# Простые рассказы

Борис Андреевич Пильняк

Всегда командировка

Волчий овраг

Первый день весны

Моря и горы

## Борис Пильняк


## Простые рассказы


Из библиотеки Олега Колесникова


## * ВСЕГДА КОМАНДИРОВКА *


I.


Весь день провел на карьере, подкладывал фугасы и рвал известняк. Внизу, в лощине, лежал завод, дымились трубы, к карьеру и от него бегали, поскрипывая вагонетки. Наверху, над обрывами, стояли мокрые сосны. Небо весь день было серым, сырым, дым из труб стлался по земле. Фугасы взрывались с рокотом и дымом.

Шел домой с штейгером Бицкой, уже упала осенняя темнота и ярко горела турбинная. Инженерский поселок лежал по ту сторону, в расчищенном лесу, цементные постройки домиков стояли однообразно, горели, свистели голубые шары фонарей, кидая черные тени от сосновых ветвей и стволов. Кожаная куртка прилипла к спине; верно, также она прилипла и у Бицки. Бицка говорил:

-- Дома сейчас чайку, казедка, Серкей Терентьич, шена, -- Бицка недавно женился.

А в доме инженера Сергея Терентьича Агренева было темно, в окна падал свет фонарей, и лишь в комнате жены, сквозь плотно-сдвинутые двери виднелся свет: -- любимая жена, одна на всю жизнь, -- чужая. Раздевался, мылся, пошел дождь -- зашумел по крыше, взял газету. Вошла горничная, сказала -- чай готов.

Анна высокая, тонкая, прекрасная, чужая, стояла у окна, спиной к нему, с книгой; около, на подоконнике стоял стакан, запотело стекло. Не повернулась, сказала -- наливай чаю.

Электричество горело ярко и холодно. Пахло клеем от свежих поделок. Не сказала больше ни слова, тонкие пальцы перебирали страницы, -- читала стоя, склонив голову. Спросил:

-- Ты уйдешь вечером, Анна?

-- А? Нет, буду дома.

-- Кто-нибудь придет?

-- А? Нет никто. А ты уйдешь?

-- Не знаю, наверное. Завтра я еду в командировку, на неделю.

-- А? Да, в командировку.

Остался, остался бы, говорил, говорил бы бесконечно много -- обо всем: о том, что без личного невозможно, без любви нельзя, о своей любви и о тоскливых своих вечерах, -- и тоже замолчал.

-- Ася спит?

-- Да, уже.

На столе, на холодной белой скатерти, в прямых складках стоял никкелевый чайник, одинокий стакан. Ровно щелкали часы.

-- Не обманет, не изменит, не уйдет, -- а чужая, чужая, -- и мать.


II.


Мрак окончательно укутал землю, фонари вырезывали в нем белые шары, дождь капал безнадежно, безнадежно ревел заводский гудок.

Шел по квадратным аллеям парка, через парк, к клубу, не дошел, свернул к школе, пошел к Нине: вместе, в маленьком городишке учились -- и с тех пор, ибо любовь одна, -- он остался для нее навсегда -- одним, единственным: металась по России, боролась с собою, с ветренными мельницами своей чести, -- не смогла, сломилась, -- приехала, чтобы жить подле.

Шел темными коридорами школы, постучал.

-- Войдите.

В маленькой комнате, у маленького столика -- с книгой, одна, в сером платке, некрасивая, с щекой, покрасневшей от ладони, -- и заметил с тоскою, что глаза ее углубились, засветились нежно, встала, кинула книгу.

-- Ты, милый? Здравствуй. Дождик?

-- Здравствуй. Пришел посидеть.

-- Скинь пальто, хочешь чаю, -- протянула обе руки; без слов говорила -- спасибо, спасибо.

-- Как живешь?

-- Устаю. Ничего. Очень устаю.

Ставила в игрушечной кухонке самовар, на столе -- около тетрадей -- раскладывала баночки с вареньем, усадила в единственное кресло, -- суетилась, улыбалась, алела щека -- не могла померкнуть -- на том месте, что подпирала ладонь весь долгий вечер, -- любящая, отдавшая все, от которой ничего не надо.

-- Не надо... суетиться. Потолкуем... Сядь же.

Так нежно коснулась руки, стала рядом.

-- Что, милый? -- гладила руку, обжигалась касаниями. -- Что, милый?

Иногда негодовала, ломала руки, говорила с ненавистью, туманились глаза в возмущении, иногда становилась на колени, молила и плакала, -- но всегда была нежною, тою, от которой ничего не надо...

-- Что, милый?..

-- Устал. Ведь она, -- Анна, не любит. Не уйдет, не обманет, не любит. Знаю, -- любишь...

Дома стены, холодно. Штейгер Бицка, румяный, весь день шутит, в дождь. Подожжет и стоит у шнурка. Тридцать лет -- пять десятых жизни -- половина -- десять двадцатых. Холостой патрон. Нету ласки. Без личного невозможно.

