# Обыкновенная история

Михаил Константинович Первухин

## Михаил Первухин


## Обыкновенная история


Когда вечером Тихон Петрович возвращается домой со службы, по его звонку дверь отпирает Феня, недавно взятая новая прислуга, молодая и миловидная девушка, своею опрятностью напоминающая немочку. Вместе с Фенею в прихожей находится и Валя, с первого же дня очень подружившийся с новою прислугою.

-- А ты, папа, -- шепчет Валя многозначительно, -- обедать будешь один!

-- Почему, детка? -- осведомляется Тихон Петрович, -- Мама разве ушла?

-- Тсс, не кричи! -- предостерегает отца мальчик. -- У мамы головка болит! Мама разделась и легла!

-- Кто там? -- слышится из спальни слабый голос Маруси. -- Это ты, Тиша? Ио чем это всегда шепчетесь у меня за спиною?

Голос крепнет, в нем явно слышатся раздражённые нотки. Ступая осторожно, на цыпочках, Тихон Петрович входит в спальню. Там -- полумгла. Смутно видна убранная кисейным пологом постель Маруси. На подушках -- голова молодой женщины, обмотанная полотенцами. Пахнет уксусом, Воздух спертый, душный.

-- Что с тобою? -- участливо осведомляется Тихон Петрович, приближаясь к постели жены.

-- Ничего! -- умирающим голосом отвечает Маруся.

-- Как -- ничего? -- удивляется Тихон Петрович. -- Валя говорит, что у тебя голова болит!

-- Д-да, болит! Ужасно болит!

-- Простудилась, что ли? Температура как?

Вместо ответа, Маруся пожимает плечами и изнеможенно закрывает глаза.

-- Пирамидон пила? -- допытывается Тихон Петрович.

-- Пирамидон? -- как будто не понимая вопроса, переспрашивает Маруся умирающим голосом. -- Ах, да! Нет, не пила!

-- Почему нет?

-- Так! не... не поможет!

Опять скорбный вздох, изнеможенный взор. Потом Маруся прерывающимся голосом шепчет:

-- Я без тебя не хотела... говорить... ей!

-- Кому? -- удивляется Тихон Петрович.

-- Этой... как ее? Ну, Фионе!

-- Фене? -- еще больше удивляется Тихон Петрович. -- Чего ты ей не хотела говорить? Почему?

-- Потому, что я могла не выдержать. Если бы она мне ответила по обычаю дерзко...

-- Феня?

-- Д-да! Я бы Бог знает до чего дошла, Тиша! Мои нервы больше не выдерживают! Не могу, не могу больше!

-- Да в чем же дело? Что такое сделала Феня?

-- Она знает, что я не выношу крепких духов! Я столько раз ей говорила, что не выношу, не выношу! Но эта грязная тварь плевать хотела на меня! Она меня ни в грош не ставит! С тех пор, как Николай Иванович при ней сказал, что она совсем похожа на барышню, -- она совсем спятила! Разве она признает меня за хозяйку в доме? Разве кто-нибудь вообще меня признает за хозяйку в доме? Опять же, вчера какой-то там... пришел, а она, Фенька, дверь открыла. А он ее, тварь, паршивую горничную, спрашивает:

-- Супруга вашего могу видеть? Это что же значит? А?

-- Постой, Маруся! Ты о духах начала! Значит, Феня душится крепкими духами, запаха которых ты не переносишь?

-- Да, да! И духи... и... и... все, все. Этот визитер счел ее не за прислугу, а за хозяйку. Да. Значит, теперь все, решительно все считают, что она -- твоя жена! А я как же? Не могу, не могу!

Тихон Петрович морщится болезненно и устало.

-- Деточка! -- говорит он. -- Постой! Я решительно ничего не понимаю! Ты уж как-нибудь по порядку! Феня, очевидно, чем-то провинилась. Я хочу знать, чем именно!

-- Всем, всем! -- почти кричит Маруся. злобно сверкая глазами.

-- Обвинение слишком неопределенное! Формулируй точно!

-- Воровка она!

