# Полное право

Михаил Константинович Первухин

## Михаил Первухин


## Полное право


Поезд, шедший тусклым осенним вечером с юга на север, почему-то бесконечно долго стоял на затерявшейся в беспредельном просторе отдавшей уже человеку свой урожай степи станции, безлюдной и мертвенно тихой, такой скучной, что из нескольких сотен пассажиров, наполнявших грязные, покрытые копотью и дорожною пылью вагоны, не нашлось и двадцати, пятнадцати охотников выйти на перрон, подышать свежим вечерним воздухом, размять ноги.

Паровоз, отцепившись, отошел к стоявшей впереди поезда уродливой водокачке, и долго-долго, хрипя и вздыхая, как живое существо, утомленное долгим путем, пил воду, запасаясь ею для нового большого и томительно скучного перегона.

Кондуктор, коренастый, рыжебородый, франтоватый мужчина, с какою-то тоненькою книжечкою в черных руках подошел к машинисту.

-- Напился водички крокодил ваш?

-- Пьет! -- отвечал кратко машинист.

-- Водяная обжора! -- сказал кондуктор, помахивая по воздуху записною книжечкою, и отошел в сторону.

-- Чего пути не дают? Стоим, стоим... -- ворчал машинист, с сердцем бросая на тендер железную лопатку, которая загремела, упав на груду каменного угля, -- стоим, стоим, а после гнать будем. Пережог угля будет! Тоже, порядки!..

Кондуктор, не отвечая, отошел от паровоза и стал в позе скучающего наблюдателя на перроне, глазея на жалкий буфет, под навесом которого минуту назад вспыхнул ранний огонек висячей лампы.

-- Что, ваш крокодил -- много люду раздавил? -- затронул опять кондуктор машиниста, не оборачиваясь к нему.

-- Мой? При мне?

-- Хотя бы при вас.

-- При мне немного. Я осторожный. Я, брат, даром людей не давлю. У меня, брат, тоже, совесть есть...

И, помолчав немного, добавил упавшим голосом:

-- Однако, было...

-- И много?

-- Линейную сторожиху. Это раз. Года два тому назад. Будка 127. Трое детей осталось...

-- Ловко!

-- Потом на "Безводной" во время маневров пьяного зарезали. Кацап; был плотник. Два. А потом фершала...

-- Троекратно, значит... И ничего?

-- Нашей вины не было... Конечно, кроме неприятностей, никакого удовольствия...

-- Значит, погладили по головке, да так и отпустили, ездите, мол, господин Саханов, по белому свету, давите людей... Потому, полное право...

-- А ты вот что... -- вдруг вспыхнул машинист, -- ты вот что, Кичигин! Ты отойди лучше, а то...

-- А то что? -- задорно осведомился кондуктор.

-- А то будет история. Ты так и знай.

Кондуктор отошел от паровоза, и, проходя мимо меня, подмигнул мне, словно говоря:

-- Слышали? Троих задавили, и хоть бы что... Потому, полное право...

А поезд стоял, стоял, стоял...

Напившийся водички паровоз приткнулся к переднему багажному вагону. Машинист не соразмерил силы удара, и чудовище так сильно толкнуло вагоны, что лязг сталкивающихся буферов, все слабея, дошел до самого хвоста поезда.

Сумерки быстро надвигались, и в степи, -- и впереди, и сзади поезда, -- зажглись сигнальные огоньки.

На перроне было пусто. Только жандарм, еще молодой и, вероятно, когда-то очень молодцеватый человек, только недавно отвыкший от деятельной службы и втянувшийся в свое томительное скучное дело ничегонеделанья, ходил, отмеряя стройными ногами в ботфортах шаги по каменному настилу и равнодушно зорко поглядывая в окна вагонов.

И, когда он проходил мимо меня и вскользь глядел на меня, словно удивляясь, почему и я нарушаю безлюдие перрона стоянием на нем, мне чудилось, что он от скуки сейчас пойдет и строгим голосом заговорит со мною...

Но он ходил, то удаляясь к самому концу пустого буфета, то приближаясь к паровозу.

Свежело. Тени ночи неслись откуда-то, кутая дымкою невидимкою маленькую станцию и ее обитателей. А поезд стоял и стоял...