Показалось -- потухла лампа, на глаза легло теплое: ладони. Сначала слова были тихи, потом безумны.

-- Уйди, уйди, милый. Иди ко мне, ко мне, -- пусть не любишь, -- люблю, люблю...

Промолчал.

-- Молчишь? Все отдам, все будет. Отдай мне ребенка. Ведь она -- она мертвая. Ей ничего не надо. Слы-шишь? -- От-дай... Все страданья возьму себе...

Опять вспыхнула лампа, -- серенький человеческий комочек упал на узкую девичью кровать.


-- -- -- -- -- -- -- --


Мрак стал так, что не было видно в двух шагах. Около бараков горланили рабочие и пиликала гармоника. Кто-то свистел во мраке в два пальца, озорно и нелепо гогоча. Фонари по прежнему вырезывали белые круги. Шел, освещая дорогу карманным фонариком, машинально выбирая дорогу, и рядом во мраке, по лужам, спешила за ним Нина. Сосны шумели глухо, и было дико и страшно. Говорил, не думая, что говорит, думал вслух:

-- Тебя, Нина, не люблю. Мне от тебя ничего не надо. Анна, Анне -- приказал отец. Старая кровь. Анна сказала -- никогда не полюбит. Ася растет у нее -- люблю ее, дочку мою, -- смотрит на меня пустыми глазами, чужая -- тоже чужая -- моя дочь. Я украл ее мать, -- украл ее от небытия. Приду домой и лягу один. Или пойду к Анне, и она примет меня с сжатыми губами. От тебя дочери -- не хочу. Зачем?.. Завтра то же, что и вчера.

Уже на инженерском поселке, около дома, вспомнил о Нине, зазаботился:

-- Простудитесь, голубушка, и страшно возвращаться...

Постоял против нее, помолчал, протянул руку.

-- Ну, всего хорошего.

Прошла мимо ватага парней, кто-то осветил фонарем.

-- Ай-да училка. С инженериками. Го-го-го... -- загоготали, запели враз похабную частушку:

Подавали девки в суд

Земскому начальнику... Э!!


## III.


Пред сном раскладывал пасьянс, ел холодный ужин, у Анны был свет, долго стоял у ее двери, постучал. -- "Войдите". -- Зашел на минутку: сидела у столика, с книгой, книгу положила на раскрытую тетрадь-дневник. Когда, когда он узнает, что там?

-- Завтра с ранним уезжаю в Москву в командировку. Вот, пожалуйста, возьми денег на хозяйство.

-- Спасибо. Когда приедешь?

-- Через неделю, -- стало быть в пятницу, на той неделе. Ничего не надо?

-- Нет. Спасибо, -- встала, подошла, поцеловала щеку около губ. -- Всего хорошего, прощай, Асю не беспокой.

И опустилась к столу, спиною, взяла книгу.

На рассвете подали лошадь, ехал с Бицкой по шоссе на пассажирскую, было сыро; в дожде, мраке, черные, торопились ко второму гудку рабочие; обогнало на автомобиле начальство и сейчас же заревел гудок. Бицка, в котелке, с редкими латышскими усиками, румяный, смотрел кругом строго.

-- Не выспались, Роберт Эдуардович?

-- Нет, не то. У меня плохая настроение, -- помолчал. -- Мне сорок лет, а мой шена -- восемнадцать. Мне надо шена сериозная, песмолфная, хосяйка. Она фсе шутит и тянет мена са узы, и смеется. Прафда, не выспался. Тала мерку к новым патинки... Ерунта... -- и улыбнулся узкими своими хитрыми глазками. -- Шеншина!..


## * ВОЛЧИЙ ОВРАГ *


I.


Агренев в детстве, ребенком, слышал из разговора матери о том, что вот Нина Каллистратовна Замоткина с дочерью ходила -- сегодня утром в девять часов -- к фельдшерице Часовниковой на квартиру давать пощечину Часовниковой, которая разбила семейный очаг, потому что у ней была связь с Павлом Александровичем Замоткиным, мужем Нины Каллистратовны. Тогда Агреневу-ребенку ярко представилось, как Нина Каллистратовна за руку с дочерью и с ридикюльчиком в другой руке -- идет; походка, конечно, необыкновенна, раз идут на квартиру давать пощечину, -- надо было, должно-быть, итти в присядку или раскорякой, что ли; семейным же очагом было нечто, вроде маньчжурки, обязательно железное, раз идут за него давать пощечину; и чрезвычайно любопытно, как Нина Каллистратовна придет на квартиру, размахнется рукой и -- даст; и походка, и квартира, и руки -- все имело для ребенка сокровенный смысл, чрезвычайно любопытный.