-- Что украла?

-- Деньги! Да, да! Откуда у неё деньги берутся, чтобы по целым фунтам конфеты покупать?

-- Конфеты? А ты откуда знаешь, что ока конфеты покупает?

-- Потому что эта тварь, бравируя, Валечку закармливает! Опять же, на что Анна Андреевна не любит в чужие дела вмешиваться, а и та заметила!

-- Что заметила Анна Андреевна?

-- А то и заметила! Я себе набрала светло-серого, -- она себе набрала светло-серого. Почему? Потому что хочет тебе понравиться! Знает, что ты любишь светло-серый цвет! А Анна Андреевна и говорит: "Конечно, ваш Тихон Петрович -- примерный муж. А только он все же мужчина...". А Милочка, так та прямо поражается: "Как это ты, -- говорит, -- Мэри, позволяешь этой раскрашенной деве тротуарной перед твоим мужем мелким бесом рассыпаться? Все, все замечают! И, опять же, Марья Львовна, та прямо говорит: "Я, -- говорит, -- на вашем месте никогда бы в доме шпионку не держала!"

-- Шпионку? -- теряется Тихон Петрович. -- Феня -- шпионка?

-- Шпионка, шпионка! -- злобно кричит Маруся. -- Ей хочется и то понимать, о чем мы с тобою иной раз по-французски говорим. А я шпионку в доме держать не хочу, не хочу! И не буду, не буду!

Крик переходит в визг, Маруся бьется в подушках, стонет, стихает и только скорбно шепчет:

-- Ах, болит! Ах, лопнет! Ах, хоть бы скорее только!

-- Успокойся! -- ласково уговаривает ее Тихон Петрович. -- Зачем волноваться?! Ну, разумеется, если Феня такая...

-- Такая, такая!

-- Если обвинения справедливы, то, конечно, нам придется с нею расстаться, хотя, признаться, я так измучился неурядицами с прежними прислугами, что, право...

-- Ну, да! Ну, конечно! -- вспыхивает Маруся. -- Если развратная девчонка перед вами и грудью, и плечами, и бедрами вихляет, если она вам чуть в рот вскочить не хочет, то, понятно, как же вам расстаться? Конечно, нашли сокровище! А жена законная? Ха-ха-ха! Кто же теперь с законною женою считается? Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

У Маруси -- истерический припадок. Впрочем, он скоро проходит. Тихон Петрович советует успокоиться, не волноваться, предоставить ему разобрать дело спокойно после, ну, хоть завтра.

Но Маруся томно шепчет:

-- Нет, нет! Уж лучше разом! Отстрадать, и успокоиться!

Тихон Петрович отправляется в столовую и зовет туда Феню. У Фени испуганный и смущенный вид. Губы её побелели и руки дрожат.

Тихон Петрович, как человек методичный, выкладывает все обвинения по порядку.

-- Вам, Феня, барыня говорила, что она не переносит крепких духов, что от крепких духов у неё обмороки бывают, а вы душитесь!

-- Я? -- вспыхивает Феня, как маков цвет. -- Побей меня Бог, барин! Да откуда же мне духи брать, да еще крепкие?

-- Но сегодня вы надушились! Я и сам слышу!

-- Так это же, барин, Валечка баловался! Барыня отдали ему пустой флакон от своих духов. А Валечка набрал в флакон воды, да и брызнул...

Тихон Петрович ежится: в самом деле, пахнет, слабо, чуть слышно пахнет от Фени -- любимыми духами самой Маруси.

-- Откуда вы берете деньги, Феня, чтобы покупать конфеты? -- напустив на себя строгий вид, допытывается Тихон Петрович,

-- Конфеты? Какие конфеты? -- недоумевает Феня.

-- Те самые, которыми вы Валечку угощаете!

-- Господи! -- ахает Феня, всплеснув руками. -- Один всего раз и угостила, и то самой маленькой конфеткой. Как мы тогда с Валечкою вместе за сухариками для барыни бегали, а в кондитерской -- новый хозяин. Обходительный такой! -- Будьте, говорит, нашей постоянной покупательницей, барышня! -- Да и сунул мне три конфетки. Я одну себе, а две -- Валечке. Одну он по дороге еще скушал, одну дома...