-- Пассажиры едут. С рафинадного завода! -- заметил жандарму кондуктор Кичигин, которому надоело дразнить машиниста.

-- С рафинадного? Вероятно. Дамского сословия одна личность туда вчерашнего дня проследовала. Предположительно, не иначе, как ихнее возвращение...

-- Я по лошадям вижу: булгахтера лошадки. Пестрые такие...

-- Хор-рошие лошади, -- оживился жандарм, -- когда я, будучи в кавалерии, в нашем эскадроне у корнета Грубовского... Ах, лошади...

Не докончив речи, жандарм отошел ко входу, внутрь станционного здания. Там теперь чувствовалось какое-то оживление, слышался громкий говор, шаркали и стучали по бетонному полу чьи-то ноги.

-- Багажом? Два пуда двенадцать... Два места. Второй класс! -- выкрикивал кто-то, хриплым грубым голосом.

И на перроне появилась группа из трех человек.

Впереди решительными и быстрыми шагами шла высокая и стройная женщина, рядом с нею бежала, семеня ножонками, девочка лет семи-восьми, а сзади коренастый мужчина нес ворох узлов и картонок в руках.

Новые пассажиры направились к одному, к другому вагону, заглядывая в окна, но там мест не оказывалось. Они пробежали мимо того вагона, где я уже занял свое место в пустом купе, и я невольно разглядел их, как что-то новое, как что-то нарушающее тоску этого нестерпимо долгого стояния поезда...

Женщина, при первом же взгляде, производила впечатление красивой, но красивой какою-то раздражающею, тяготящею красотою.

Тень от огромной черной шляпы с цветами и кружевами падала на ее лицо, и в этой тени как-то загадочно рисовались большие глаза. У нее были широкие плечи и пышная грудь, тонкая талия и стройные ноги, красотою которых она видимо щеголяла: шла она по совершенно сухому и чистому перрону, подхватив свободною левою рукою платье ниже пояса сзади и подняв юбку так, что обе ноги ее, обутые в щегольские белые ботинки с золотыми бубенчиками, видны были чуть не до колен. Бедра были туго обтянуты шелком юбки, и ни одно движение мускулов ног не оставалось незаметным...

Правою рукою женщина буквально тащила за собою девочку, с сбившеюся ей на глаза шляпкою.

Девочка не поспевала за нею, иногда, спотыкаясь, повисала на ее руке и скользила, потом опять становилась на ножки и бежала. Во всей ее миниатюрной и хрупкой фигурке было что-то робкое, что-то запуганное... Она и шла-то с полузакрытыми глазами, словно боясь увидеть что-то страшное, что-то давящее.

Мужчина, обремененный узелками и картонками, глядел на женщину негодующими серыми глазами. Он тоже почти бежал, шаркая на ходу каблуками по плиткам перрона, размахивая по воздуху свободною левою рукою и поминутно оправляя ею то сползающий на глаза картуз, то упорно расстегивающийся ворот мягкой цветной рубашки, стянутой небрежно связанным узлом галстука-шнурочка.

Пробежав мимо моего окна, мужчина крикнул так громко, что его голос был слышен на весь перрон. Его слышно было в пустом буфете, хозяин которого испуганно зашевелился и застучал тарелкою о тарелку, и у принявшей загадочные очертания на фоне алой зари водокачки, оттянувшей далеко в сторону от своего туловища уродливо искривленную трубу насоса, и на запасном пути...

Его услышал жандарм, стоявший у входа в станцию, и сторож, дежуривший у станционного колокола, и смазчик, ходивший, нагнувшись, вдоль поезда и постукивавший по ободам колес гаечным ключом.

И все обернулись в сторону человека, который говорил таким полным тоски и тревоги голосом...

-- Ох, не могу... Постойте! Послушайте!

-- Нечего слушать! -- отвечала женщина крикливо. -- Кондуктор! Где кондуктор?

-- Матрена Ивановна! Да побойтесь же вы Господа Бога.

-- И вовсе меня не Матреною, а Матильдою зовут! -- значительно тише ответила женщина, и, обращаясь к девочке, которую таскала, как кулек, за собою, добавила раздраженно:

-- А ты не упирайся. А ты не кобянься. Иди, иди... Что ты упираешься? Ну?