Это осталось в воспоминаниях от детства, от маленького городка, провинции, где все было необыкновенно, как детство. Здесь, в Волчьем овраге, вспомнил это Агренев -- и затосковал. Никто, никогда не пойдет давать за него пощечин. Какое варварство -- пощечины, и нет никакого решения -- в пощечинах. Была осень, и, когда стоял в овраге и ждал Ольгу, низко над головой пролетели журавли, выстраиваясь в стрелку и курлыкая нестройно. Потом с горизонта на востоке небо стало наливаться свинцом, небо стало зимним и над головой вспыхнула голубая Вега. Ольга пришла неожиданно, опоздав, сразу -- вся с головы до ног -- став на обрыве оврага, чтобы опуститься к Агреневу в овраг -- в овраг.


II.


Александр Александрович Агренев, семейный человек, инженер-металлург, и Ольга Андреевна Головкина, учительница -- девушка, живущая с тетей, окончившая восемь классов гимназии. Ее все звали Оля Головкина, и это было неправильно, потому что она носила древнюю русскую фамилию, славную еще Петром Первым и сенатором Головкиным. Но тогда еще, при Петре Первом, эта фамилия соскочила в низы, чтобы оставить в этом городе Головкинскую улицу и дом на Головкинской, сдачей внаймы которого жила тетя. Агренев знал, что тетя -- имени ее Агренев не знал -- старая дева, имела одну радость, Олю, что тетя вечерами сидела у окна без лампы, поджидая Олю, и Оля, поэтому, возвращаясь со свиданий, обходила квартал, чтоб заместь следы. О тете никогда не говорилось прямо, лишь вскользь упоминалось слово, как вещь, -- тетя. Оля же была милой девушкой, о которой трудно говорить, очень похожей на ивовую лозинку, такую хорошую провинциалочку. Город разметался по холмикам среди полей и древних каменоломен, всей энергией своей город истекал в завод на том конце, -- и случайный разговор, бывший весной в начале знакомства между Агреневым и Олей, -- был в стиле и города, и Оли: Агренев сказал к чему-то:

-- Бальмонт, Блок, Брюсов, Сологуб...

Оля перебила его поспешно, милая лозинка:

-- Я вообще иностранных писателей мало знаю...

В городе, ни в гимназии, ни в библиотеке, ни в журналах, не знали ни о Бальмонте, ни о Блоке, -- но Оля любила декламировать на память Козлова и говорила по-французски. Завод жил темной, нехорошей, трескотной жизнью, нищенки -- рваной снизу и непривычно роскошной сверху, -- и завод пугал городок с его Головкинскими, Загорными, Спасскими улицами, городок жил среди полей, придавленный заводом и все же живущий своею какою-то жизнью.

За городом, в противоположной стороне от завода, в мрак лежал овраг, который назывался Волчьим оврагом. Правее, к реке, была роща, куда ходили гулять парами. В овраг никто не ходил, потому что он был совсем не поэтичен, без деревьев, скучен, не глубок и не страшен. Но он шел по холму, господствовал над окрестностью и, если лежать в канавке у его верха, видно все кругом на версту, а лежащие -- сокрыты: Александр Александрович Агренев был семейным человеком. А мальчишки-пастухи, которые пасли на лугу стадо, заприметили, как каждый вечер летом с большака на велосипеде сворачивал в овраг мужчина, а потом, мимо них, проходила тоже в овраг девушка, спешащая, как гонимая ветром лозинка: мальчишки, как подобает мальчишкам, кричали вслед девушке всякую мерзость.

Оля все лето просила Агренева привезти ей книг, почитать, -- как она не заметила, что за все лето ни разу книг не привозил он ей.


III.


Потом был вечер, уже в сентябре, после того, как несколько дней шли дожди и они не встречались, -- когда случилось все, что должно было случиться, что бывает у каждой девушки раз в жизни. Они встречались всегда в восемь, и восемь в июне идут совсем не так, как в сентябре. Дожди прошли, но остался холодный осенний, опустошающий, ветер, и вечер грузился свинцовыми тучами, холодом, неуютом. В тот вечер летели на юг журавли, курлыкая в небе. Трава в овраге пожелтела и пожухла. Днем было солнце, и Оля пришла в белом платье. Пастухи, карауля стадо, кричали всякую мерзость. Обыкновенно они, Агренев и Оля, расставались здесь же в овраге. В тот вечер, поистине черный, Агренев провожал Олю до дома, и оба они были заняты только одной мыслью: -- о тете, -- что тетя сидит у окна без лампы и ждет Олю, или она зажгла уже лампу и готовит ужин? -- Оле надо было во что бы то ни стало, чтоб тетя сидела у окна без лампы, чтобы можно было в темноте пройти в свою комнату, так как Оле надо было секретно от тети переодеться. Они, Оля и Агренев, шли даже не под руку, а тесно -- рядом, склонив друг к другу головы и шепчась -- только о тете. Оля не могла думать ни о боли, ни о радости, ни о страдании, -- она думала о том лишь, как пройти, чтоб не заметила тетя. А Агреневу было скучно, жутко и тоскливо от мысли о скандале. -- И у тети в окне был свет, и Оля Головкина затрепетала, как лозинка, от света в окне, прошептав хрипло, как крикнув:

-- Я не пойду!..