Валечка подтверждает сказанное.

-- Барыня не желала бы, чтобы вы носили платья из светло-серой материи! -- продолжает несколько неуверенно Тихон Петрович.

-- Слушаюсь! -- покорно соглашается Феня. -- Оно, конечно, это платье светло-серое еще месяц я бы проносила, как оно еще не совсем порвалось...

-- Стойте! Вы, кажется, на днях купили или заказали себе светло-серое платье?

-- Никак нет! Которое с запрошлого года! Барышня Серафима Ивановна Пинчукова подарила свое старенькое...

-- Потом, -- совсем неуверенно говорит Тихон Петрович, -- видите ли, Феня! Вы -- совсем молодая девушка! М-м! Мне неловко входить в такие подробности, но... Но я категорически против того, чтобы в моем доме румянились, белились, притирались...

У Фени глаза полны слез и губы дрожат.

-- Видишь, Валечка?! -- с горьким упреком говорит она насупившемуся мальчику . -- Тебе играть хотелось, а мне...

-- При чем тут Валя? -- недоумевает Тихон Петрович.

-- Это я ее... накрасил! -- угрюмо говорит мальчик. -- Давай, говорю, Феня, я тебе лицо так раскрашу, как мама!

Тихон Петрович сам чуть бледнеет. Брови его сдвигаются.

-- А... а откуда ты румяна и белила добыл?

-- У мамы в туалетном столике! -- тяжко вздохнув, признаётся мальчик. -- Только я самую капельку взял! Там еще много осталось!

Тихон Петрович сердито машет рукою на мальчика:

-- Иди, займись чем-нибудь! Феня! Займите его, пожалуйста!

И уходит в свой кабинет. Там он перебирает в памяти весь ход событий. Совершенно случайно вспоминает: Феня служит три недели. Милочка уже полтора месяца назад уехала в Крым. Значит, она не могла говорить ничего Марусе насчет Фени. Значит, Маруся...

Солгала! -- хочется сказать Тихону Петровичу. Но вместо этого резкого слова он выговаривает другое:

-- Вообразила.

...Однако, есть еще обвинение в шпионстве. Обвинение серьезное. Держать шпионящего человека в собственном доме... Нет, покорно благодарю! Однако, каким же образом Феня шпионит? И что шпионит? Ах, да! У кого-то допытывается значение каких-то французских слов. Надо спросить ее самое, зачем ей понадобилось это!.. Феня!

Не без труда удается допытаться, в чем дело. Оказывается следующее:

Галантный приказчик-балагур из соседнего магазинчика, где Феня покупала вчера ленточку для косы за двадцать копеек, сказал:

-- Эта ленточка, мамзель будет вам не какое-нибудь обыкновенное что-нибудь, а настоящий французский кэльк-шоз!

И, вот, заинтригованная Феня пришла и у самой Маруси спросила, что значит "французский кэльк-шоз".

Вечером происходит объяснение, с личной ставкой, со свидетелем в виде Валечки.

Маруся криклива. Когда одно её обвинение за другим рушится, она волнуется и, перебивая, кричит визгливо:

-- Ну, да! ну, конечно! Эта тварь поганая -- хитрее змеи! Да! Гадюка!

-- Маруся!

-- Да, и она проститутка! И у нее целый полк любовников! И она наш честный дом обращает в...

С уст Маруси срывается такое крепкое словечко, что Тихон Петрович болезненно морщится.

-- И если вам ваша любовница дороже жены, -- визжит вне себя Маруся, -- то я, конечно, конкурировать с грязною площадною тварью не могу, не могу! Я уеду к мамаше! И я... я отравлюсь! И, кроме того, я удавлю, да, удавлю Вальку! Чтобы эта грязная тварь, ваша любовница, не научила и его всяким гадостям!

-- Маруся! Маруся!