Девочка всхлипнула.

-- Матильда Ивановна! Да родная же... Да голубушка же! -- снова заговорил мужчина, когда они проходили мимо моего окна.

-- Ах, оставьте, не лукавьте! -- нараспев ответила женщина и заглянула в окно моего купе.

-- Матильда Ивановна! Да родненькая!.. Да смилостивьтесь же! -- воззвал к ней ее спутник. -- Ну, ударим по рукам?! Хотите? Вот и жандарм тут. Он может свидетелем...

-- Ах, не тревожьте занапрасно свои благородные чувства! -- опять пропела женщина, и тут же, обращаясь к девочке, совсем другим тоном добавила:

-- А ты если будешь упираться, пащенок... Знаешь, Зинка, что я с тобою сделаю?!

Ребенок явственно всхлипнул, но побежал, семеня ножонками и поминутно оглядываясь с робкою, то отчаянною мольбою в сторону мужчины. Тот остановился, опустил на плиты перрона свой груз, протяжно и громко вздохнул, снял картуз с своей значительно уже полысевшей головы, отер пот пестрым ситцевым платочком, и потом, с жестом безнадежного отчаяния, подхватил узелки и рысью понесся за женщиною.

-- Матильда Ивановна! Да вы только послушайте! -- говорил он ей в спину, нагоняя ее, когда она поравнялась с жандармом.

-- Вы только послушайте! Погодите! Ох, передохну!.. запыхался я. Сердце колотится... Бегаем, как угорелые...

-- Никто не велит бегать. Что я вас, к своей юбке пришила, что ли?

-- Послушайте. Хочете триста целковых? Вот при свидетелях... Понимаете? Триста целковых... Большие деньги...

-- Очень мне нужно! -- фыркнула пренебрежительно женщина. -- Триста рублей? Для кого, может, и большие деньги... А я, может, в один раз заработаю, как пофартит...

-- Ну, хочете триста пятьдесят?.. Четыреста? Последнюю копейку отдаю! Шабаш! Больше гроша медного нету. До последней копейки... Хотите... хочете четыреста? Ах ты, Господи...

-- Кондуктор! Кондуктор! Здесь есть место для дамы? -- обратилась, не слушая, женщина к стоявшему теперь у входа в наш вагон Кичигину, наблюдавшему беготню новых пассажиров поезда с насмешливою и фамильярною улыбкою.

-- Для дамы? Для дамы -- не найдется. Для вас же -- с удовольствием! -- отозвался кондуктор. -- Занимайте места в купе четвертом. Вон, где господин с пенсне. Три места свободных. Для вас единственно...

Отходя от кондуктора, женщина кивнула ему головою так, что на ее огромной черной шляпе задрожали, как в лихорадке, цветы и заколыхались кружева.

-- Мерси вас!

Увидев меня, она, играя глазами и как-то задорно колыхая станом, спросила:

-- Мосье, будьте любезным кавалером!

-- Что угодно?

-- Да у этих чертей местов никак не найдем... Есть в вашей купе места? Два места нужно...

-- Есть! -- ответил я, и в голове мелькнула мысль: "Пропал покой"...

Женщина побежала ко входу. По дороге она прикрикнула на ребенка:

-- А ты опять упираешься, Зинка? -- и так тряхнула ребенка за руку, что шляпка девочки сползла ей на лицо и закрыла глаза. Ребенок споткнулся и упал. Женщина, не давая себе труда остановиться, бежала все вперед, бестолково тычась в окна, и волокла ребенка за собою.

Мужчина, увидя это, бросил на землю узелки и картонки багажа, подбежал к ребенку, поднял его заботливо и нежно, и поставил на ножки.

-- Зининька... Не плачь, деточка! Не плачь, рыбочка! Не плачь, ясочка... Это так, это ничего, милая!.. -- бормотал он, стараясь одною рукою достать пестрый платочек, чтобы отереть катившийся градом со лба пот.

У дверей вагона мужчина остановил-таки женщину.

