# Мать сыра-земля

Борис Андреевич Пильняк

## Борис Пильняк


## Мать сыра-земля


Из библиотеки Олега Колесникова


Посв. А. С. Яковлеву


Крестьянин сельца Кадом Степан Климков пошел в лес у Ивового Ключа воровать корье, залез на дуб и -- сорвался с дерева, повис на сучьях, головою вниз, зацепился за сук оборками от лаптей; у него от прилива крови к голове лопнули оба глаза. Ночью полесчик Егор доставил лесокрада в лесничество, доложил Некульеву, что привел "гражданина самовольного порубщика." Лесничий Некульев приказал отпустить Степана Климкова. Климков стоял в темноте, руки по швам, босой (оборки перерезал Егор, когда стаскивал Климкова с дуба, и лапти свалились по дороге). Климков покойно сказал:

-- Мне бы провожатого, господин товарищ, глаза те вытекли у меня, без остачи.

Некульев наклонился к мужику, увидал дремучую бороду, -- то место, где были глаза, уже стянулось в две мертвые щелочки, и из ушей и из носа текла кровь.

Климков, остался ночевать в лесничестве; спать легли в сторожке у Кузи. Кузя, лесник и сказочник, рассказывал сказку про трех попов, про обедни, про умного мужика Илью Иваныча: про его жену Аннушку и пьяницу Ванюшу. Ночь была июньская и лунная. Волга под горой безмолствовала. Ночью приходил старец Игнат из пещеры, за которым бегал пастух Минька, -- старец определил, что глаз Степану Климкову не вернуть -- ни молитвой, ни заговором, -- но надо прикладывать подорожник, "чтобы не вытекли мозги." -- --

-- - ...Главный герой этого рассказа о лесе и мужиках (кроме лесничего Антона Ивановича Некульева, кроме кожевенницы Арины-Ирины -- Сергеевны Арсеньевой, кроме лета, оврагов, свистов и посвистов) -- главный герой -- волченок, маленький волченок Никита, как назвала его Ирина Сергеевна Арсеньева, эта прекрасная женщина, так нелепо погибшая и мерившая -- этим волченком -- погибшим за шкуру -- столь многое. Он, этот волченок, был куплен за несколько копеек в Тетюшах -- подлинных, а не в тетюшиных, с маленькой буквы, на Волге, в Казанской губернии, весной. На пароходной конторке его продавал мальчишка, его никто не покупал, он лежал в корзинке. И его купила Ирина Сергеевна.

Он только-только научился открывать глаза, его шкурка цветом походила на черный листовой табак, от него разило псиной, -- она взяла его к себе за пазуху, пригрела у своей груди. Это ей пришло на мысль сравнить цвет его шерсти с табаком, -- он маленький, меньше чем котенок, дурманил ее, как табак, прекрасной таинственностью. Мальчишка, продавший волченка, рассказал, что его нашли в лесу на поляне, -- мальчишки пошли в лес за птичьими яйцами и набрели на волчий выводок (волчата были еще слепыми), пять волченковых братишек умерли от голода, он один остался жив. -- Волченок не мог лакать. Ирина Сергеевна отстала от парохода, достала в Тетюшах -- по мандату -- соску, такую, какими кормят грудных детей, -- и кормила волченка из этой соски, -- она шептала волченку, когда кормила его:

-- Ешь, глупыш мой, -- соси, Никита, -- рости!

Она научилась часами -- матерински -- говорить с волченком. Волченок был дик, он пугался Ирины Сергеевны, он залезал в темные углы, поджимал под себя пушистый свой хвостишко, -- и черные его сторожкие глаза сосредоточенным блеском всегда стерегли оттуда, из темноты, каждое движение рук и глаз Ирины Сергеевны, -- и когда глаза их встречались, -- глаза волченка, не мигающие, становились особенно чужими -- смотрели с этой трехугольной головы двумя умными блестящими пуговицами, -- но весь треугольник головы, состоящий из острой пасти и черных тоже острых ушей, -- был глуп, никак не страшный. И от волченка страшно пахло псиной, все прокисало его духом. -- --

-- - Есть в волжской природе -- Саратовских, Самарских плесов -- какая то пожухлость. Волга -- древний русский водный путь -- текла простором, одиночеством, дикостями. Июлем на горах пожухла трава пахнет полынью, блестит под луной кремень, пылятся, натруживаются ноги, -- и листья на дубах и на кленах тверды, как жестяные, сосну не рассадишь силой, спокойствует лишь татарский неклен, нет цветов, и костры на горах -- не смешаешь их со сполохами -- видны с Волги на десятки верст, сквозь пыль Астраханской мги. И тогда известно, что пыль рождена -- кузнечиками, июньским кузнечиковым стрекотом. Справа -- горы в лесах, за горами -- степи, слева -- займища, за займищами степи. Вдали во мге за Волгой видны не русские колокольни: это немецкие "колонки".

Когда то, кажется император Павел, дал князю Кадомскому дарственную грамоту, где императорской рукой было написано:

-- ....... "Приедешь, Ваше Сиятельство, на Волгу в гор. В., там в тридцати верстах есть гора Медынская, взойдешь, Ваше Сиятельство, на эту гору и все, что глаз Вашего Сиятельства увидит -- твое -- -" -- - на Волге, в степных уже местах, на горах и по островам, на семьдесят верст по берегу, возникли Медынские леса, возрос строевой -- сосновый -- лес, дубы, клены, вязы, -- заросли, пущи, раменье, саженцы -- двадцать семь тысяч десятин. У Медынской горы в лощине стал княжий дом, оторопел девятьсот семнадцатым годом. Ничего, кроме лесных сторожек, да кордонов, в лесах не было, деревни и села отодвинулись от лесов, посторонились лесам и князю. -- Лесничий Некульев так писал друзьям в губком о дороге к нему: -- "... пароходом надо добраться до села Вязовы; в Вязовах надо найти -- или полесчика Кузьму Егорова Цыпина, и он протрясет шестнадцать верст на телеге, по лесам, по горам и буеракам, -- или рыбака Василия Иванова Старкова (надо спрашивать Васятку-Рыбака), и он отвезет -- на себе -- вверх по Волге двенадцать верст. Это врут, что только в Китае ездят на людях: в наших местах это тоже практикуется, -- Старков впряжется в ляму, сын его сядет к рулю, ты в лодку, -- и бичевой, как триста лет назад, на себе, по очереди, они дотянут тебя до лесничества. Он же, Старков, если его спросить: -- "сколько у вас в Вязовах коммунистов?" -- ответит: -- "коммунистов у нас мало, у нас все больше народ, коммунистов токмо два двора." -- А если добиваться дальше, кто же собственно этот народ? -- он скажет: -- "народ -- знамо: народ. -- Народ в роде, как бы, большевики." -- --

Леса стояли безмолвны, пожухли, в ночи. -- Но если-б было такое большое ухо, которое слыхало бы на десятки верст, -- в лесном шорохе и шелесте в ночи, оно услыхало бы многие трески падающих деревьев, спиленных воровски, дзеньканье пил, разговоры в лощинах, на горах, в пещерах и шалашах самогонщиков и дезертиров, шаги и окрики, и пальба в небо полесчиков и лесников, посвисты и пересвисты, и совиный крик, и людской крик, и стоны битых, и топоты копыт. Ночами далеко видны лесные костры, и если эти костры люди зажгли в лощине, -- далеко по росе стелется дым, -- страшны ночные костры, и страшные были рассказываются около ночных российских костров. Волки далеко обходят костры. -- Дни в лесах -- в июле -- всегда просторны, и пахнут леса татарским некленом. -- Лесные люди -- лесничие, полесчики, объезчики, лесники -- убежденнейше убеждены, что весь человеческий мир разделен на них, лесничих, полесчиков и лесников и на -- "граждан самовольных порубщиков." -- --

-- - Был бодрый солнечный день, когда лесничий Антон Некульев, бодрый и веселый человек, разыскал в Вязовах полесчика Кузьму Цыпина, рассказал ему, что он новый лесничий, что он коммунист, что на пароходе была теснотища чертова, что ему надо в сельский совет, что ночью ему надо в Медынь, что Ленин, чорт подери, -- башка! Он не говорил о том, что за ним едет еще шестнадцатеро мастеровых, чтобы не дать разграбить леса, ибо эти леса играли решающую роль в пароходном движении по Волге, -- что дан ему и его шестнадцатерым мандат расправляться вплоть до расстрелов. -- В сельском совете, в тишине и покойствии, сидели председатель и секретарь, пили самогон и закусывали соминой, -- председатель велел секретарю подать третий стакан Некульеву. -- Цыпин слушал и смотрел все обстоятельно; утром еще, как только приехал Некульев, по кордонам послал в Медынь эстафету, чтобы выехал Кузя за новым лесничим, -- слова "эстафета" и "кордон" застряли в лесном лексиконе от княжеских времен. Цыпин слушал Некульева обстоятельно, но, будучи страстным охотником, в ответ рассказывал о тетеревах, о лисицах, о двустволках, -- рассказал, впрочем, как убили мужики предшественника лесничего: убили в доме, выпороли ему кишки, кишками связали по рукам и по ногам, -- все стремились всунуть в рояль, но не всунули, и вместе с роялем сбросили с обрыва к Волге, -- рояль и до сих пор висит на обрыве, застрял в тальнике; -- а охота в тех местах царская, -- ежели, например, покорыститься травить лису в январе, когда она голодает, можно в зиму набрать шкур штук сто, -- только, конечно, не дело это для ружейного охотника, -- наоборот, позор. -- Кузя приехал на шарабане, где передние колеса были заменены тележными, а задние остались на резине. Кузя выстроился во фрунт, руки по швам, зарапортовал -- честь имею явиться... -- Некульев подал ему руку, хлопнул по плечу. Кузя сказал:

-- Честь имею доложить, так что, лучше нам заночевать здесь, а то -- глянь -- пришибут еще ночью, которые порубщики. Честь имею, так что народ стал прямо сволочь, одно безобразие.

Цыпин оказался иного мнения о положении вещей. Рассуждал:

-- Это чтобы товарища Антона Ивановича Некульева тронуть? -- Да он сам коммунист, большевик. Теперь леса наши. Это -- чтобы тронуть? -- Да я вас до Ивова ключа провожу, по степу поедем, в объезд. У Антона Ивановича -- наган, у тебя -- винтовка, у меня -- винтовка, сыну велю итти вперед, двухстволку дам. Да мы их всех перестреляем! Это чтобы большевиков трогать, -- на то он и приехал, что леса наши. Теперь бери сколько хошь, без воровства, по закону.