Но все же она пошла домой, лозинка, гонимая ветром. Агренев условился с ней встретить ее на утро в заводской конторе, чтобы узнать, -- в сущности, о тете, как тете, минул или нет скандал.

В овраге, когда Оля, отдавшая все, плакала и прижималась к его коленам, в черной ночи совсем над головой, даже слышен был шелест крыльев, пролетели на юг дикие гуси, гогоча, встревоженные его папиросой, десятой под-ряд, -- и защемило: "на юг, гуси, на юг!.. ты же никуда не уйдешь, раб, ненужный с ненужными!", и вспомнилась та пощечина, которую ходила давать за мужа Нина Каллистратовна и которую никто не даст за него -- Оле Головкиной. "Оля -- ненужное, случайное бремя!" Тогда в тот вечер от Головкинской улицы через весь город и потом по заводу, на инженерский поселок, проезжая на велосипеде кратчайшим путем, ибо за ночным мраком не надо было прятаться, Агренев думал не об Ольге, а о тете: о том, что она, старая дева, что у нее одно -- Оля, и Оля скроет от нее свою трагедию, что она, тетя, целыми вечерами -- целыми вечерами сидит у окна, одна, без лампы, -- конечно, не для Оли, а потому, что всю жизнь она умирает, как умирает город, где знают Козлова, как умирает он, Агренев, как умерла девушка -- Оля. Как сильна жизнь! Какая трагедия в этих вечерах без огня, у окна


IV.


Дома у Агренева горничная каждое утро приносила ему в кабинет на подносе уже остывший кофе. Агренев уходил на завод, когда все еще спали. На заводе были драные рабочие, всячески -- нищие до последней степени, остроты Бицки, лязг вагонеток, -- на заводе был: завод, именем своим определяющий все. В обеденный перерыв Агренев приходил домой, мылся и слышал, как за стеной жена -- белая Анна -- гремит ложками. И это -- вся жизнь. Чрезвычайно любопытно, как Нина Каллистратовна придет на квартиру, размахнется рукой (какой рукой, -- той, в которой ридикюльчик, или предварительно переложит ридикюль в другую руку?) и даст пощечину фельдшерице Часовниковой. Оля -- милая Оля Головкина, от которой, как от всех, ничего не надо!

В тот вечер тогда пришла дочь, Ася, сделала книксен и сказала:

-- Покойной ночи, папо.

Агренев задержал ее, посадил на колени, -- любимую, единственную.

-- Что же ты делала, Асинька?

-- А когда ты уезжал в поле к Головкиной, мы с мамой играли в бегающую игру.


V.


Утром в контору -- якобы по делу -- Оля пришла такая же, как всегда. И Оля радостно сказала:

-- Тетя ничего не узнала. Она мне отперла без лампы и замешкалась в коридоре, и я проскочила мимо нее поскорее. Потом переоделась и вышла к ужину, как ни в чем не бывало!

Гонимая ветром лозинка!

В конторе звонили телефоны, было утро, щелкали на счетах. В кабинете они были вдвоем, уговаривались, как встретиться вновь. Оля не хотела итти в овраг, потому что мальчишки говорят гадости. Агренев не сказал ей, что дома у него все известно. Прощаясь, она прижалась к нему, как лозинка в ветре, и прошептала:

-- А я сегодня не спала всю ночь. Ты заметил, я никак не называю тебя -- у меня нет для тебя имени.

И просила, чтобы он захватил -- не забыл! -- книг.

Город лежал на пересечении таких-то широты и долготы. О городе ничего не знали. О заводе же печаталось каждый год в промышленных ежегодниках и изредка в газетах, когда бастовали рабочие или заваливало рабочих известняком. Завод был акционерной компанией. Агренев писал отчеты по своему отделу, отчеты тоже печатались, чтобы их никто не читал, и там стояло: "Инженер А. А. Агренев". Оля же Головкина писала только ведомости и дневник, в ведомостях по своему отделению в начальной школе, против фамилий учеников она ставила баллы.


## * ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВЕСНЫ *


Утром мама встала такой же, как всегда за эти бесконечно долгие месяцы: я привыкла звать мамой -- мать Александра. На ней черное платье и в руках белый большой платок, который она так часто подносит к губам.

В столовой было светло. На столе чинно стоял чайный сервиз, и из самовара шел пар. Я уже привыкла, что столовая все время напоминает, будто мы уезжаем на дачу. Это происходит оттого, что сняты все картины, завешено висевшее здесь случайно зеркало.