-- Да постойте же. Ведь нашли же место... Никто не займет, будьте покойны... До самого Петербурга поедете в вагоне. Без пересадки! А вы торопитесь, мечетесь... Вы послушайте меня!

-- Какие-нибудь новости? -- пренебрежительно ответила женщина, искоса поглядывая одним глазом на меня и поправляя заученно красивым жестом трен волочащейся, обшитой кружевами нижней юбки.

-- Послушайте, Матильда Ивановна! Пятьсот рублей... Хочете -- пятьсот рублей? Четыреста -- сейчас. Сто через три дня. Через три денечка... И проживете у нас на заводе до того времени. Понимаете?

-- Ах, оставьте меня, не тревожьте меня!

-- Ну вам часы женины понравились. Те, с бриллиантиками... Хочете? И цепочку дам.

-- Часы? Те, с голубком и амурчиком-огурчиком? -- как будто заинтересовалась женщина, но потом еще резче ответила:

-- Часы? Невидаль какая?! У меня студентик один есть... знакомый. Только мигну мальчику... Цепочка? Не видала я хламу этого...

И с этими словами женщина влезла в вагон и втащила за собою ребенка, тихо трепетавшего в ее руках и слабо всхлипывавшего.

Мужчина с узлами и картонками влез следом за нею. Все трое добрались до моего купе и вошли туда.

Небрежно посадив как-то швырком ребенка, словно комок тряпок или надоевшую куклу, на свободный диван, Матильда Ивановна прикрикнула на дитя:

-- Сидеть у меня смирно... Ну? Ты у меня смотри, Зинка... А то... я т-тебя...Только заплачь. Только заплачь! Захнычь мне!..

И тут же, обернувшись ко мне и играя подрисованными глазами, как-то раздражающе шелестя шелком юбок, обвивавшихся вокруг стройных ног при каждом движении, проговорила совсем слащавым голосом:

-- Держи себя прилично, Зизи. А то мосье сочтет нас невежами... Еще выгонит нас. Слышишь? Из-за тебя, Зизи, и меня выгонит, твою маму...

Спутник женщины принялся помогать ей -- укладывать вещи, развешивать платки на крючках, засовывать на верхнюю полку какой-то длинный ящичек, плохо уложенный, в середине которого болтался и громыхал его груз.

Усадив пассажирок, мужчина вдруг спохватился.

-- Вы, может быть, еще передумаете, Матильда Ивановна?! Вы поезжайте! Боже меня сохрани вас задерживать... Конечно, как билет взят... Вы поезжайте. И по дороге думайте себе. А я за вами следом... Я сейчас... Потому, может, вас Бог Господь осенит... -- И, не дожидаясь ответа, он стремглав побежал из купе, выкинулся из вагона на перрон, споткнулся, чуть не упал, оправился, забежал внутрь станции и через минуту вынесся стрелою обратно на перрон, неся в руке билет. На ходу он крикнул вышедшему следом за ним начальнику станции:

-- Голубчик, съездите к жинке, Степан Степаныч! Чуете? Скажите, я Зинурку проводить поехал. Что же? Провожу, ворочусь... Чуете? Да если что -- она расстроена дуже -- доктора позовите. Не вашего, дорожного, а лучше земского... Чуете?

Начальник станции ответил:

-- Хорошо! А что случилось?

Говоривший только махнул рукою.

-- Третий, -- сказал начальник станции.

Сторож четко ударил три раза в колокол. Звуки словно всколыхнули застоявшийся воздух платформы и понеслись вдаль, в простор тонущей в сумеречной мгле степи...

Кондуктор Кичигин, препиравшийся с машинистом, дал сигнальный свисток. С паровоза Саханов ответил и, выждав вторичный свисток кондуктора, тронул плавно поезд.

Мимо нашего окна проплыла назад фуражка жандарма, все время прислушивавшегося с холодным и неодобрительным вниманием к переговорам Матильды Ивановны и ее спутника, словно ожидая призыва вмешаться в дело...

И сейчас он следил за нашим окном скучающими и жадными глазами...

Вот уже не видно его лица... Вот плывет назад рябое лицо смазчика, несущего куда-то вперед фонари, окна "дежурной", увядшая зелень садика, где недавно бушевала стая задорных нахохлившихся воробьев...