Степи в июле удушливы, томит стрекот кузнечиков и пахнет полынью. Все время мигали зарницы. Спустились с горы, проехали овраг, проехали мимо ветрянок, и кругом полегла степь, испоконная как века. Поехали в объезд. Цыпин скоро заснул, Кузя мурлыкал себе под нос. Было очень темно и тихо, только трещали кузнечики. Снова спустились в балку и слышно стало, как пищат, посвистывают неподалеку сурки, -- Кузя слез с шарабана, повел лошадь под уздцы, сказал, что сурки своими норами всю дорогу изрыли, чего доброго лошадь ногу сломает. Выехали на гору и увидали, как далеко в степи, на горах, над Волгой в безмолвии разорвалось небо молнией, -- грома не докатилось. -- "Гроза будет," -- сонно сказал Цыпин. -- И опять распахнулось небо, также безмолвно, только теперь слева, над степями подлинными. Лошадь побежала рысью, сухой чернозем разносил топот копыт и тарахтение колес гулко, -- показалось, что кузнечики стихли, -- и огромная половина неба, от востока до запада порвалась беззвучно, открыла свои бесконечности, рядом с дорогой склонили подсолнечники тяжелые свои головы, -- и тогда по степи прокатились далекие огромные дроги грома, стало очень душно. Молнии вспыхивали уже бессчетно, все небо рвалось молниями в лоскутья и все небо стало кегельбаном, чтобы веселым стихиям катать кегли грома. Цыпин проснулся, сказал: "Надо-ть, Кузя, к пастухам ехать, в землянке дождь пересидим, мокнуть никак не охота." --

Гроза, просторы, громы, молнии -- показались Некульеву необычайной радостью, на все дни бытия его в лесах запомнилась ему эта ночь, -- этак хорошо иной раз в молодости перекричать грозу, покричать вместе с громами! -- До пастушьей землянки не успели доехать: заметался по степи ветер во все стороны, молнии метались и громы гремели со всех сторон, -- дождь окатил шагах в ста от землянки и вымочил сразу, до нитки. Чернозем на тропке к землянке расползся в миг, ручей потек в землянку. Крикнул кто-то испуганно: -- "Какой черт еще тут ходит?" -- Лошадь у плетня стала покорно. Некульев в ярком молнийном свете нацелился, как шагнуть к землянке, -- и в кромешном дождевом мраке покатился в лужу. В громах услыхал рядом разговор: -- "Ты Потап? Это я, Цыпин." "Спички у нас вымокли. Тебя, что на охоту понесло, что ли?" "Не, барина везу, коммуниста, нового лесничего." -- Опять разорвалось молнией небо, мимо пробежал мальченка в землянку, -- сказал, проваливаясь вместе с землянкой во мрак: -- "Тятянь, опять волки пришли, стая. Тама лошадь чужая стоит, чужая, возле ней!" -- Кузя остался сидеть у лошади под шарабаном, -- Цыпин и Некульев с ружьями, старик пастух с палкой, пошли к лошади. Лошадь нашли влезшую на плетень, она храпела, а Кузя стоял стряхивая с себя грязь, часто-часто и плаксиво подматершинивая. -- "Сел под шарабан, как светанет молонька, -- каак маханет сивый на плетень, -- как только затылок цел остался?!" -- "Дурак, это волки!" -- "Нну?" -- Стащили с плетня лошадь, заменили лопнувшую чересседелку веревкой. Решили ехать дальше. Поехали. Дорогу сразу развезло, текли ручьи. Спустились в овражек. Сказал Цыпин: -- "Ты, Кузя, мостом не ездий, лошадь ногу сломат. Тута у моста, -- пояснил он Некульеву, -- барина-князя мужики убили." По овражку мчал ручей, дождь прошел, гроза уходила, молнии и громы стали реже. Стали подниматься из овражка, ноги у лошади поползли по грязи, расползлись, -- слезли. Стали подталкивать шарабан, -- влезли на пол-горы и вновь поползли вниз, все вместе, и лошадь, и шарабан, и люди; лошадь упала, пришлось выпрягать. Полыхнула молния и увидели -- наверху на краю овражка, шагах в десяти рядком, сидела стая волков. Сказал Цыпин: -- "Надо-ть тащить телегу, ночевать здесь нельзя, волки замают." -- Вывели сначала наверх лошадь, потом вытащили шарабан. -- Некульеву все время было очень весело. --

Дождь прошел. Въехали во мрак, и шелесты, и запахи, и в брызги с ветвей -- в лес. Цыпин слез, отстал, пошел в сторожку к приятелю. Некульев недоумевал, как это в этом сыром и пахучем мраке, где ничего не видно, хоть глаз выткни, разбирается Кузя и не путает дорогу. Кузя был молчалив. --

-- Когда князя-барина мужики порешили убить, -- этот самый Цыпин пришел ко князю Кадомскому и говорит: -- "Так и так, уехать вам надо, громить вас будут, порешили мужики убить." -- Князь лакею. -- "Приказать заложить тройку!" -- А Цыпин ему: -- "Лошадей, ваше сиятельство, дать вам нельзя, мы не позволим." -- Князь заметался, вроде прасола нарядился, сапоги у купца взял, картуз и на шею красный платок, -- жена шаль надела. Вышли они ночью, потихоньку, -- а у мосточка им навстречу Цыпин: -- "Так и так, ваше сиятельство, на чаек с вашей милости, что упредил." -- Дал ему князь монету, рубль серебром, -- и кто убил князя -- неизвестно. --

Кузя замолчал. Некульев тоже молчал. Ехали шагом в кромешном мраке. Изредка горели на земле ивановские червячки.

-- А то вот еще, кстати сказать, жил в одном селе мужик, очень умный, хозяйственный мужик, звали, скажем, Илья Иванович, -- начал не спеша и напевно Кузя. -- А у него была жена красавица, молодуха, и жена мужу верная, звать -- Аннушка. А село было большое и в ем, заметьте, три церкви разным богам... И вот пошла Аннушка к обедне, а кстати сказать, в каждой церкви обедни начинались в разное время. Идет Аннушка, а навстречу ей поп: -- "Так и так, здравствуй, Аннушка", -- а потом в сторонку: -- "Так и так, Аннушка, как бы нам встретиться вечерком, на зорьке?" -- "Чтой-то вы, батюшка?" -- ему Аннушка, да шасть от него, прямо в другую церкву. А навстречу ей другой поп: -- "Так и так, здравствуй, Аннушка!" -- и опять в сторону: -- "Так и так Аннушка, не антиресуешся ли ты со мной переночевать?"

-- Ты это про что говоришь-то? -- спросил недоуменно Некульев.

-- А это я сказку рассказываю, -- очень все любят, как я рассказываю. -- --

-- - И еще был бодрый солнечный день, -- день, который благостным солнцем вышел из сырого мрака степной грозовой ночи, когда до одури пахло -- и лесною, и земною, -- благодатью. Легкие бухнули, как рубка от воды, -- хорошо пахнет, когда неклены топятся солнцем. Оторопелый белый дом ящерками и осколками стекол грелся на солнце, и с виноградника на террасе, едва лишь коснуться его, зрелые падали капли дождя. Волга над обрывом плавила солнце, нельзя было смотреть. Если вставить рамы, привинтить дверные ручки, вмазать отдушники и дверцы к печам, застлать растащенный паркет новым полом, -- дом будет попрежнему исправен, все пустяки! -- И из дальних комнат, глухо отчеканивая потолочным эхо шаги, в комнату, где на наружной двери была вывеска -- "контора", -- вышел бодрый человек в синей косоворотке, в охотничьих сапогах, -- красавец, кольцекудрый, молодой. Пенснэ перед глазами сидели как влитые, -- совсем не так, как непокорствовали волосы. В конторе, скучной как вся бухгалтерия земного шара, на чертежном столе лежали планы и карты, и на другом -- зеленое сукно было залито чернилами и стеарипом многих ночей и писак, -- и солнце в окна несло бодрость всего земного шара. Навстречу Некульеву шагнул Кузя. Руки по швам, -- и был Кузя босоног, в синих суконных жандармских штанах и бесцветной от времени рубахе, не подпоясанный и с растегнутым воротом, -- и были у Кузи огромные бурые -- страшные -- усы, делавшие доброе его круглое лицо никак не страшным, а глуповатым. Кузя сказал:

-- Честь имею доложить, там объездчики пришли, мужики, -- лесокрадов объездчики доставили. А еще спрашивает вас женщина. -- Допустить? --

-- Пускай всех.

-- Честь имею доложить, старый лесничий со всеми вот в это окошко говорили, специально на этот случай велено в стене дыру сделать.

-- Пускай всех.

На несколько минут в конторе был митинг, ввалили мужики; -- кто из них был пойман на порубке, кто пришел ходоком -- разобрать возможности не было; объездчики выстроились по-солдатски, в ряд, с винтовками. Загалдели мужики миролюбиво, но сторожко: -- "Леса теперь наши, сами хозява!" -- "Как ты товарищ сам коммунист, -- желам пилить в Мокром буераке, как он Кадомский!" -- "Немцы из-за Волги, -- ежели на нашу сторону в леса поедут, все ноги переломаем!.." -- "Татары вот тоже либо мордва." -- "Ты, товарищ-барин, рассуди толком, -- мы пилили и желаем продать в Саратов по сходной цене!" -- Сказал Некульев весело: -- "Дурака, товарищи, ломать нечего и нечего дураками прикидываться. Что я коммунист, -- это верно, а грабить лесов я не дам. И сами вы знаете, что это не дело, а орать я тоже умею, глотка здоровая." -- Рядом с Некульевым стал мужик, босиком, в армяке, в руках держал меховую шапку, -- Некульев сказал: -- "Ну что ты шапку ломаешь, как не стыдно, надень!" -- Мужик смутился, шмыгнул глазами, поспешил надеть, сдернул, злобно ответил: -- "Чай здесь изба, образа висят!.." -- Попарно, не спеша и покойно вошли в комнату шестеро, немцы, все в жилетах, но оборванцы, как и русские. -- "Konnen Sie deutsch sprechen?" -- спросил немец. -- Мужики загалдели о немцах, -- вон, наши леса! -- Некульев сел на стол, вытянул вперед ноги, покачался на столе, заговорил деловито: -- "Товарищи, вы садитесь на окнах, что ли, -- давайте говорить толком. Тут вот арестованные есть, так я их отпущу, и пилы и топоры верну -- не в этом дело. А лесов без толку пилить нельзя, посудите сами" -- - и заговорил о вещах, ясных ему, как выеденные яйца. -- Мужики и немцы ушли молча, многие к концу разговора шапки, все же, понадевали, -- последним сказал Некульев дружески: -- "Делать я, товарищи, буду, как необходимо, и сделаю, что надо, -- а вы как хотите!.." Некульев любил быть "без дураков". -- --

Кузя выстроился во фронт, сказал:

-- Честь имею доложить, -- яишек вы не хотите ли, либо молока? У самих у нас нету, -- Маряша в колонку к немцам сплават. -- --

-- Мне вообще надо с твоей женой поговорить, чтобы кормила меня, -- давайте есть вместе. Яиц купите. -- --

И было солнечное утро, и был бодр и красив молодостью и бодростью Некульев, и стоял босой, руки по швам глупорожий Кузя, -- когда вошла в контору прекраснейшая женщина, Арина Арсеньева, кожевенница. Конторское зеленое сукно было закапано многими стеаринами и чернилами. --