Я обыкновенно встаю очень рано, моюсь и сейчас же берусь за газеты. Я раньше почти никогда не думала о газетах и они для меня были совсем безразличны, но теперь я не представляю без них жизни. К чаю я уже знакома со всем, что делается в мире и рассказываю маме: мама не может читать газет.

Мама выходит из своей комнаты, бывшей Александра, высокая, вся в черном, и в ней какая-то строгость. Это все так, как должно быть. Она крестит меня, целует в лоб и губы, и, как всегда, отворачивается быстро и подносит платок к губам. Я знаю, она вспоминает, что Юрий убит, а Александр -- там... и что я одна, ее, осталась с ней.

За чаем, мы всегда молчим, мы вообще молчим, и только один вопрос она задает:

-- Что в газетах? -- и эту фразу она говорит всегда хриплым голосом. И я, очень волнуясь и бестолково, рассказываю ей все.

После чая до двенадцати я хожу около окон, вижу все прежний завод и поджидаю почтальона.

И так, за почтой, газетами, горем матери и моим, проходят дни за днями. И всегда, когда я жду писем, я вспоминаю маленький эпизод войны, переданный мне на эвакуационном пункте раненым прапорщиком. Он был легко ранен в голову, но я уверена, что он был психически ненормален или неврастеник. Он лежал на носилках, смуглый, с черными глазами и с белой повязкой. Я его поила, но он не пил чая, отставляя кружку и держа меня за руку, говорил:

-- Вы знаете, что такое -- война? -- Не смеете, не можете знать?.. А я знаю. Все знают, кто там были!.. Шли мы в штыки, понимаете? -- в штыки, то-есть резать, колоть, кромсать друг друга, человеков. В нас пулеметом стреляли. Ну, вот, шел рядом со мной рядовой Кузьмин, и в него сразу две пули попали. Он упал и, уже ничего не соображая, забыв, что я их офицер, как-никак, протянул ко мне руки и закричал: "Земляче-ек, -- приколи!" Понимаете?! -- "Земляче-ек, приколи!" -- И вам не понять -- не смеете!

Он говорил это, то шопотом, то крича.

Он говорил, что этого нельзя понять мне. Но я понимаю... "Земляче-ек, приколи!" -- в этой фразе для меня слит весь ужас войны, и смерть Юрия, и рана Александра, и горе матери, и все, все, что дала война, -- слит до боли в висках, до физического ощущения тоски, -- "Земляче-ек, приколи", -- как просто, не человечески.

Я эту фразу вспоминаю каждый день, особенно часто в зале, когда жду писем. Александр пишет редко и сухо, о том, что здоров, и опасностей или нет, или они миновали; он пишет всем сразу -- маме, мне и Асе.

Так было и сегодня, я ждала писем.

Пришел почтальон, принес несколько писем, и одно из них -- от Александра. Я его вскрыла не первым, поджидая маму.

Вот оно:

"Родная Анна.

Вчера и сегодня -- прорвало -- тоскую и думаю о тебе, только о тебе. Когда живешь покойно, без передряг, тогда не замечаешь многого хорошего, -- это я говорю о тех цветах, что посылаю тебе. Они растут как раз у окопа, а достать их страшно трудно, потому что можно быть убитым. Так я цветы эти и раньше видел, но как называются они, не знаю, и очень обидно.

Прощай. Люблю тебя. Прости за "армейский" стиль. Это письмо только тебе".

В письме были две фиалки, две маленьких голубых фиалки, которые растут сейчас же после снега.

Я дала -- все же дала -- прочесть это письмо маме -- его матери, -- и у мамы задрожали губы и потекли слезы. Она заплакала, но в слезах смеялась. И мы обе, я -- молодая и мама -- старая, мы обе плакали и смеялись одновременно, тесно прижавшись друг к другу. Я раньше представляла войну фразой -- "землячек, приколи". А теперь у меня оттуда -- от Александра -- фиалки, две фиалки, которые еще не завяли.

Я замечала раньше, что весна, лето, осень, зима в человеческом сознании приходят как-то сразу. Помню в детстве, на даче. Все еще лето, все как всегда, но вдруг утром подул самый обыкновенный ветер, бросились в глаза красные листья виноградника, которые уже появились недели три, -- и вдруг сразу чувствуешь, что осень, сразу меняется настроение и начинаешь собираться домой, в город.

Сколько лет я не видела ни осени, ни зимы, ни весны, -- не чувствовала их?

А сегодня я сразу -- после давно-давно ушедшего лета почувствовала весну.

Я только сегодня заметила, что окна у нас замазаны, что на мне черное платье, что уже май, что уже в полях цветут колокольчики. Я забыла, что я молодая: сегодня я помню это.