Потом мелькнула вышка водокачки с вытянутою в сторону трубою насоса, как бы огромною кривою рукою, протягивавшеюся к мимошедшему страннику поезду за подаяньем и теперь в тоскливом изнеможении опущенною вниз.

И поезд понесся вдаль, все ускоряя и ускоряя ход.

-- А вы совсем напрасно поехали, Михаил Ильич! -- сказала женщина, усевшись комфортабельно на своем месте против меня и чисто театральным жестом положив на круглые, пухлые колени сложенные в жест наивничающей институтки полные красивые руки с окованными в броню многочисленных колец длинными, белыми пальцами.

-- Почему -- напрасно? Почему? -- завозился Михаил Ильич, сидевший рядом с девочкою и гладивший ее белокурую головку рукою.

-- Да ничего не выйдет. Напрасно протратитесь только!..

-- Не выйдет? Ну, пусть не выходит. Пусть, пусть... Так хоть ребенка своего провожу...

-- Вы хочете сказать, моего ребенка? Ну-к, што ж, провожайте. Имеете полное право. А только охота вам, право... Ну, понимаю, какая-нибудь интересная бельфам, а то девчонка восьми лет, и больше ничего!

Михаил Ильич не слышал этой насмешки.

Он рылся в бумажном мешке, вытаскивая оттуда что-то.

-- Кушай, кушай, Зининька. Хотишь-- яблочко? Ты такие любила -- печененькие. Или пирожка, может, хочешь? Мама Маня на дорожку испекла тебе с Маврой... Не хотишь? Вот, погоди, на "Гурьевскую" приедем, там пряники продают... Такие, брат ты мой, пряники! Слаще сахара, что у нас на заводе делают... Право слово, слаще...

И в его словах о сладких пряниках зазвучали слезы, но он сдержался, справился с собою и неожиданно окрепшим голосом сказал Матильде Ивановне:

-- Ну хочете, вексель подпишу. На семьсот пятьдесят всего. Хочете? Нет? О, Господи! Ты видишь...

Матильда Ивановна, покачивая бедрами и колыхая пышною грудью, равнодушно встала с места, махнула отрицательно рукою и стала доставать что-то с полки над моею головою.

Хотя я откинулся назад, но ее пышный бюст почти прикасался к моему лицу, черные кружева цеплялись за мои волосы, я ощущал теплоту этого так близко склонившегося ко мне тела и запах крепких дорогих духов, в изобилии пролитых на платье...

-- Ах, я вас обеспокоила, мосье... Я такая неловкая, право... Пардон, пардон... Но я не виноватая: потому, так тесно в этих купе... А относительно вашего предложения, Михаил Ильич, я сказала вам: ваше дело не выгорит. Танцуйте не с той ножки... Не мыльтесь, не мыльтесь, потому что купаться не будете... Потому, я говорила вам? Кто я ей, Зинке, прихожусь? Ну? Как по-вашему? Я ей мать, или нашему бондарю через улицу плотник? Ну? Говорите: мать я ей? Или грязная тряпка? Ну и все сказано. И довольно. Вы мне все уши прожужжали... Еще благодарите, что я так, без суда...

-- Ах вот как! Судом грозить? Так чего же вы в суд не шли? -- обозлился бородач, но тут же стих, заметив, что девочка громко всхлипнула, и опять полез в мешочек за какими-то лакомствами.

-- Зининька! Зиночек мой милый... Ты испугалася? Не бойся! Э-эх! Все перемелется, деток, все мука будет... А чтой-то у тебя головка горяченькая? Болит что-нибудь? А? Ты говори, не прятайся... Потому, если заболеешь...

-- Наревелась, как корова, и больше ничего! -- оборвала его ласковую речь Матильда Ивановна, и тут же обратилась ко мне:

-- Уж вы нас, мосье, за беспокойство простите... Вы добренький? Правда? Я по глазам вижу, что вы добренький брюнетик. Я такая проницательная... Я как увидела ваш портрет в окошке, сейчас решила: хорошо бы, если бы в этой купе с интересным брюнетиком до самого Петербурга прокатиться... А вы, Михаил Ильич, прекратите. Потому, мосье вовсе не интересно наши семейные дела знать... Очень даже скучно. И что такого? Самая простая вещь... Проще быть не может...