-- "Мне надо получить у вас ордер на корье. Драть корье мы будем своими силами. Вот мандат, -- корье мне нужно для шихановских кожевенных заводов" -- и на мандате вправо вверху "пролетарии всех стран, соединяйтесь!", -- и на документах, на членской книжке -- прекрасные обоим слова -- Российская Коммунистическая Партия. -- "Ваш предшественник убит? -- князь убит?" -- "Мужики кругом в настоящей в крестьянской войне с лесами." -- Разговор их был длинен, странен и -- бодр, бодр как бодрость всего солнца. -- У одного -- там где-то, лесной институт в Германии, Российские заводы и заводские поселки, быть революционером -- это профессия, в заводских казармах, в корридорах тусклые огни, и так сладок сон в тот час, когда стучит по комарам будило ("вставайте, вставайте, -- на смену, -- гудок прогудел!") -- а мир прекрасен, мир солнечен, потому что -- через лесной институт, через окопы на Нароче -- от детства на Урале, от книг в картонных переплетах (долины под горою, -- а за горою, в дебрях, где кажется и не был человек, медведи и монах в землянке) -- твердая воля и твердая вера в прекрасность мира -- "без дураков": -- это у Некульева, -- и все шахматно верно и здесь, в Медынах, и там в Москве, и в Галле, и в Париже, и в Лондоне, и на Уральских заводах. -- И у нее: -- Волга, Поволжские степи, Заволжье, забор на краю села, -- по ту сторону забора разбойные степи и путины, по эту -- чаны с дубящейся кожей и трупный запах кож и дубья -- и этот запах даже в доме, даже от воскресных пирогов, пухлых, как перина, и от перин, как в праздник пироги, и ладан матери (мать умерла, когда было тринадцать лет и надо было мать заменить по хозяйству и научиться кожевенному делу) и, отец, как бычья дубленая кожа из чана, и часы с кукушкой, и домовой за печкой, и черти, -- и тринадцати лет в третьем классе гимназии -- уже оформилась под коричневым платьицем грудь, -- и обильно возросла к семнадцати заволжская красавица девушка-женщина; Петербург и курсы встретили туманной прямолинейностью, но туманы были низки как потолки дома, и на Шестнадцатой Линии в студенческой комнате надо было изводить клопов, -- но все же потолки после них -- дома, когда умер отец -- показались еще ниже, душными, закопченными, домового за печкой уже не было, а запах кож напомнил таинственное детство; -- она вошла в дом -- как луна в ночь, старший приказчик -- бульдогом -- принес просаленные бухгалтерские книги, а жандармы прикатили крысами, шарили, шуршали, -- ни с домом, ни с бухгалтерией, ни с крысами примириться нельзя, никогда, кричать громко право дала красота, и тюремные корридоры стали Петербургскою прямолинейностью, где луну никогда и никак не потушишь: -- это у Арины Арсеньевой, -- и тоже все шахматно верно и кожевенные заводы (ими пахнет детство) нужны для Красной армии, их необходимо пустить. Годы у женщин сменяют солнечность лунностью: семнадцати-летняя обильность к тридцати годам -- тяжелое вино, когда все время было не до вин. -- "И эти места, и леса, все Поволжье я знаю доподлинно." -- --

На солнце от зелени виноградников свет зеленоват, расправляется воздух, -- Некульев заметил: О зеленом свете такие стали синие венки на белках Арины, а зрачки уходят в пропасть -- и показалось, что из глаз запахло дубленой кожей. -- В контору вошли трое: мужик, баба, паренек-подросток. Мужик неуверенно сказал:

-- Честь имею явиться, второй после Кузи лесничий, с одиннадцатого кордону. Егор Нефедов. А это моя жена, Катя. А это сын, Васятка.

Лесника перебила жена, заговорила обиженно: -- "Ты, барин, Кузе сказал, что с Маряшей исть хочешь. Как хотишь, твоя барская воля, а то можно и у нас, не хуже чай Маряшки. Мы избу строим, муж мой маломощный, грызь у него, мы из Кадом. -- Как хотишь, твоя барская воля. У Маряшки ведь трое малолеток, мал-мала меньше, а нас всего трое." -- Катя подобрала губы, руки уперла в боки, воинственно выжидая. -- Некульев молча по очереди пожал всем руку, сказал: "Ступайте с богом, буду знать." -- И Арина Арсеньева заметила в солнце: синяя бритая кожа скул и подбородка Некульева -- тверда, крепка. Арина сказала тихо, с горечью:

-- Вы знаете, когда "влазины" бывают, -- влазины, это так называется новоселье, -- ведь до сих пор крестьяне у нас вперед себя пускают в избу петуха и кошку, а потом уже идут люди и надо -- по поверью -- входить ночью в полнолуние. Ночью же и скотину перегоняют. И до рассвета в ту ночь хозяйка-баба голая дом обегает три раза. Это все для домового делается. -- --


## Глава первая -- Ночи, дни.


Спросить о лесе Маряшу, Катяшу, Кузю, Егора -- расскажут.

-- В лесах по суземам и раменьям живет леший -- ляд. Стоят леса темные от земли до неба, -- и не оберешься всевозможных Марьяшиных фактов. -- Неоделимой стеной стоят синеющие леса. Человек по раменьям с трудом пробирается, в чаще все замирает и глохнет. Здесь, рядом с молодой порослью, стоят засохшие дубы и ели, чтобы свалиться на землю, приглушить и покрыться гробяною парчею мхов. И в июльский полдень здесь сумрачно и сыро. Здесь даже птица редко прокричит, -- если же со степей найдет ветер, тогда старцы -- дубы трутся друг о друга, скрипят, сыпят гнилыми ветвями, трухой. -- Кузе, Маряше, Катяше, Егору -- здесь страшно, ничтожно, одиноко, бессильно, мурашки бегут по спинам. На раменьях издревле поселился тот чорт, который называется лядом, и Кузя рассказывал даже про видимость черта: красивый кушак, левая пола кафтана запахнута на правую, а не на левую; левый лапоть надет на правую ногу, а правый на левую; глаза горят как угли, а сам весь состоит из мхов и еловых шишек; видеть же ляда можно, если посмотреть через правое лошадиное ухо.

Белый дом в лощине у Медынской горы днями стоял тихо, в зелени, прохладный, как пруд. Ночами дом шалел: напряженным Некульевским глазам -- на глаза попадалась -- битая мебель, корки порванных книг, всякая ерунда. На террасе в мусорном хламе Некульев нашел песочные часы, -- песок из одной стеклянной колбы перетекал в другую каждые пять минут, лунными ночами поблескивало зеленовато стекло колб; днями Некульев забывал об этих песочных часах, но ночами многие пяти-минутки он тратил на них; Некульев любил быть без дураков, он не замечал, что у него -- помимо сознанья и воли -- каждый шорох в доме, каждый глупый мышиный пробег -- покрывает гусиной кожей спину, и появилась привычка не спать ночами, бодрость никогда не покидала, но все казался кто-то -- не то третий, не то седьмой какой-то, и каждая ночь была как все. Была луна и под горой на воде ломались сотни лун, дом немотствовал, деревья у дома стояли серебрянными, расположилась тишина, в которой слышны лишь совы. Лунный свет бороздил паркет в зале. Окна Некульев тщательно закрыл, но в окнах не было стекол. Три двери в зале Некульев задвинул мебельной рухлядью и подпер дрекольем. У одной из дверей стоял диван, и Некульев лежал на нем. На стуле рядом висел наган в расстегнутой кобуре, к дивану в ногах была прислонена винтовка. На диване лежало большое здоровое красивое тело, вот то, что глупо покрывается от каждого шороха гусиной кожей. Некульев покойно знал, что у Ивового ключа стерегут лес Кандин и Коньков, двое мастеровых, и они твердые ребята, мазу не дадут. А горами пешком не пройдешь, не то чтобы приехать на телеге, если же проберутся сюда, то секретной дверью, оставшейся от помещика-князя и случайно найденной, он пройдет в подвал, а оттуда под землей в овраг, а там -- ищи, свищи!.. -- Лампенка горела, чтобы отвести глаза, в правом крыле дома, где окна были тщательно завешаны. -- Луна заглядывала в окна, в дом, где все было разбито. Некульев поднялся с дивана, взял револьвер, отодвинул кол от двери и пошел темными комнатами, еще неуверенно, ибо плохо привык к дому, -- на кухне он попил у ведра воды и вернулся обратно; в дверях прислушался к дому, не заметив, что тело покрылось гусиной кожей, -- подпер дверь колом; -- и опять отпер поспешно: когда брал ведро, положил на подоконник револьвер, забыл его, поспешно пошел назад. На окне в зале в пыльном лунном свете лежали песочные часы, -- Некульев стал пересыпать песок, -- склонил кудрявую голову к мутно стеклянным колбам.

И тогда -- нежданно застучали в окно там, где была лампа, -- неуверенный голос окликнул: -- "Эй, кто тама, выходите. Милиционер требует!" -- Некульев ловкой кошкой взял винтовку, бесшумно выглянул в разбитое окно: стоял на луне у дома с багром в руках паренек, осматривался кругом, в тишину. Некульев покойно сказал: -- "Ты кто такой?" -- Паренек обрадованно заговорил: -- "Иди, тебя требует милиционер!" -- "Ты почему с багром?" -- "А это я от собак. Собак-от нетути? -- Милиционер на берегу, в лодке!"

Парнишка, Кузя и Некульев (эти двое с винтовками) по обрыву спустились к Волге. У берега стояли три дощаника. По берегу ходил милиционер с наганом и саблей в руках и с винтовкой за плечами. Милиционер закричал:

-- Вы что-же, черти, спите, когда лес воруют?! -- Я ездил ловить самогонщиков, два дощаника поймал, три дня ловлю, не спал, еду сейчас мимо Мокрой горы, а с горы с самой верхушки, смотрю, летят вниз бревна, -- лесокрады работают, а вы спите! Я сам бы поймал лесокрадов, да вишь у меня только два понятых, а остальные самогонщики с поличным, -- уйду -- разбегутся. Сорок ведер самогонки везу, три дня не спал... Так прямо с верхушки и сигают, и на воде два пустых дощаника!..

Милиционер влез в лодку, скомандовал самогонщикам, -- мужики впряглись в ляму, потащили бичевой дащаный караван, безмолвно. Милиционер покрикивал и поводил дулом револьвера. Луна светила безмолвно и сотни лун кололись на воде. Горы и Волга немотствовали. Дощаники скрылись за косой. -- Кузя привел двух лошадей, одна под седлом, другая с мешком сена на спине. -- Кузя, Некульев лесными тропками, горами, молча, с винтовками на перевес, помчали к Мокрой горе. Лошадей оставили в Мокрой Балке, -- вышли к Волге; Волга, горы, тишина, -- прокричал сыч, посыпался под ногами гравий, пахнуло полынью откуда-то, -- тишина, -- и на горе затрещало дерево, сорвалось с вершины, покатилось вниз под обрыв, потащило за собой камни. Кузя и Некульев пошли под обрывом, -- в тальнике увязли два дощаника, один уже наваленный бревнами, еще сорвалось с вершины бревно, -- и сейчас же рядом в десяти шагах негромко свистнул человек, а другой свистнул на горе, и третий свистнул, -- и мир замер. И тогда одиноко на горе раскололся винтовочный выстрел. Кузя присел за камень, -- Некульев толкнул его -- вперед -- коленом, перезамкнул замок винтовки и -- твердо пошел к дощаникам, -- толкнул на воду пустой и навалился, чтобы столкнуть нагруженный, -- сверху выстрелили из винтовки, -- пуля шлепнулась в воду. -- "Кузьма! иди, толкай!" -- на отвесе, наверху красный вспыхнул огонек, лопнул выстрел, шлепнулась пуля. По огоньку -- сейчас же -- выстрелил Некульев, и с горы закричали: "Ой, что ты делаешь, лешай! -- Не трожь дощаники!"