И еще я знаю, что верю, люблю -- давно люблю -- Шурика, Александра. И я знаю -- пусть много ужаса, много нелепого и безобразного, но есть еще прекрасная молодость, и любовь, и весна, и голубые фиалки, растущие на окопах.

Мы с мамой плакали и смеялись, вдвоем, тесно сжавшись на диване. Потом я одна ушла в поле, за завод -- любить, думать, мечтать... Я люблю Александра -- на всю жизнь, навсегда...


## * МОРЯ И ГОРЫ *


I.


Окопы -- совсем не там в Литве, в Полесьи: в дождливую ночь на Виндаво-Рыбинском, в поезде, как окоп, -- окопы в самой Москве. Рядом , в соседнем купе говорят:

-- А вы какой части? -- "Да-да, как же! Помните, там еще овраг, весь в валунах, и озеро внизу, много в этом озере народу уплыло в царствие небесное". -- "Командир третьей дивизии, позвольте представиться".

-- Братушка, дай закурить, пожалуйста. Из побывки мы.

Поезду итти в ночь на Ржев, на Великие Луки, на Полоцк. Вон, братва забилась под скамью, пьет чай, очень довольна. За окном газовые фонари, в дожде -- Виндаво-Рыбинского, и глаза у женщин под дождем под окнами, -- как фонари в дожде. Пахнет нафталином. -- "Где вагон коменданта?" -- Женщинам в вагон -- нельзя, -- тут на войне -- одни мужчины, и пахнет уже кожей, дегтем и портянками, мужской запах.

-- Да-да-да-да, хо-хи! Врет -- вре-от. Нет-с, красавица, такого человека, который шел бы в атаку не сумасшедшим! -- хохочет и говорит басом, очень довольно.

Третий звонок -- "Где вагон коменданта?!" -- "Что же, прощай!" "Хо-хо-хо-хо! Вре-от, врее-от-с, сударыня". -- "Мозоль я себе натер, буцы новые выдали, вот и натер обратно", -- это из-под лавки и на лесенке, по которой взбираются на верхнюю полку, повесили новые портянки, со свежими казенными ярлыками и все же пропахнувшие уже потом. -- Сдвинулись лакфиолевые фонари по дебаркадеру в ночь, сползли женщины и носильщики, козырнул дежурный, дождь стал косым, в смене стрелок ночь стала такой.

Ночью в дожде во Ржеве через окно лазили за чаем, в окно налезли отставшие с винтовками, поезд гремел манерками. Дождь хлещет, как веник в бане. В коридоре братва недовольна поверкой документов. Под лавкой беседуют, военные пустяки.

А утро -- в розовых облаках, -- с деревьев капают капли, дождь прошел, светло, благоуханно. Великие Луки, Ловать, на станции кофе и солдаты, нет женщин. Поезд обходит контр-разведка. Солдаты, солдаты, солдаты, -- винтовки, винтовки, -- манерки: братва. И это уже не Великороссия, кругом еловые леса, холмы, озера и всюду на земле навалены круглые точеные камни, валуны, -- а на станцийках из-под елей выползают молчаливые люди, летом в овчинных тулупах и шапках, и босиком: литва. Контр-разведка -- как развлечение, длинный-длинный, пустой день, как праздник и все уже знаемо: какой части, сколько ранен, в каких боях. В Великих Луках многие сошли -- нет новых. Весь день тихо и празднично.

А к ночи Полоцк, белые стены монастыря ушли назад, Двина, прогремели по мосту. Здесь ездят уже только ночью, без расписания, без огней, и опять мелкий дождичек. Без свистков останавливается поезд, без свистков идет, и кругом тихо, как в октябре, -- над землей же ночь. С Полоцка на каждой остановке только слезают, никто не садится вновь, от каждой остановки по декавыльке до окопов тридцать верст. Такая усталость -- после Москвы, слов, проводов, после бесконечного дня! Едва-едва светает, небо как бутыль из зеленого стекла, там сзади, на востоке.

-- Вставайте, приехали.

Станция Будслав, крыша у станции съедена бомбой с аэроплана. На асфальте перрона, под кротегусами, в садике спят вповалку солдаты, книжная лавка к приезду поезда открыта, стоит заспанный еврей: Чириков, фон-Визин, Вербицкая. И где-то в отдаленьи, почему-то, так четко слышно, как хлопают руками в рукавицах. -- "Что такое?" -- "Это долбит тяжелая артиллерия". -- "Где комендант, где тут комендант?" -- "Спит комендант"...


II.


Неделя проходит в окопах, идет другая.