-- Просто! -- вспыхнул Михаил Ильич. -- Просто? А от этой простоты, может, жизнь человеческая кончается...

-- Ах, скажите, какая трагедия?.. Чья же это жизнь кончается?! Уж не вашей ли благоверной, Марьи Львовны? При такой внешности -- такие нежности...

-- Вы о внешности оставьте. Потому, по крайности -- честная женщина.

-- А я -- бесчестная? Ха, ха, ха! Ну-к, што ж? Какая есть. С тем примите. А только не мы к вам, а вы к нам...

-- Ах, мосье. Вы уж извиняйте. Вот, прошу-прошу Михаил Ильича эти скучные разговоры кончить... Вам надоело уже? По лицу вижу -- надоело. А мне самой -- так хуже горькой редьки надоело. Пристал, как с ножом к горлу: оставь, да оставь... Вот эту самую -- зверушку, Зинку резинку...

-- Да какая она ваша дочка? Господи!

-- Оставьте этот сюжет, Михаил Ильич. Моя дочка, так моя. Что разговаривать? Незаконная, а родная... Что же? Мне один студэнтик знакомый говорил, -- у меня студэнтов знакомых до пропасти, -- что теперь в Питере сколько законных, столько и незаконных, бастрюков по-нашему, по-харьковскому, рожается... Климат такой... Что же? Не всем законными быть.

-- Да ведь вы ее только родили, сейчас же и шваркнули, прости Господи, как щенка какого. Ведь бросили!

-- Ну, бросила. Такие обстоятельства были... И не бросила, а прачке Марье Иванне отдала.

-- Бросили, бросили...

-- Ну, бросила. Так что ж? А вы подобрали. Было бы не подбирать! Никто не просил... Ах, брюнетик, я вас ногою толкнула, кажется? Пардон!

-- Бросили, бросили... И потом мы с Манюркою вам деньги заплатили... Помните? Вы тогда в нужде были. До зарезу деньги нужны были. Помните? Вы пришли и говорили: за пять целковых -- с потрохами отдам... Потому, связывает она меня по рукам... Помните? Говорили?

-- Мало ли, что я говорила!

-- А мы -- честь честью: сто рублей, как одну копеечку. Вы еще и расписку написали: никаких претензий...

-- Начхать на вашу расписку. Она незаконная... Да вы, Михаил Ильич, бросьте эти разговоры. Ни к чему. Одни слова и больше ничего. Я имею полное право, и никаких. И симпатичному брюнетику -- одна скука. Правда, брюнетик? Одна канитель, и больше ничего. Хочете, брюнетик, вина? Со мною две бутылки... Вы, по глазам вижу, не прочь "осажэ" сделать. А я и сама такая: люблю, чтобы дым коромыслом... Один раз жить будем... Хочете вина, брюнетик? А я вашу физиономию знаю. Ей Богу! Вы, верно, в "Зоологии" или в "Аквариуме" часто шляетесь? За девчонками питерскими бегаете? Ох вы, мужчины!.. А я люблю таких. Что-то толку, когда мужчина -- размазня? А Михаил Ильича не слушайте. Ишь, лысый черт старый!.. Чем соблазнять вздумал! Пятьсот рублей, семьсот рублей... А этого не хочете?

И молодая женщина, взявшись руками за бока, ухарски показала спутнику язык и громко засмеялась.

-- Хоть бы ребенка постыдились! -- ответил тот, сконфузившись.

-- Ребенка? Своей дочери? -- изумилась Матильда Ивановна. -- Моя родная дочь, пузырь, и мать должна стыдиться? Ой, держите меня, брюнетик, а то я в обморок упаду... Ты, кукла... Зинка-резинка!.. Слышишь? Спи у меня! Глаза закрой и спи! Ишь, глаза таращит... Смерть не люблю таких!

-- Не любите? Так зачем от нас отбираете? Оставьте у нас! -- снова заговорил Михаил Ильич. -- Заставьте за себя Бога молить. Плату, какую хочете, назначьте. Что же? Конечно, мы люди бедные. Горбом достаем... День и ночь... Но живем прилично. И ребенка выкормим, образованье дадим... Ей Богу. И на что вам ребенок? Замотаете ведь только...