Некульев сказал:

-- Кузя, чаль, толкай веслом, иди на руль, гони от берега, а то подстрелят!

Луна потекла с весла. С берега кричали: "Барин, касатик, прости христа ради, отдай дощаники!

Некульев сказал:

-- Эй, черт, лошадей как бы не украли!

Кузя ответил:

-- Пошто, -- мы сейчас их возьмем. Бояться теперь нечего. Мужик охолонул, мужика теперь страх взял.

Подплыли к Мокрой Балке, к дощанику -- трое подошли мужики, -- вязовские, в слезах, один из них с винтовкой, -- замолили о дощаниках. Некульев молчал, смотрел в сторону. Кузя -- тоже молча пошел в балку, привел лошадей, впрег их в ляму, -- тогда строго заявил: "Лес воровать, сволоча!? Садись в дощаник, под арест! Там разберут, как леса воровать!.."

Мужики повалились на колени. Некульев недовольно шепнул:

-- На что их брать? Куда мы их денем? -- Ничего, постращать не вредно!

Лошади шли берегом по щебню медленно. Горы и Волга замерли в тишине, но луны уже не было: за Волгой в широчайших просторах назревало красным -- пред днем -- небо, похолодело в рассвете, села на рубашке роса.

-- Сказочку вам не рассказать ли? -- спросил Кузя.

Дощаники с лесом завели за косу под Медынской горой, привязали крепко. -- (Через два дня -- ночью -- эти дощаники исчезли, их кто-то украл.)

И опять в ночи задубасили в окна, -- "Антон Иванович, -- товарищ лесничий, -- Некульев, -- скорей вставай!" -- и дом зашумел боцами, шорохами, шопотами, свечи и зажигалки закачали потолки, -- "у Красного Лога -- потому как ты коммунист, мужики из Кадом -- всем сходом с попом поехали пилить дрова -- по всем кордонам эстафеты даны -- полесчика Илюхина мужики связали, отправили на съезжую!" -- У конного двора, против людской избы стоят взмыленные лошади, так крепко пахнет конским потом (Некульеву от детства сладостен этот запах), -- яркая звезда зацепилась за вершину горы (какая это звезда?) и рядом под деревом горит Иванов червячек. Кузя вывел лошадей, -- но ему лошади не досталось и он побежал пешком.

-- Ягор, ты винтовку-то пока повези, чего тащить-то? -- На лошадей и карьером в горы, в лес, -- "эх черт! все просеки заросли! глаз еще выхлестнешь!"

Лес стоит черен, безмолвен, на вершинах гор воздух сух, пылен, пахнет жухлой травой, -- в лощинах сыро, холодновато, ползет туман, в лощинах кричат незнакомые какие-то птицы -- ("эх, прекрасны волжские ночи!"). Конским потом пахнет крепко, лошади дорогу знают.

-- Эх, и сволочь же мужичишки. Ведь не столько попользуются сколько повалят и намнут! -- Сознательности в мужике нет никакой! -- Илюхина мужики связали, как разбойника, увезли в село, а жену с ребятами заперли в сторожке, приставили караул, -- сын Ванятка подлез в подпол, там собака нору прорыла, норой -- на двор, да к Конькову. А то бы не дознались. И так кажинную ночь стерегись!

Верховых догнал Кузя, бежал рысью, сказал Егору:

-- Ягорушка, теперь ты побежишь, а я поеду, отдохну малость.

Егор слез с лошади, побежал за верховыми. Кузя поудобнее размял мешок на лошади, уселся, отдышался, сказал весело:

-- Вот бы теперь хоровую грянуть, как разбойники! -- И свистнул в темноту леса длинным разбойничьим посвистом, захлопала крыльями рядом во мраке большая какая-то птица.

...На опушке Красного Лога редкою цепью залегли полесчики еще с вечера. В зеленую стену леса, в квадраты лесных просек, в лощину меж гор уходила дорога. Было все очень просто. Солнце село за степь, -- отбыла та минута, когда -- на минуту -- и деревья, и травы, и земля, и небо, и птицы -- затихают в безмолвии, синие пошли полосы по земле -- из леса на опушку вылетела сова, пролетела безмолвно, и тогда прокричала в лесу первая ночная птица. И тогда далеко в степи, на перевале, увиделся в пыли мужичий обоз. Но его прикрыла ночь, и только через час докатились до опушки несложные тарахтенья и скрипы деревянных российских обозов. Потом пыль уперлась в лес, скрипы колес, тарахтенья ободьев, конские храпы, человечьи шопоты, плач грудного ребенка, -- стали рядом, уперлись в лес. -- Два древних дуба у проселка на просеке -- у самого корня подпилены, -- только-только толкнуть -- упадут, завалят, запрудят дорогу.

Тогда из мрака строгий объездчичий окрик:

-- Э-эй! Кадомские! мужики! Не дело, верти назад!

И тогда от обоза -- сразу -- сотнеголосый ор и хохот, слов не понять и непонятно -- люди-ли кричат иль лошади и люди заржали в перекрик друг другу, -- и обоз ползет все дальше. Тогда -- два смельчака, мастеровые, коммунисты, Кандин и Коньков -- последнее усилие, храбрость, ловкость -- валят на дорогу колоды древних двух дубов, и судорожно бабахнули два выстрела по небу. От мужичьего стана -- бессмысленно, по лесу -- полетели наганные, винтовочные, дробовые перестрелы. Пол обоза стало, лошади полезли на задки телег. -- "Сворачивай!" -- "верти назад!" -- "Пали!" -- "Касатики, вы бабу задавили!" -- "Попа, попа держи!" -- Лес темен, непонятен, -- на просеке лошадь не своротишь, лошади шарахаются от деревьев, от выстрелов, оглобли упираются в стволы, трещат на пнях колеса. -- "Да лошадь, лошадь не замайте! хомут порвешь, ты, сволочь!" -- Непонятно, кто стреляет и зачем?

К рассвету прискакал Некульев. У опушки горел костер. У костра сидели полесчики, пели двое из них тягучую песню. Валялась у костра куча винтовок. На полянке стояли понуро телеги и лошади. Стояли в сторонке под стражей мужики, бабы, подростки и поп. Рассвет разгорался над лесом. Невеселое было зрелище тихого становища. -- Некульеву пошел навстречу Кандин, вместе с ним приехавший оберегать леса, отвел в сторону, расстроенно и шепотом заговорил:

-- Получилась ерунда. Вы понимаете, мы преградили дорогу, свалили два дуба, думали телег штук пять арестовать, отделили их дубами. Для острастки я выстрелил. Больше мы не выпустили ни одного патрона. Стреляли сами мужики, убили мальчика и лошадь, одну лошадь раздавили. Когда началась ерунда, я думал удалиться по добру по здорову, чтобы мужики разобрались сами собой, чтобы наши концы в воду, -- но тут уже не было возможности сдержать наших ребят, начали ловить, арестовывать, отбирать оружие...

У Некульева в руке был наган, он сказал растерянно:

-- Фу ты, чорт, какая ерунда!

Мужики повалили к Некульеву, повалились в ноги, замолили:

-- Барин, кормилец, касатик! -- Отпусти Христа ради. -- Больше никогда не будем, научены горьким опытом!

Некульев заорал, -- должно быть злобно:

-- Встать сию же минуту! Чорт бы вас побрал, товарищи! Ведь русским языком сказано -- лесов грабить не дам, ни за что! -- и недоуменно, должно быть, -- а вы тут вот человека убили, эх!.. где мальченка?!. -- Все село телеги перепортило, эх!

-- Отпусти Христа ради! -- Больше никогда не будем!..

-- Да ступайте пожалуйста -- человека от этого не вернешь, -- поймите вы Христа ради, что хочу я быть с вами по-товарищески! -- и злобно, -- а если кто из вас меня еще хоть раз назовет барином или шапку при мне с головы стащит, -- расстреляю! -- Идите пожалуйста куда хотите.

Коньков, тоже приехавший с Некульевым, спросил -- со злобой к Некульеву:

-- А попа?!

-- Что попа?

-- Попа никак нельзя отпускать! Его негодяя, надо в губернскую чеку отослать!

Некульев сказал безразлично:

-- Ну что же, шлите!

-- Чтобы его мерзавца там расстреляли!

Солнце поднялось над деревьями, благостное было утро, и невеселое было зрелище дикого становища.

И опять была ночь. Безмолствовал дом. Некульев подошел к окну, стоял, смотрел во мрак. И тогда рядом в кустах -- Некульев увидел -- вспыхнул винтовочный огонек, раскатился выстрел и четко чекнулась в потолок пуля, посыпалась известка. -- Стреляли по Некульеву.

И было бодрое солнечное утро, был воскресный день. Некульев был в конторе. Приводили двух самогонщиков, Егор тащил на загорбке самогонный чан. -- Приехал из Вязовов Цыпин, передал бумагу из сельского Совета, -- "в виду постановки вопроса об улегулировке леса, немедленно явиться для доклада тов. Некульеву." -- Цыпин был избран председателем сельского совета. -- Некульев поехал, ехали степью, слушали сусликов; Цыпин рассказывал про охоту, был покоен, медлителен, деловит. -- И потом, когда Некульев вспоминал этот день, он знал, что это был самый страшный день в его жизни, и от самой страшной -- самосудной -- смерти, когда его разорвали-б на куски, когда оторвали-б руки, голову, ноги, -- его спасла только глупая случайность -- человеческая глупость. -- В степи удушьем пищали суслики. В селе на площади перед церковью и пред Советом толпились парни и девки, и яро наяривал в присядку паренек -- босой, но в шпорах; Некульева шпоры эти поразили, -- он слез с телеги, чтобы внимательно рассмотреть: -- да, именно шпоры на босых пятках, и лицо у парня неглупое. -- А в Совете ждали Некульева мужики. Мужики были пьяны. В Совете нечем было дышать. В Совете стала тишина. Некульев не слыхал даже мух. К столу вместе с ним прошел Цыпин, -- и Некульев увидел, что лицо Цыпина, бывшее всю дорогу медлительным и миролюбивым, стало хитрым и злобным. Заговорил Цыпин:

-- Чего там, мужики! Собрание открыто! Вот он, -- приехал! А еще коммунист! Пущай, говорит, что знает...

Некульев ощупал в кармане револьвер, вспомнились шпоры, шпоры спутали мысль. Некульев заговорил:

-- В чем дело, товарищи? Вы меня вытребовали, чтобы я сделал доклад. -- --

-- Ляса таперь наши, жалам их по закону разделить по душам...

Перебили:

-- По дворам!

Заорали:

-- Нет, по душам!

-- Нет, по дворам!

-- Нет, говорю, по душам!

-- Да что с им говорить, ребята! Бей лесничего своем судом!