Надо было бы записать все в первый день: теперь все сгладилось, вот это, что там на луговине на проволоке висит человек и у него постепенно отваливается голова. Впрочем, я мало вижу. Днем мы спим. Почти нет ночей -- июнь, о вечере я узнаю вот почему. Я живу в землянке и когда приходит семь часов, минута в минуту, -- оттуда из-за болота начинают обстреливать землянку: через каждую минуту шлют пулю -- чик. Еще минута и опять -- чик. Выстрела не слышно за гулом остальных выстрелов, слышно как пуля втирается в землю и бревна на крыше. И это всю ночь, до семи часов утра, минута в минуту. В землянке нас трое, они двое играют в шахматы, я все перечитал, мне надоело и лежать, и ходить, и спать. Жизнь человека чрезвычайно скудна, потому, что в три дня -- троим -- можно все рассказать. Вчера прибежал солдат, ему в разведке оторвало кисть, он мотал огрызком руки и молил бестолково:

-- Приколи, приколи-и, касатик!..

Иногда ночью мы выходим полюбоваться фейерверками. В землянку -- это стреляют в нас или, чтобы нас нервировать -- втираются пули: чик! чик! -- чик! Мы стоим и любуемся. Вдалеке тявкают орудия, и вот весь горизонт дрожит зеленым светом. Ракеты поднимаются непрерывно. Здесь были такие, какие пускали мы на Оке, были разрывающиеся на два медленные шара, были огромные диски, состоящие из сотни огней. Но ракеты исчезают, из-за леса ползут три световых пальца. Сначала они протянулись в небо, судорожно сжались и падают лихорадочно на нас, на окопы, вправо, влево. Наши гимнастерки в их свете кажутся белыми. В Полесьи на могилах ставят огромные деревянные кресты, большие как у Гоголя в "Страшной мести": сзади на холме стоят два креста, один скренился, повис на другом.

Все солдаты, солдаты, солдаты. Ни одного старика, ни одной женщины, ни одного ребенка. Ни одной женщины я не вижу уже третью неделю. -- Вот о чем я хочу рассказать -- о том, что значит -- женщина.

На пункте, вне зоны обстрела, мы обедали, -- и за фанерной стеной засмеялась сестра: я никогда не слышал лучшей музыки. Других слов я не нахожу: лучшей музыки. Это сестра пробиралась к госпиталю, ее платье, ее прическа -- какая радость! Она что-то говорила заведующему пунктом, -- я не знаю лучшей поэзии, чем ее слова. Все прекрасное, все красивое, все целомудренное, что есть во мне, что дала жизнь -- женщина, женщина. Вот и все.

Вечером я пошел в штабный кинематограф, я сидел в ложе. Когда потушили электричество, я написал на барьере синим карандашем:

"Я блондинка 22-х лет, с голубыми глазами. Но -- кто же ты? Я жду?"

Я сделал жестокую вещь.

Это написал я, но у меня защемило сердце, я не мог сидеть в кинематографе. Я стал бродить меж скамеек, ушел на поселок, ходил вокруг костела, у которого не уцелело ни одного окна, и собрал букетик незабудок в канавке у кладбища. Когда я вернулся в кинематограф, я увидел, что в набитом кинематографе ложа была пуста: при мне вошел офицер, сел беззаботно, чтобы наслаждаться, прочел написанное мною -- и стал другим человеком, я влил в него страшный яд, и он ушел из ложи. Я вышел за ним -- он пошел к костелу. Я сделал жестокую вещь.

Это я написал о блондинке с голубыми глазами, -- я шел и видел ее, и ждал ее, я, написавший. Во мне играли сотни оркестров, но сердце было сщемлено, точно его взяли в руки. Больше всего -- больше всего во всем мире -- я любил и ждал несуществующую блондинку, которой я отдал бы все мое прекрасное.

Я не остался в кинематографе и поплелся в окопы. На холме стояли два громадных креста, я сел под ними и шептал, сжимая руки:

-- Милая, милая, милая. Любимая, нежная. Я жду.

Там вдалеке взлетали зеленые ракеты, такие же, какие мы пускали над Окой. Потом забегали пальцы прожектора, моя гимнастерка стала белой, -- и сейчас же около крестов упал снаряд: это заметили меня и стреляли по мне.

В землянку чикали пули: чик! -- чик! -- чик! Я лег на нары, зарылся головой в подушку. Мне было очень одиноко и я шептал, вкладывая в слова всю нежность, какую имел:

-- Милая, милая, милая...


III.


Любовь!

Верить ли романтике, -- что вот, через моря и горы, и годы есть такая, необыкновенная, одна любовь, -- всепобеждающая, всепокоряющая, всеобновляющая -- любовь.

В штабном поезде, что стоял у Будслава и где жили штабные офицеры, знали, что такая любовь у поручика Агренева, одна, на всю жизнь. Жене, женщине, девушке, любящей один раз, когда любовь прекраснейшее и одно в жизни, -- принять героические меры, пройти все штабы, все контр-разведки, чтобы пробраться к любимому, чтобы увидеть любимого, ибо -- одно сердце, огромное, в мире и больше ничего.