-- Ага! Так и замотаю сразу? А если замотаю, так на то полное право имею. Потому, мать... А ваше дело, дяденька, зась!.. Вот что!

Наступило тяжелое молчанье. Михаил Ильич от времени до времени снимал с потной головы картуз, ерошил волосы, доставал из кармана пестрый платочек, вытирал лоб, по которому бежали крупные капли пота, и тяжело вздыхал.

Девочка, прикорнув в уголке дивана, спала или притворялась спящею. Нога моей соседки совсем недвусмысленно уперлась в мою ногу, ее мягкий носок то шаловливо прижимал мою ногу, то ерзал по ботинку...

-- Д-да, что уж? -- прервал молчанье Михаил Ильич! -- Конечно, полное право, как по закону... А только... Только не по совести.

-- Совесть? -- вспыхнула моя соседка. -- Совесть? Вашу совесть у нас в Зоологическом саду показывали. Такая маленькая, зелененькая, на четырех лапках, хвостик закорлючечкою... Вот какая ваша совесть! Ей кусок сахару кинуть, так она служить будет... Вот что! Совесть? А вы почем знаете, может, у меня у самой совести больше вашего было? Ну? А что из меня вы с совестью сделали? Ну? Где ваша совесть была, как меня подлянка одна за сто целковых старику слюнявому продала? Опоила, окормила, сонную продала. Где тогда ваша совесть была? А куда тогда ваша совесть девалась, как я эту дрянь под сердцем носила, а сама -- голодная? С купцом одним жила. Покуда ничего -- ладно. А как понесла Зинку, трах... Чтобы духу твоего, говорит, не было. А где ваша совесть была, как он, купец мой, советовал мне:

-- Ты, Мотя, выпей того-то. Да ты сделай так-то... Чтобы ничего не было!

-- Совесть? Она тогда на задних лапках служила...

-- Что же? Разве я отпираюсь? Родила, бросила. Чуть не задушила... А меня жалели тогда с вашею совестью? Эх ты, лысый черт... Да ну тебя!.. Я говорю, ты мне кровь портишь... Еще печенка лопнет!

Михаил Ильич посидел минуту молча. Поезд несся в ночной мгле по безлюдной степи, колеса громыхали по рельсам, выпевая назойливо какую-то монотонную песенку из четырех тактов:

Покатили, покатили,

Покатили, покатили...

-- Вот растили, берегли, ветерку дунуть не давали, -- начал, опять ни к кому не обращаясь, Михаил Ильич, теребя нервно рукою рыжеватую бороду и почесывая толстым красным пальцем переносицу.

-- Вы простите, молодой человек! Может, и в самом деле надоели мы вам. А только -- тоска. Смертная тоска...

-- Вот ворочусь домой, к жинке... Без Зининьки... Без деточки... Господи! Чем прогневили мы Тебя? За что караешь нас?

-- Охота лясы точить, старичок! -- шепнула Матильда Ивановна и опять заиграла носком ботинка.

-- Вы послушайте только. Вот свидетели были -- деньги большие давал я ей. Не берет! Знаете, почему не хочет брать?

-- Я и сама брюнетику скажу. Очень нужно! Что ж такого? Слушайте, брюнетик. Скажите, имела я полное право? Вы человек интеллигентный... Знаете нашу жизнь? Ну? Сама хохочешь. Вон, весною моя подруга из "Зоологии" на катере ехала, булькнула в воду... Так нет, и помереть не дали, живою вытянули...

-- А который меня погубил, выкинул на мороз с ребенком -- величается. Автомобиль завел. Людей давит... Как-то встретились -- плюнул на меня... Ну, что поделаешь? Я по билету хожу. Нас ведь и бьют, и колотят... Чуть что -- вышлют. Прав никаких. У всех -- над нами полное право. А мы -- хуже собаки...

А тут говорят мне:

-- Хочешь, мы его прикрутим, "обажэ" твоего? Ребенок есть? Свидетели есть? Мы его прижмем...

-- Если бы не пригрозил он тогда мне, что на Казачьем проморит, может, и прошло бы так... А тут -- засосало, меня...