Некульев кричал:

-- Товарищи! Вы меня вытребовали, чтобы я сделал доклад... Страна наша степная, лесов у нас мало. У нас, товарищи, гражданская война, вы что -- помещиков желаете?! Если леса все вырубить, их в сорок лет не поправишь. Леса валить надо с толком, по плану. У нас, товарищи, гражданская война, уголь от нас отрезан. Эти леса держат весь юго-восток России. Вы -- помещиков желаете?! Лесов воровать я не дам. -- --

-- Мужики! Теперь все наше! Пущай даст ответ, почему Кадомские могут воровать, а мы нет?! Откуда он взялся на нашу голову?!

-- Жалам своего лесничего избрать!

-- Бей его, робята, своем судом!

Некульев запомнил навсегда эти дикие, пьяные глаза, полезшие ненавистно на него. Он понял тогда, как пахнет толпа кровью, хотя крови и не было. -- - Некульев кричал почти весело:

-- Товарищи, к чорту, тронуть себя я не дам, -- вот наган, сначала лягут шестеро, а потом я сам себя уложу! -- Некульев придвинул к себе стол, стал в углу за столом с наганом в руке. Толпа подперла к столу.

Завопил Цыпин:

-- Минька, беги за берданкой, -- посмотрим, кто кого подстрельнет!

-- Стрели его, Цыпин, своим судом.

Некульев закричал:

-- Товарищи, черти, дайте говорить!

Толпа подтвердила:

-- Пущай говорит!

-- Что же вы -- враги сами себе? Я вот вам расскажу. Давайте толком обсудим, меня вы убьете, что толку?.. Вы вот садитесь на места, я сяду, поговорим... -- - Некульев в тот день говорил обо всем, -- о лесах, о древонасаждениях, о коммунистах, о Москве, о Брюсселе, о том, как строятся паровозы, о Ленине, -- он говорил обо всем, потому что, когда он говорил, мужики утихали, но как только он замолкал, начинали орать мужики о том, что -- что, мол, говорить, бей его своим судом! -- И у Некульева начинала кружиться от запаха крови голова. Цыпин давно уже стоял в дверях с берданкой. День сменился стрижеными сумерками. Мужики уходили, приходили вновь, толпа пьянела. Некульев знал, что уйти ему некуда, что его убьют, и много раз, когда пересыхало в горле, надо было делать страшные усилия, чтобы побороть гордость, не крикнуть, не послать всех к черту, не пойти под кулаки и продолжать -- говорить, говорить обо всем, что влезет в голову. -- Некульева спасла случайность. В дом ввалилась компания "союза фронтовиков", молодежь, пьяным пьяна, с гармонией, их коновод -- должно быть председатель -- влез на стол около Некульева, он был бос, но со шпорами, -- он осмотрел презрительно толпу и заговорил авторитетно:

-- Старики! Вам судить лесничего, товарища Некульева, нельзя! Его судить должны мы, фронтовики. Вон -- Рыбин орет боле всех, а отсиживал он у лесничего в холодной или нет!? Нет! Судить могут только те, которые попадались на порубках, а которые не попадались -- катись отсели на легком катере. А то голыми руками хотят лес забрать! Как мы попадались на порубках ему в холодную, -- леса нам и в первую очередь и нам его судить. А Цыпина судить вместе с им, как он ему первый помощник и сам леший!

Стрижиный вечер сменился уже кузнечиковой ночью. -- Парень был пьян, около него стояли, тоже пьяные, его друзья. Тогда пошел ор, гвалт: -- "Вре!" -- "Правильно!" -- "Бей их!" -- "Цыпина лови, старого чорта!" -- И тогда началась свальная драка, полетели на стороны бороды, скулы, синяки, запыхтел тяжелый кулачный ор. -- Некульева забыли. Некульев, очень медленно, совсем точно он недвижим, полушаг в полушаг, подобрался к окну и -- стремительною кошкой бросился в окно. -- Никогда так быстро, так стремительно -- бессмысленно -- не бегал Некульев: он вспомнил, осознал себя только на заре, в степи, в удушливом сусличном писке. -- --

(В сельском совете, за дракой, не заметили, как исчезнул Некульев, -- и в тот вечер баба Груня, жена рыбака Старкова, а на утро уже много баб говорили, что видели самим глазами -- вот провалиться на этом месте, если врут -- как потемнел Некульев, натужился, налились глаза кровью, пошла изо рта пена, выросли во рту клыки, стал Некульев черен в роде чернозема, -- натужился -- и провалился сквозь землю, колдун.)

И такой был случай с Некульевым. Опять, как десяток раз, примчал объездчик, сообщил, что немцы из-за Волги на дощаниках поплыли на Зеленый Остров пилить дрова. Некульев со своими молодцами на своем дощанике поплыл спасать леса. Зеленый Остров был велик, причалили и высадились лесные люди незаметно, -- был бодрый день, -- пошли к немцам, чтобы уговорить, -- но немцы встретили лесных людей правильнейшей военной атакой. Некульев дал приказ стрелять, -- от немцев та-та-такнул пулемет, и немцы двинулись навстречу организованнейшей цепью, немцы наступали по всем военным правилам. И Некульев и его отряд остались вскоре без патрон и стали пред дилеммой -- или сдаться или убегать на дощанике, -- но дощаник был очень хорошей мишенью для пулемета, -- лесники заверили, что, если немец разозлится, он ничего не пожалеет. -- Их немцы взяли в плен. Немцы отпустили пленников, но забрали с собой за Волгу, кроме лесов, дощаник и Некульева. -- Некульев пробыл у немцев в плену пять дней. Его -- по непонятным для него причинам -- выкупил Вязовский сельский Совет во главе с Цыпиным (Цыпин и приезжал за Волгу в качестве парламентера.) -- Пассажирский пароход на всю эту округу останавливался только в Вязовах, -- вязовские мужики заявили немцам, что, -- ежели не отпустят они Некульева, -- не будут пускать они немцев на свою сторону, как попадется немец -- убьют; необходимо было немцам справлять на пароход масло, мясо, яйца, -- немцы Некульева отпустили. -- --


## Глава вторая. -- Ночи, письма и постановления.


Вечером пришел Кандин, привел порубщика; порубщик залез на дерево, драл лыко, оборвался, зацепился оборками от лаптей за сучья, повис, у него вытекли глаза. Некульев приказал отпустить порубщика. Мужик стоял в темноте, руки по швам, босой, покойно сказал: -- "Мне бы провожатого, господин-товарищ, -- глаза-те у меня вытекли." Некульев наклонился к мужику, увидел дремучую бороду, пустые глазницы уже затянулись; шапку мужик держал в руках, -- и Некульеву стало тошно, повернулся, пошел в дом. -- Дом был чужд, враждебен: в этом доме убили князя, в этом доме убили его, Некульева, предшественника, -- дом был враждебен этим лесам и степи; Некульеву надо было жить здесь. Опять была луна, и кололись под горой на воде сотни лун. Некульев стал у окна, пересыпал песочные часы, -- отбросил часы от себя -- и они разбились, рассыпался песок... -- Когда бывали досуги, Некульев забирался в одиночестве на вершину Медынской горы, на лысый утес, разжигал там костер, и думал, сидя у костра; оттуда широко было видно Волгу и заволжье, и там горько пахло полынью. Некульев вышел из дому, прошел усадьбой -- у людской избы на пороге сидели Маряша и Катяша, на земле около них Егор и Кузя, и сидел на стуле широкоплечий мужичище, не по летнему в кафтане и в лаптях с белыми обмотками. -- Некульев вернулся с горы поздно.

У людской избы было мирно. Луна поблескивала в навозе перед избой. За избой вверх к лесам шла гора, заросшая орешником и некленом, -- Маряша все время прислушивалась к колокольчику в орешнике, чтобы не зашла далеко корова. Дверь в избу была открыта и там стонал ослепший мужик. Кузя встал с полена, лег на навоз перед порогом, стал продолжать сказку.

-- ... ну вот, шасть Аннушка -- да прямо в третью церкву, а ей навстречу третий поп: -- "Так и так, здравствуй, Аннушка", -- а потом в сторону: -- "Не желаешь ли ты со мной провести время те-на-те?" -- Так Аннушке и не пришлось побывать у обедни, пришла домой и плачет, кстати сказать, от стыда. Неминуемо -- заметьте -- рассказала мужу. А муж Илья Иваныч, человек рассудительный, говорит: -- "Иди в церкву, жди как поп от обедни пойдет и сейчас ему говори, чтобы, значит, приходил половина десятого. А второму попу, чтобы к десяти, а третьему -- и так и далее. А сама помалкивай." -- Пошла Аннушка, поп идет из церкви: -- "Ну, как же, Аннушка, насчет зорьки?" -- "Приходите, батюшка, вечерком в половине десятого, -- муж к куму уйдет, пьяный напьется." -- И второй поп навстречу: -- "Ну, как же, Аннушка, насчет переночевать?" -- Ну, она, как муж, и так и далее... Пришел вечер, а была, кстати сказать, зима лютая, крещенские морозы. Пришел поп, бороду расправил, перекрестился на красный угол, вынает -- заметьте -- из-за пазухи бутылку, белая головка. -- "Ну, говорит, самоварчик давай поскорее, селедочку, да спать." -- А она ему: -- "Чтой-то вы, батюшка, ночь-то длинная, наспимся, попитайтесь чайком", -- ну, кстати сказать, то да се, семеро на одном колесе. Только что поп разомлел, рядком уселся, руку за пазуху к ей засунул, -- стук-стук в окно. Ну, Аннушка всполошилась -- "ахти, мол, муж!" -- Поп под лавку было сунулся, не влезает, кряхтит, испугался. А Аннушка говорит, как муж велел: -- "Уж и не знаю, куда спрятать? -- Вот нешто на подоловке муж новый ларь делает, -- в ларь полезай". -- Спрятался первый поп, а на его место второй пришел, тоже водки принес, белая головка. И только он рукой за пазуху, -- стук-стук в окно. -- Ну и второй поп в ларе на первом попу оказался, лежат друг на друга шепчутся, щипаются, ругаются. А как третий поп начал подвальяживать -- стук в калитку, -- муж кричит, вроде выпимши -- "жена, отворяй!" -- Так три попа и оказались друг на друге. Муж, заметьте, Илья Иваныч, в избу вошел, спрашивает жену, шепчет: -- "В ларе?" Аннушка отвечает: -- "В ларе!" -- Ну тут муж, Илья Иваныч, как пьяный, в кураж вошел. -- "Жена, говорит, желаю я новый ларь на мороз в амбар поставить, овес пересыпать!" -- Полез на подоловку. Илья Иваныч так рассудил, заметьте, что отнесет он попов на мороз, запрет в амбаре, попы там на холоду померзнут денек, холод свое возьмет, взбунтуются попы, амбар сломают, побегут, как очумелые, всему селу потеха. Однако, вышло совсем наоборот, не до смеху: стал он тащить ларь с подоловки, -- попы жирные, девяти-пудовые, -- не осилил Илья Иваныч, полетел ларь вниз по лестнице. Да так угодил ларь, что ткнулись все попы головами и померли сразу!.. Да... -- Кузя достал кисет, сел на корточки, стал скручивать собачку, заклеивая тщательно газетину языком, -- собрался было дальше рассказывать.