Купе поручика Агренева было в дальнем вагоне N 30-05.


-- -- -- -- -- -- -- --


Штабный поезд стоял за прикрытием. Огня зажигать не позволялось. По вечерам, занавешивая окна одеялами, собирались в вагоне командующего XX корпусом играть в железку и пить коньяк. Кто-то сострил, что между фронтом и мужским монастырем много сходства, и тут и там говорят только о женщинах, поэтому нет причин не посылать монахов на фронт для поста и молитвы.

Банк купил и держал ротмистр Кремнев. Вошел проводник пан Понятский и позвал ротмистра. Остальные остались за картами. Пан сказал ротмистру, что есть женщина, очень дорого. У ротмистра задрожали колени, он сел беспомощно на подножку и достал папиросу. Пан Понятский предостерег: нельзя зажигать огня. Пушки вдалеке гудели, точно приближалась ночная гроза. Ротмистр Кремнев никогда не испытывал большей радости, чем в эти минуты, когда сидел на подножке, -- физической радости бытия, физиологической. Пан Понятский повторил, что это очень дорого, что она -- ждет, медлить нельзя. Пан Понятский вел его вагонными коридорами, во мраке. В вагонах пахло мужчинами и кожей, за дверками громко смеялись, должно быть за картами. Так прошли пол-поезда. Когда переходили из вагона в вагон, вдалеке вспыхнула ракета, и в зеленой мути блеснул желтый номер вагона 30-05. Пан Понятский отпер своим ключом дверь купе и сказал:

-- Здесь. Только, пожалуйста, тише.

Пан же замкнул ключ за ротмистром Кремневым. Это было офицерское купе, пахло духами, на скамейке внизу, кто-то дышал. Ротмистр Кремнев скинул тужурку и сел рядом. На диване спала женщина. У ротмистра закружилась, онемела голова, сердце и купе покатилось, -- ротмистр взял онемевшей рукой колено женщины. И тогда женщина потянулась, просыпаясь.

-- Это ты, родной? -- спросила женщина. -- Вернулся.

-- Да -- я, -- ответил ротмистр.

И вдруг женщина вдвинулась в угол дивана, беспомощно раздетая, протянула вперед руки, обороняясь.

-- Кто тут? Уйдите! Уйдите, ради бога!

-- Что-о? Не ломай дурака!

Дверь приотворилась, в дверь втиснулась голова пана Понятского, прошептала:

-- Не стесняйтесь, ваше-ст-во, она так... Только потише, -- и исчезла.

Больше не было слов, потому что в ротмистре, как во всех, сидел еще тот человек, который выходил у станций из лесов, в овчине и босиком и который -- "любил" женщину, глуша ее дубиной. Тогда, в купе, женщина бессильно сопротивлялась, и потому, что сопротивлялась, ему хотелось придушить ее, вдавить в подушки, еще больше насиловать, пока не постучал пан. Уходя, ротмистр засунул в чулок женщины две двадцатипятирублевки.


-- -- -- -- -- -- -- --


Любовь! Любовь через моря и горы, и годы.

У пана был ключ одинаковый для всех купе. Проводники проследили, что к поручику Агреневу пробралась женщина. Поручик на сутки был откомандирован в дивизию. Кто в темноте разберет, какой проводник отпер дверь и какой офицер насиловал? Да и посмеет ли кричать женщина, раз она там, где нельзя ей быть, откуда ее просто выгонят, -- и скажет -- и скажет ли она об этом мужу -- или любовнику? -- разве знал Понятский о любви через моря и горы? -- скажет ли она об этом мужу, другому мужчине?! -- рассчитает, поди, обдумает, вымоется, -- и никогда, никому, не расскажет... женщина... Почему не содрать лишнюю полсотни пану Понятскому?


IV.


Третьего дня, вчера, сегодня, -- бой, отступление. Штаб армии уехал в поезде, но штабные офицеры идут пешком. В каше человеческих тел, повозок, лошадей, пушек, ординарцев, извещений, приказов -- ничего не разберешь. Пулеметного и винтовочного огня не слышно. Хлещет дождь. К вечеру кто-то сказал -- проорал, что остановили. Застряли в лесной сторожке. Ротмистр Кремнев в погребе нашел молоко и творог, -- он, Агренев, с женой, командующий дивизией, фендрики -- пьют молоко. Братва разыскала в лесу корову, зарезала, жарит и ест, притащили каких-то двух местных девок, их насилуют в очередь, они очень покойны. Все говорили, что надо лечь отдохнуть, -- и не заметили, как пришел рассвет, -- заметили же потому, что через сторожку загудели снаряды, завопила поблизости русская батарея. Дали приказ итти в контр-атаку. Потащились обратно, в дожде, неизвестно почему -- Агренев, Кремнев, три женщины, братва.