестованными.

Пакет положили на зеленый стол, послали за саперами.

Пришли саперы, все отступили. Саперы осторожно развязали веревочку, дрожащими руками раскрыли пакет и нашли там... Вы уже знаете, что.


## Не засудили


Составили протокол:

"Не подчинился патрулю... Сопротивлялся... Оскорбил патруль... Обозвал разбойниками..."

О пупке ни слова -- проглотили, нет его.

Написали, припечатали и направили куда следует. Лейбла, которому доктор зашил ноздрю, тоже направили куда следует.

Через несколько месяцев все это повстречалось в суде: Лейбл, костромичи -- двое часовыми, остальные свидетелями -- и протокол.

Всё здесь, кроме пупка.

И вот сидят за красным столом строгие господа.

Председатель спрашивает:

-- Сознаешься?

Лейбл молчит, ничего не понимает. Бурчит один из судей:

-- Он и не ответит...

А прокурор:

-- Подавился...

Тогда выслушивают свидетелей. Они отвечают:

-- Так точно!.. Нес какой-то пакет... Не подчинился... Боролся... Обозвал разбойниками...

Спрашивает защитник:

-- Какой пакет?

Один из свидетелей:

-- Не знаю... Отдали в участок...

-- Куда же он девался?

Судья бурчит:

-- Известно, еврейчики... выкрали...

А прокурор:

-- На это уж они мастера...

Защитник собрался было вновь спросить, но председатель перемигнулся с заседателями и строго заявил:

-- Это к делу не относится. Здесь не участок судят.

Опустил тогда защитник голову и принялся взывать о милосердии:

-- Господа, вы ведь видите, старик...

В ответ бурчат:

-- У-гу... Ненависть растет с годами.

И пошла тут перепалка у защитника с прокурором.

-- На костылях, -- говорит адвокат.

-- Так являются они и на призыв, -- усмехается прокурор.

-- Глух и слеп...

-- Сработано совсем по-еврейски...

-- Полумертвый...

Тут уж все смеются.

Тогда защитник приходит в негодование; как-никак, ведь и он человек с весом, и он кричит Лейблу по-русски:

-- Эй, жид, подними-ка свои палки!

Но Лейбл ни слова не понимает. Зовут знающего по-еврейски, и он переводит:

-- Лейбл, приказано поднять костыль...

Приходится подчиниться.

Но сил-то у него нет, руки дрожат, а костыль тяжелый. Все ж тянет, раз приказано.

Тянет, рвет, подымает, и вдруг как култыхнется...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Короче говоря:

Не засудили!


---------------------------------------------------------------------------


Версия 1.0 от 16 июня 2013 г., http://public-library.ru. Воспроизводится по "Ицхок-Лейбуш Перец. Рассказы и сказки. Перевод с еврейского", под ред. Шахно Эпштейна, ОГИЗ, Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1941.