Луна зацепилась за гору. Колокольчик коровы загремел рядом, мирно, корова жевала жвачку. Мимо прошел Некульев, пошел в гору, к обрыву. Замолчали, проводили молча глазами -- Некульева, пока он не скрылся во мраке. Сказал шепотом Егорушка:

-- Гля, -- пошел, Антон-от! Опять пошел -- отправился. Костры сжигать... Груня Вязовская, знающая бабочка, баит -- колдун и колдун. Я ходил, подозревал: наломает сухостою, костер разведет, ляжет возле, щеки упрет и -- гляит, гляит на огонь, глаза страшные, и стекла на носу-те, горят как угли, -- а сам травинку жует... Очень страшно!.. А то встанет к костру спиной, у самого яру, руки назад заложит и стоит, стоит, смотрит за Волгу, как только не оборвется. Ну, меня страх взял, я ползком, ползком, до просеки, да бегом домой. Гляжу потом, идет домой, вроде, как ничего.

-- И к бабе своей ездит, -- сказал Кузя. -- Приедет, сейчас в степь гулять, за руки возьмутся. И тоже, заметьте, костер раскладывать... Пошли они раз к рощице, я спрятался, а они сели -- ну, в двух шагах от меня, никак не дале, двинуться мне невозможно, а меня мошка жигат. Начали они про коммуну говорить, поцеловались раз, очень благородно, терпят, -- а мне нет никакого терпенья, а двинуться никак нельзя, я и говорю: -- "Извините меня, Антон Иваныч, мошка заела!" -- Она как вскочит, на него -- "это что такое?" -- Сердито так. -- Мне он ничего не сказал, как бы и не было...

-- Надо-ть идтить часы стоять, -- пойду я, до-свиданьица, -- сказал старик в кафтане.

-- И то ступай с богом, спать надо-ть, -- отозвалась Маряша и зевнула.

Кузя высек искру, запалил трут, раскурил цигарку, осветились его кошачьи усы. -- "Так, стало-ть, кстати сказать, мужику в смысле глаз помочь никак невозможно?" -- строго спросил он, -- "ни молитвой, ни заговором?"

-- Помочь ему никак нельзя, леший глаза вылупил. Надо-ть подорожником прикладывать, чтобы мозги не вытекли, -- сказал старик. -- Прощевайте! -- старик поднялся, пошел не спеша, с батогом в руке вниз к Волге, светлели из-под кафтана белые обмотки и лапти.

Вслед ему крикнула Катяша: -- "Отец Игнат, ты, баю, зайди, у моего бычка бельма на глазах, полечи!"

Заговорил напевно Кузя: -- "Да-а, вот, кстати сказать, выходит, хотел Илья Иваныч над попами потешаться, а вышло совсем наоборот...

-- Я тебе яичек принесла, Маряш, -- сказала, перебивая Кузю, Катяша. -- Для барина. Ты почем ему носишь?

-- По сорок пять.

-- Я за двадцать у немцев взяла. Потом сочтемся.

-- У тебя, Ягорушка, как в смысле хлеба? -- спросил Кузя.

-- Хлеба у нас нет, все на избу истратили. Мужик лесу теперь не берет, -- сам ворует. В смысле хлеба -- табак. Вот брату моему в городе повезло, прямо сказать, счастье привалило. Приходит к нему со станции свояк, говорит: -- "Вот тебе сорок пудов хлеба, продай за меня на базаре, отблагодарю, -- а мне продавать никак некогда." Ну, брат согласился, продал всю муку, деньги в бочку, в яму, -- осталось всего три пуда. Тут его и сцапали, брата-то, -- милиция. Мука-то выходит ворованная, со станции. Ну, брата в холодную. -- "Где вся мука?" -- "Не знаю." -- "Где взял муку?" -- "На базаре, у кого -- не припомню." Так на этом и уперся, как бык в ворота, свояка не выдал, три недели в тюрьме держали, все допрашивали, потом, конечно, отпустили. Свояк было к нему подкатился, -- а он на него: -- "Ах ты, пятая нога, ворованным торговать?! В ноги кланяйся, что не выдал!" -- "А деньги?" -- "Все, брат, отобрали, бога надо благодарить, что шкура цела осталась..." -- Свояк так и ушел ни с чем, даже благодарил брата, самогон выставлял... А брат с этих денег пошел и пошел, торговлю открыл, в галошах ходит, -- прямо с неба свалилось счастье, -- Егор помолчал. -- Яйца у меня в картузе, восемь штук, -- возьми, Маряш.

-- Лесничий, кстати сказать, как приехал, -- прямо все масло да яйца, хлеб ест без оглядки, с собой привез. И все примечает, все примечает, глаз очень вострый, заметьте, -- сказал Кузя.

-- И ист, и ист, все сметану, да масло, да яйца, -- прямо господская жизнь! -- оживленно заговорила Маряша. -- Крупы привез грешенной, отродясь не видала, у нас не сеют, -- варила, себе отсыпала, ребята ели, как сахар, облизывались. И исподнее велит стирать с мылом, неделю проносит и скинет, совсем чистое, -- а с мылом!.. Я посуду мыла, а он бает -- "Вы ее с мылом мойте", -- а я ему: -- "что-е-те мыло, баю, у нас почитатца поганым!.."

В избе вдруг полетело с дребезгом ведро, пискнул раздавленный ципленок, закудахтала курица, -- на пороге появился мужик, тот, что ослеп, -- с протянутыми вперед руками, в белой рубахе, залитой кровью, -- бородатая голова была запрокинута вверх, мертвых глазниц не было видно, руки шарили бессмысленно. -- Мужик заорал визгливо, в неистовой боли и злобе:

-- Глазыньки, глазыньки мои отдайте! Глазыньки мои острые!.. -- упал вперед, в навоз, споткнувшись о порог.

-- Вперед лыка не дери, -- успокоительно сказал Кузя. -- Видишь отца звали, сказал, ничего не выйдет.

Бабы и Кузя потащили мужика обратно в избу. Егорушка отходил несколько шагов от избы, к амбару, к обрыву, помочиться, вернулся, раздумчиво сказал: -- "Потух костер-от, идет, значит, назад. Спать надо-ть", -- зевнул и перекрестил рот. -- "Отдай тогда яички, сочтемся." -- Егор и Катяша пошли к себе на другой конец усадьбы, в сторожку. Кузя в людской зажег самодельную свечу, снял картуз; -- побежали по столу тараканы. На постели на нарах стонал мужик. На печи спали дети. Висела посреди комнаты люлька. Кузя из печки достал чугунок. Картошка была холодная, насыпал на стол горку соли (таракан подбежал, понюхал, медленно отошел), -- стал есть картошку, кожу с картошки не снимал. Потом лег, как был, на пол против печки. Маряша тоже поела картошки, сняла платье, осталась в рубашке, сшитой из мешка, распустила волосы, качнула люльку, -- кинула рядом с Кузей его овчинную куртку, дунула на свечу и, почесываясь и вздыхая, легла рядом с Кузей. Вскоре в люльке заплакал ребенок, -- в невероятной позе, задрав вверх ногу, ногою стала Маряша качать люльку -- и, качая, спала. Прокричал мирно в корридоре петух.

На утро и у Кузи и у Егорушки были свои дела. Маряша встала со светом, доила корову, бегали по двору за ней ее трое детей, мытые последний раз год назад и с огромными пузами; шестилетняя старшая -- единственная говорившая -- Женька, тащила мать за подол, кричала -- "тря-ря-ря, тяптя, тяптя" -- просила молока. Корова переходила, молока давала мало, -- Маряша молока детям не дала, поставила его на погреб. Потом Маряша сидела на террасе у большого дома, подкарауливала, скучая, когда проснется лесничий, гнала от себя детей, чтобы не шумели. Лесничий, бодрый, вышел на солнышко, пошел на Волгу купаться. Лесничий поздоровался с Маряшей, -- Маряша хихикнула, голову опустила долу, руку засунула за кофту, -- и со свирепым лицом -- "кыш вы, озари!" -- стремительно побежала в людскую, потащила на террасу самовар, потом с погреба отнесла кринку с молоком и -- в подоле -- восемь штук яиц. Проходила мимо с ведрами Катяша, сказала ядовито и с завистью: -- "Стараисси? Спать с собой скоро положит!" -- Маряша огрызнулась: -- "Ну-к что ж, -- мене, а не тебе!" Было Маряше всего года двадцать три, но выглядела она сорокалетней, высока и худа была, как палка, -- Катяша же была низка, ширококостна, вся в морщинах, как дождевой гриб, как и подобало ей быть в ее тридцать пять лет.

Кузя поутру ушел в лес, винтовку на веревочке вниз дулом повесил на плечо, руки спрятал в карманы, шел не спеша, без дороги, ему одному знакомыми тропинками, посматривал степенно по сторонам. Спустился в овраг, влез на гору, зашел в места совсем забытые и заброшенные, глухо росли здесь дубы и клены, подрастал орешник, -- стал спускаться по обрыву, цепляясь за кусты, посыпался пыльный щебень. Нашел в старой листве змеиную выползину, змеиную кожу, подобрал ее, расправил, положил в картуз за подкладку, -- картуз надел набекрень. Прошел еще четверть версты по обрыву и пришел к пещере. Кузя окликнул: -- "Есть что ли кто? Андрей, Васятка?" -- Вышел парень, сказал: -- "Отец на Волгу пошел, сейчас придет". -- Кузя сел на землю около пещеры, закурил, парень вернулся в пещеру, сказал оттуда: -- "Может хочешь стаканчик свеженькой?" -- Кузя ответил: -- "Не." -- Замолчали, из пещеры душно пахло сивухой. Минут через десять из-под горы пришел мужик, с бородой в аршин. Кузя сказал: -- "Варите? -- Хлеб у меня весь вышел, ни муки, ни зерна. Достань мне, кстати сказать, пудика два. Потом Егор влазины исправлять будет, нужен ему самогон, самый лучший. Доставь. Лесничий после обеда на корье поедет, на обдирку, а потом к бабе своей завернет. В это время и снорови, отдашь Маряше." -- Поговорили о делах, о дороговизне, о качестве самогона. Распрощались. Вышел из пещеры парень; сказал: -- "Кузь, дай бабахнуть!" -- Кузя передал ему винтовку, ответил: -- "Пальни!" Парень выстрелил, -- отец покачал сокрушенно головой, сказал: -- "В дизеках ведь ходит, Василий-то..."

На обратном пути Кузя заходил в Липовую долину на пчельник к Игнату, покурили. Игнат, по прозвищу Арендатель, сидел на пне и рассуждал о странностях бытия: -- "Например, раз, сижу вот на этом самом пне, а мне чижик с дерева говорит: -- пить тебе сегодня водку!" Я ему отвечаю: -- ну, что, мол, ты глупость говоришь, кака еще така водка?.. -- Ан, вышло по его: пришел вечером кум и принес самогонки!.. Птица -- она премудрость божия. Или, например, раз, твой новый барин; зашел я к нему, разговорились; -- я его спрашиваю, как он понимает, при венчании вокруг налоя посолонь надо ходить или против солнца? А он мне в ответ: -- ежели, говорит, в таком деле с солнцем надо считаться, то придется стоять на одном месте и чтобы налой вокруг тебя носили; потому как солнце в небе неподвижно, а вертится земля. -- Отпалил, да-а! А я ему: -- А как же, например, раз Исус Навин, выходит, землю остановил, а не солнце?.. И все это пошло от Куперника. Этого Куперника на костре сожгли; мало, я-бы его по кусочкам, по косточкам, изрезал бы, своими руками... А табак -- это верно, чортова трава. Я тут посадил себе самосадки, для курева, две колоды меда пришлось выкинуть"...