Говорю: есть ребенок, и свидетели есть...

А мне говорят:

-- Вот прошение. Садись, подписывай...

-- Ну, и пошло, и пошло... Адвокатик такой молоденький...

-- Я, говорит, прославлюсь на этом деле. Во всех, говорит, газетах будет.

А мне что ж? Он, мой первый, тогда меня на мороз...

А потом струсил. Сам приезжал. Тоже, как и этот, лысый...

-- Помиримся, говорит. По совести, говорит...

-- А y самого -- зубы скрипят... И совесть -- на четырех лапках, хвостик закорлючечкою...

Ну, судились, судились...

Ах, одна ерунда, брюнетик. Или две ерунды...

А только исполнил свое слово адвокатик: прижали хамаидола моего. Свидетели, записочки, то да се... Он и туда, он и сюда...

Ну, и присудили: на воспитание ребенка до совершеннолетия... Да мне это -- наплевать. Грош дадут. Мне главно -- скандал. А, впрочем, и нагреть хама хочется...

И говорят: предоставьте ребенка. Сейчас исполнительный лист! Ну, а ребенка я раньше отдала. Что же? Разве я спорю? Отдала, так отдала. Еще и рада была. Потому, разве я не понимаю? Они люди ничего. Только совесть закорлючечкою. Для себя -- одна, для других -- другая...

Ну, я к ним: отдайте Зинку-резинку...

А они, знаете, брюнетик, какую штуку сыграли? Они -- трах -- в один день и удрали из Питера, и девочку увезли...

Сбежали!..

Ну, я выследила. Говорят, на заводе сахарном. Я взяла у адвокатика сто рублей -- все равно, должна ему немало, заразом отдам, и мазнула. Приезжаю -- они как ахнут... Думала, убьет меня этот лысенький старичок... И его благоверная: змеею шипит... А потом пошли обмороки, истерики...

На коленки становятся:

-- Не берите ребенка! Не погубите! Мы его так любим!..

-- Говори, старичок, становились вы передо мною, гулящею, на коленки?

Михаил Ильич молча вытирал дрожащею рукою пот на изрезанном морщинами лбу.

-- Ну, я не поддалась. Взяла девчонку, вот везу...

Да вы не плачьте, люди с совестью... Михал Ильич! Слышите? Вот, при брюнетике говорю: я отдам вам девчонку...

Ей-Богу, отдам. На что она мне?

Вот, прижму черта проклятого, отца Зинкиного... А там надоест мне канителиться, я пришлю к вам Зинку...

Поезд замедлил ход, приближаясь к станции.

Михаил Ильич встал, перекрестил девочку, поцеловал ее, потом, отвернувшись в сторону, порылся в кошельке, достал какую-то кредитку и сунул Матильде Ивановне.

-- Хоть не обижайте девочку... На лакомства ей... Ишь спит она... Проснется, плакать будет... Так вы ей... чего-нибудь. Игрушки не забудьте...

-- Какие игрушки?

-- Зининькины... Вот, на верхней полочке, в ящичке продолговатеньком... Там кукла. "Марфушею" называет ее. Посуда... Ну, все...

Михаил Ильич смахнул слезинку с красных припухших век и вышел из вагона.

Матильда Ивановна проводила его глазами. Мне казалось, что в ее мозгу шевелится мысль, -- не отдать ли ребенка любящему его человеку?

Но потом мысль эта исчезла. Молодая женщина всем станом обратилась ко мне со словами:

-- Брюнетик! Что вы такою букою недотрогою сидите?

-- А что мне, танцевать прикажете?

-- Садитесь рядышком. Знаете, как у нас говорят:

-- Сядем рядком, поговорим ладком... Придвигайтесь ко мне. Скажите, вы каких женщин а-ба-жа-ете? Шатенок, как я, иди блондинок? Я сама брюнетов обожаю...

А я вам, брюнетик, нравлюсь? Нет, вы -- откровенно...

Что вы на девчонку смотрите? Она спит... Слышите?


--------------------------------------------------------


Источник текста: Сборник рассказов "Догорающие лампы". Сб. рассказов. СПб.: Обществ. польза, 1909.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.