Но Маруся уже бьется в истерике. И кто-то из соседей настойчиво звонит у парадной двери, допытываясь, что случилось, кого в доме режут или грабят.


* * *


Призванный швейцар милостиво соглашается разрешить рассчитанной Фене за полтинник переночевать у него: нельзя же, в самом деле, выгонять молодую девушку ночью?

Утром Феня торопливо собирает свои вещи. Тихон Петрович сидит дома: ведь, Маруся больна, и надо отпустить Феню и принять новую горничную, которую обещалась экстренно прислать спрошенная по телефону справочная контора.

Феня сдает все вещи по списку. Не хватает трех стаканов, одной вилки, маленькой салфеточки,

-- Пусть она этими вещами подавится! -- из-за двери кричит Маруся.

Но Феня напрягает память, зовет Валю, и тогда выясняется, что один стакан лопнул при мытье, в присутствии самой Маруси, другой стоит сейчас в комнате Вали: Валя "раскрашивает картинки", и ему понадобилась вода. Третий только вчера разбил приходивший утром Николай Иванович.

Вилка разыскивается: кто-то засунул ее в щель в диване. Оттуда же извлекается и салфеточка. Нет только тряпки. Феня покорно соглашается, чтобы за пропавшую тряпку было высчитано из её жалованья. Торжественно высчитывается:

-- Тряпка была куплена за двадцать копеек. Прослужила шесть, не то семь месяцев. Теперь оценивается в... Во сколько можно ее оценить? В десять? В пять копеек?

Фене смешно:

-- Ставьте, барин, все двадцать! -- говорит она.

Смешно и... и страшно стыдно и самому Тихону Петровичу.

-- Оставьте, Феня! -- говорит он тихо. -- Бросьте! Вы сами видите, что...

-- Вижу! -- тихо отвечает Феня. И вдруг её глаза наполняются слезами. -- Жалко! -- бормочет она.

-- Чего жалко, Феня? Места? Другое найдете!

-- Нет, что место?! -- отмахивается она. -- Валечку жалко! И ... и вас жалко!

Что-то горячее волною наплывает на сердце Тихона Петровича. Хочется что-то сказать, но... Нет, не надо!

Когда все счеты покончены, и Феня прощается, Тихон Петрович украдкой сует Фене десятирублевую бумажку. Феня отнекивается, Тихон Петрович настаивает. Феня берет деньги.

... Феня рассчитана. В доме водворяется Настя. Она -- то, что называется "мордоворот". Через две недели ее изгоняют, ибо обнаруживается, что она пьет, как сапожник, и ругается, как извозчик, и учит сквернословить Валечку.

Когда идет выдворение Насти, Маруся мельком говорит:

-- Та, как ее? Ну, Фиона, что ли... Та хоть была воровка и тоже развратная тварь, но она, по крайней мере, не пьянствовала и не сквернословила! Уж что правда, то правда!.

После Насти служит солдатка Ириша. Её муж -- пехотинец. Но на кухне почему-то по вечерам оказываются представители российской армии всех сортов оружия, не исключая и авиаторов. И однажды между высоким казаком и толстым драгуном происходит форменное сражение. После этого Иришу выгоняют, а Маруся вспоминает:

-- Вот, когда эта, как ее? Ну, Феська, что ли? Ну, когда она служила, то хоть тоже была развратница, но, по крайней мере, виду не показывала! Рядилась, бегала куда-то, а дома -- ни-ни! Что, правда, то правда! Если бы только не воровала...

Месяца через четыре, рассчитав седьмую или восьмую прислугу, которая действительно обворовала весь дом, Маруся вздыхает и говорит:

-- Конечно, если бы ты, Тиша, своим ухаживанием за тою, как ее? Ну, за Фенькой... Если бы ты ей не набил глупостями голову, если бы она не вообразила, что я -- нуль в доме, а настоящая хозяйка она... Ну, с нею можно было бы ужиться! Все-таки, что ни говори, она ни пьяницей не была, ни воровкой, ни развратницей! Что, правда, то правда!

Тихон Петрович отмалчивается.


----------------------------------------------------------


Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.