Уже совсем дома, у самой усадьбы Кузя напал на полянку со щавелем, -- лег на землю, исползал брюхом всю полянку, ел щавель. Дома Маряша дала мурцовки. Поел и пошел чистить лошадь, выскреб, обмыл, стал запрягать в дрожки. Вышел из дома Некульев, -- поехали в леса.

Катяша и Егорушка на селе строили новый дом. Постройка была кончена, оставалось отправить влазины и освятить. Давно уже Егорушка изготовил из княжеского шкафа -- из красного дерева -- кивот, -- и с самого утра, подоив корову, Катяша занималась его уборкой. Непонятно, как у нее имелись этикетки пивоваренного завода "Пиво Сокол на Волге", с золотым соколом по средине, -- Катяша расклеивала их по кивоту, по красному дереву, вдоль и поперек, и вверх ногами, потому что грамотной она не была. И у Егорушки, и у Катяши был праздник -- влазины; Некульев дал Егору отпуск на неделю. Утром же Егорушка и Катяша ходили к Игнату на пчельник узнавать свою судьбу. Игнат изводил их страхом. Игнат сидел в избе на конике, -- на Егорушку и Катяшу даже не взглянул, только рукой махнул, -- садитесь, мол. Между ног у себя Игнат поставил глиняный печной горшок, стал смотреть в него и говорить, -- не весть что. Плюнул направо, налево, в Катяшу (та утерлась покорно), и началось у Игната лицо корчиться судорогами. Потом встал из-за стола и пошел в чулан, поманил молча Егора и Катяшу; там было темно и душно, и удушливо пахло медом и пересохшей травой. Игнат взял с полки две церковные свечи, взял за руки Егора и повернул его на месте три раза, посолонь, -- поставил его сзади себя, перегнулся вперед и начал замысловато скручивать свечи, -- одну свечу дал Егору, другую -- Катяше: сам же стал что-то поспешно бормотать; затем свечи опять отобрал себе, сложил обе вместе, взял руками за концы, уцепился зубами за середину, ощерились зубы, перекосилось лицо, -- и Егорушка и Катяша безмолвствовали в благоговейном ужасе, -- Игнат зашипел, заревел, заскрежетал зубами, глаза -- так показалось в темноте и Егорушке и Катяше -- налились кровью, закричал: "Согни его судорогой, вверх тормашками, вверх ногами. Расшиби его на семьсот семьдесят семь кусочков, вытяни у него жилу живота на тридцать три сажени." -- Потом Игнат совершенно покойно объяснил, что жить "в новом дому" они будут хорошо, сытно, проживут долго, сноха будет черноволосая, и будет только одно несчастье "через темное число дней, ночей и месяцев", -- ослепнет бычок, придется пустить его на мясо. -- Катяша и Егорушка шли домой радостные, дружные, чуть подавленные чудесами, -- свечи Игнат им отдал и научил, что с ними делать: в новом дому подойти к воротному столбу, зажечь там свечу и попалить столб, а потом с зажженной свечей пойти в избу, прилепить там свечу к косяку и так три ночи подряд, и так сноровить, чтобы последний раз сгорели свечи до-тла и потухли-б сразу, -- первые же два раза тушить свечи левой рукой, обязательно большим и четвертым пальцами, -- и чтобы не ошибиться, а то отпадут пальцы. -- Некульев уже уехал, когда вернулись Катяша и Егор, принесли Егору ведро самогону. Егор стал запрягать лошадь, Катяша задержалась, замешкалась со сборами, наклеивала на кивот -- "пиво Сокол на Волге", "пиво Сокол на Волге". Егорушка от нечего делать ходил в барский дом, зашел в комнату, где поселился Некульев, потрогал его постель, прилег на нее, примериваясь; на столе лежали недоеденная сметана и в коробке из под монпансье сахарный песок, -- слюнил палец и тыкал им сначала в сметану, потом в сахар, -- потом облизывал палец; на окне лежали зубной порошок, щетка, бритва: Егорушка задержался тут надолго, -- попробовал порошок, пожевал его и выплюнул, помотав недоуменно головой, -- взял зеркальце и зубной щеткой разгладил себе бороду и усы; -- лежала около зеркальца безопасная бритва, рассыпаны были ножички, -- Егорушка все их осмотрел, пересчитал, выбрал, какой похуже, и спрятал его себе в карман; в конторе Егорушка сел за письменный стол Некульева, сделал строгое лицо, оперся о ручки кресла, расставив локти и сказал: -- "Ну что, которые там, лесокрады! -- Выходи!.." -- - В семейных отношениях Егорушки главенствовала Катяша; -- вскоре перед их избой стоял воз; были на возу и кивот "в соколах на Волге", и поломанное кресло с золоченой спинкой, и две корзинки -- одна с черным петухом (вымененным у Маряши), другая с черным котом (прибереженным еще с весны; кот и петух нужны были для влазин), -- и сундук с Катяшиным -- еще от девичества -- добром; -- и на самом верху воза сидела сама Катяша, уже подвыпившая самогону, она махала красным платочком, приплясывала сидя, орала "саратовскую", -- "шарабан мой, шарабан"... -- Маряша с детишками стояла рядом с возом, смотрела восхищенно и завистливо; Катяша смолкла, покрестилась, покрестились и Егор, и Маряша, и дети, -- Катяша сказала: -- "Трогай с богом!" Попросила Маряшу: -- "За скотиной ты посмотри, Игнат придет наведаться, покажи!.." -- Поехали, Егор пошел с вожжами пешим, опять завизжала Катяша: -- "Шарабан мой, американка, а я девчонка-а шарлатанка!.." -- --

При Некульеве единственное было собрание Рабочкома. Собрали его хорошие ребята, мастеровые-коммунисты, Кандин и Коньков. Собрание было назначено на завтра, но многие съехались с вечера, -- дальним пришлось проехать верст по сорок. Вечером в парке на крокетной площадке разложили костер, варили картошку и рыбу. У Некульева собирались на "подторжье", чтобы столковаться перед торгом Рабочкома, -- кто потолковее и кто коммунисты. Коньков был хмур и решителен, Кандин хотел быть терпеливым; говорили о революции, о лесах и -- о воровстве, о гомерическом воровстве в лесах, -- говорили тихо, сидели тесным кругом, со свечей, в зале, Некульев лежал на диване; -- сказал тоскливо Коньков: -- "Расстреливать надо, товарищи, -- и первым делом наших, чтобы была острастка. Что получается, -- мы воюем с мужиками, а кто похитрее из мужиков -- идет к знакомому леснику, потолкует, сунет пудишко, -- и лесник отпускает ему, что только тот захочет, -- получается, товарищи, одно лицемерие и чистое безобразие. Простите, товарищи, признаюсь: привязался ко мне шиханский мужик, -- дай ему лесу на избу, -- день, другой, -- я сижу голодный, а он и самогону, и белой, -- я так ему морду избил, что отвезли в больницу, -- не стерпел." -- Ответил Кандин: -- "Я морды бил, прямо, скажу, не раз, хорошего в этом мало. Обратно, надо рассудить: -- получает лесник жалование, на хлеб перевести, -- полтора целковых; на это не проживешь, воровать надо, -- ты смотри, как живут, свиньи у бар чище жили. В лесном деле нужна статистика: установить норму, чтобы больше ее не воровали, и виду не показывать, что замечаешь, потому -- воруют от нужды. А если больше ворует, -- значит, от озорства, -- тогда, обратно, можно расстрелять. Святых нет, -- а дело делать надо!" -- Говорили о Рабочкоме. -- Рабочком создать необходимо было, чтобы связать всех круговой порукой. Некульев молчал и слушал, свеча освещала только диван, -- ни Коньков, ни Кандин не знали, как повести на утро заседание Рабочкома, чтобы не оторваться от всех остальных лесных людей. -- В парке запели песню и стихли, Некульев пошел к остальным, в парк. У костра сидели люди, все оборванцы, все одетые по разному, все с винтовками. Против огня лежал Кузя, подпер щеки ладонями, смотрел в огонь и рассказывал сказку. Кричало на деревьях всполошенное костром воронье. Некульев присел к огню, стал слушать.

... -- И выходит, кстати сказать, хотел Илья Иваныч посмеяться над попами, а вышло наоборот. Открыл Илья Иваныч ларь -- лежат три попа друг на друге и все мертвые, и холодеют уже на морозе. Испугался Илья Иваныч, отнес попов в амбар, разложил рядышком, -- пришел в избу, сел к столу, думает, а самого, заметьте, цыганский пот прошибат... Ну, только Илья Иваныч очень был умный, посидел часик у стола, подумал и -- хлоп себя по лбу! Пошел в амбар, попы уже закоченели, -- взял одного попа, поставил его около клети, облил водой, на попе сосульки повисли. Пошел Илья Иваныч тогда в трактир и, заметьте, прихватил с собой бутылочку, которую поп не допил, там гармошка играт, народ сидит, -- и у прилавка, кстати сказать, сидит пьяница Ванюша, ждет, как бы ему поднесли. Илья Иваныч к Ванюше: -- "Пей!" -- дал ему бутылку. Ванюша выпил, пьяный стал, -- ему Илья Иваныч и говорит: -- "Дал бы еще, да некогда. Надо иттить, -- ко мне, вишь, утопленник пришел на двор, -- надо его в прорубь на Волгу отнести." -- Ну, Ванюша вцепился: -- "Давай я отнесу, только угости!" -- А это самое и надобно было Илье Иванычу, говорит нехотя: -- "Ну уж коли что, из-за дружбы, -- отнесешь, придешь, в избу, угощу!" -- Ванюша прямо бегом побег. -- "Где утопленник?" -- "Вона!" -- Ванюша попа схватил, на плечо и прямо к воротам, -- а Илья Иваныч к нему: -- "Да ты погоди, надо его в мешок положить, а то народ напугаешь." -- Положили, заметьте, в мешок, Ванюша понес, а Илья Иваныч второго попа из амбара выставил, облил водой, ждет. Прибегает Ванюша, прямо в избу: -- "Ну, где выпивка?" А ему Илья Иваныч: -- "Нет, брат, погоди, плохо ты его отнес, слова не сказал, -- он опять вернулся." -- "Кто?" -- "Утопленник." -- "Где?" Вышли на двор. Стоит поп у клети. Ванюша глаза вытаращил, рассердился: -- "Ах ты такой сякой, не слушаться!" -- схватил второго попа и побег к проруби, -- а Илья Иваныч ему в след: -- "Ты как будешь его в воду совать, скажи -- упокой, господи его душу, -- он и не пойдет!" -- Это, чтобы помолиться, все-таки, за попа. -- Только Ванюша со двора, -- Илья Иваныч третьего попа ко клети, -- прибегает Ванюша, -- а Илья Иваныч ему выговаривает: -- "Эх ты, Ванюша! Не можешь утопленника унести, -- ведь опять вернулся. Придется мне уж с тобой пойтить, чтобы концы в воду. Неси, а я позадь пойду, посмотрю, как ты там управляешься." -- Отнесли третьего попа, посмотрел Илья Иваныч, -- спускает попов в воду Ванюша как следует, успокоился и говорит: -- "Ну, все-таки, ты Ванюша потрудился, пойдем -- угощу!" -- Да так его напоил, что у Ванюши всю память отшибло, забыл как утопленников таскал. Так что про попов и не дознались, куда их черти дели. -- Вот и сказке конец, а мене венец, -- сказал Кузя.

Некульев отошел от костра, пошел во мрак, обогнул усадьбу, -- пошел на гору, к обрыву, подумать, побыть одному... -- --

Утром, на той же крокетной площадке, где многие так у костра и ночевали, собралось человек семьдесят лесников и полесчиков. Под липой поставили стол, принесли скамьи -- но многие лежали и на травке вокруг площадки. Костер не потухал. Винтовки составили -- по военному -- в козлы. Избрали президиум.

От этого собрания остался нижеследующий протокол:

СЛУШАЛИ: 1. Доклад тов. Конькова о Международном положении*1.

/*1 В докладе Коньков сделал ошибку, указав, что Европа и Россия -- географически в разных материках.

ПОСТАНОВИЛИ: 1. Принять к сведению.

СЛУШАЛИ: 2. Доклад тов. Кандина о плане работ Рабочкома.

а) Культурно-просветительная работа.

б) Средства Рабочкома и расходные статьи.

ПОСТАНОВИЛИ: 2. В виду разбросанности лесных людей по лесам, Культкомиссии не избирать*2; выписать на каждую сторожку по газете, расходы -- 1) канцелярские принадлежности, 2) подвода в город, 3) суточные.

/*2 Выяснилось, что половина лесников безграмотны, Кузя шептал, голосуя, Егорушке: -- "Ничего, выкурим!"

СЛУШАЛИ: 3. Предложение тов. Конькова отчислить от зарплаты в фонд по устроению памятника революции в Москве.

ПОСТАНОВИЛИ: 3. Отчислить однодневный заработок.

СЛУШАЛИ: 4. Донесение Председателя Кадомского Сельсовета Нефедова о том, что в расчетных ведомостях по 27 кордону были вымышленные фамилии, за которых получал объездчик Сарычев. -- Сарычев предъявил вышеупомянутые ведомости и указал, что правильность их заверена печатью и подписью Предсельсовета Нефедова, написавшего вышеозначенные донесения.

ПОСТАНОВИЛИ: 4. В виду неясности вопросов и несообразности донесения на самого себя -- направить дело к доследованию, отослав копию в Угрозыск.

СЛУШАЛИ: 5. Дело о племенном быке, съеденном объездчиком и лесниками с 7 кордона; из Племхоза был взят плембык за круговой порукой, -- бык был убит и съеден, а в Племхоз был направлен акт, что бык умер от сибирки.

ПОСТАНОВИЛИ: 5. В виду незаконного поступка с быком, с лесников Стулова, Синицына и Шавелкина и объездчика Усачева удерживать ежемесячно 3-х дневный заработок и направлять его в кассу Племхоза.

СЛУШАЛИ: 6. Пожелание лесника тов. Сошкина не делать общих собраний по воскресеньям*3.

/*3 Встал тогда на собрании с травки босой паренек в армяке и сказал, волнуясь: -- "Я так думаю, товарищи, мы, выходит, пожелам, чтобы собрание Рабочкома не делали в воскресенье, потому, как гражданины самовольные порубщики в будни все в поле на работе, их там не поймаешь, -- а в воскресенье они сидят дома, тут их и ловить с милицией."

ПОСТАНОВИЛИ: 6. Утвердить.

СЛУШАЛИ: 7. Предложение объездчика Сарычева о вступлении всех сразу в РКП.

ПОСТАНОВИЛИ: 7. Оставить вопрос открытым*4.

/*4 Товарищ Кандин тогда говорил, что вопрос вступления в РКП -- вопрос совести каждого, -- Сарычев обиделся на него, -- говорил: -- "...а если вы думаете, что Кадомский Васька Нефедов, председатель, доносчик, правду на меня наплел, -- так он сам первый жулик, а которые фамилии были подписаны -- так они люди странные, теперь уехали домой, на Ветлугу." -- --

Первое письмо, которое написал Некульев с Медынских гор, было такое, -- он не докончил его: -- --

"... у черта на куличках, где нет почты ближе как в шестнадцати верстах, а железной дороги -- в ста, -- в проклятом доме над Волгой, в доме, который проклятье помещиков перенес и на меня, -- в жаре и делах, по истине чертовщинных! -- Живу я робинзоном, сплю без простыней, ем сырые яйца и молоко, без варева, хожу полуголый. Кругом меня дичь, срам, мерзость. Ближайшее село от нас -- 16 верст, но под обрывом идет -- "великий водный путь", и я часто толкую с теми, кто бичевой идет по Волге, таких очень много, каждый день проходит добрые десятка два дощаников, часто около нас отдыхают и варят уху; -- так вот дней пять тому назад тащил бичевой мужик свою жену, привязанную к дощанику; он мне сообщил, что в его жену вселилось три черта, один под сердце, другой в "станову жилу", третий -- под мышку -- а верстах в ста от нас есть замечательный знахарь, который чертей может изгонять -- так вот он к нему и везет жену; вчера он возвращался обратно, в ляме шла уже его жена, а он барствовал на дощанике, -- сообщил, что черти изгнаны. -- Тема этого письма -- люди, с которыми я живу, -- это два лесника с женами и детьми. Один из них построил себе избу из краденого леса, который он же призван охранять, и обставил ее обломками мебели из усадьбы, -- но это не главное, а главное то, что прежде чем вселиться в избу, он пускал туда черную кошку и петуха, а под печку клал краюху хлеба с солью -- для домового, а жена его -- голая -- обегала дом, чтобы "отворотить глаз". У него заболел бычок, заслезились глаза, -- ветеринар уж не так далеко, в Вязовах, -- но он позвал местного знахаря (этот знахарь, мужик -- арендатор пчельника, приходил раза два ко мне поговорить, -- я и не полагал, что он колдун, -- мужик, как мужик, только чуть похитрее, грамотен и болтает что-то про Коперника), -- так знахарь бычка осмотрел, нашептал что-то, снял какую-то пленку с глаз у бычка, посыпал солью, -- и бычок ослеп; тогда Катяша, жена Егора, достала "змеиной выползины", высушила, истолкла в порошок и этой змеиной выползиной -- лечит бычка, присыпает ему ослепшие уже глаза. Жену второго лесника завут Маряшей; сначала я ее звал Машей, -- она сказала мне: -- "И что-е-те как вы зовете мене? Мене все зовут Маряшей!" -- Детей у нее трое, лет ей 23, -- моей "жисти" она завидует до слюней: -- "и-и-иии, и все те с маслом, и молока сколько душа жалат!" -- == Детям своим молока она не дает, продает мне: мне противно, но я знаю, -- если я не буду брать у нее, то умру с голоду, ибо вечно так голодать, как они, не умею, -- а она молоко оставит на масло и творог -- и все равно продаст. Маряша ни разу не была в городе, в своем уездном городе, в тридцати верстах; она ни разу до меня не видела гречневой крупы -- "у нас такой не сеют!" -- и сразу же украла у меня добрую половину для детей; у нее в живых трое детей, которые ходят голыми, еще двое померли, ей 23, и у нее уже женская какая-то болезнь, про которую охотно рассказывает всем ее муж Кузя, -- и ни одного ребенка не принимала у нее даже... знахарка-баба: сама родила, сама резала пуповину, сама мыла за собою кровь, отсылая мужа на этот случай в лес. Дикарство, ужас, -- черт знает, что такое! -- Ко мне отношение такое. -- Вчера приходил немец из-за Волги, предложил масла; я спросил, -- почем? -- "Как раньше брали, по 25." -- - А с меня Маряша и Кузя, и Катяша брали по шестидесяти. У меня лопнуло терпенье, я позвал Маряшу и Катяшу и сказал им -- как им не стыдно, ведь вижу я, как они обманывают и обворовывают меня на каждом шагу и на каждой мелочи, -- ведь я же по-товарищески и по-хорошему держу себя с ними и буду вынужден считать их за воровок и не уважать, -- этакое лирическое нравоучение прочел им. Не сморгнули. -- "Мы по нарошку за то, нарочно мы, то-есть!.."

"А к обеду в этот день вдруг стерлядку мне: -- "это мы тебе в подарок!" -- Послал я их к черту со стерлядями. Я для них -- барин и больше ничего, -- я не пашу, мою белье с мылом, делаю непонятные им вещи, читаю, живу в барском доме, стало быть, -- барин; заставлю я ходить их на четвереньках -- пойдут, заставлю вылизать пол -- вылижут, и сделают это на 50% из-за рабственного страха, а на 50 -- из-за того, что -- может барину это и всерьез надо, ибо многое из того, что делаю я, им кажется столь же нелепым, как и лизание полов, -- сделают все что угодно, -- но у меня выработалась привычка все время быть так, чтобы за спиной у меня никого не было, ибо я не знаю, не покажется ли в данную минуту Катяше или Кузе необходимым сунуть мне в спину нож: быть может это излишняя осторожность, ибо они на меня смотрят, как на дойную корову, и я слышал, как Катяша с завистью говорила, что меня "бог послал" Маряше, ибо Маряша, ставя мне самовар и убирая мою комнату и контору, имеет полное право и возможность, одобренные Катяшей, систематически обворовывать меня!.. Да, так, а я -- честный коммунист. Я не понимаю, как наши мужики понимают честь, ведь должна же она у них быть. Они живут, ничего не понимая, и вот Егор строит новую избу по всем знахарьим правилам, когда идет мировая революция!.. -- Это весь народ, который я вижу вокруг себя, но кроме них есть еще невидимый -- это те сотни, а, может и тысячи, которые вокруг меня растаскивают леса, с которыми я борюсь не на живот, а на смерть. У меня такое ощущение, что все вокруг меня воры, вор на воре сидит, не понимаю, как не воруют друг друга, -- хоть, впрочем, забыл, -- я же сам был украден немцами и они держали меня спрятанным в темном чулане!.. Да, так. Дети у Маряши ходят голыми, потому что нечего надеть, и все они в жесточайшей часотке, -- сначала я стал было столоваться вместе с Кузей, но мне было тошнотворно от грязи и -- было стыдно есть при детях, потому что они голодны, не едят даже вдоволь хлеба и картошки, -- а мясо, там масло, яиц -- никогда не видят... А вот Мишка -- пастух, который с коровами говорит на коровьем, не похожем на человеческий, языке, по-человечески говорит с трудом, -- нашел в лесу землянку, уже развалившуюся в овраге, в глуши, -- землянка в гору вросла, -- и в землянке полуистлевшая псалтирь, спасался, должно быть, какой-то праведник: интересно знать, мыло он признавал поганым или святым?.. А знахарю -- "Арендателю" чижик предсказывает, когда он будет пить самогонку. А сам пастух Минька знаменит тем, что в прошлом году, еще до меня, в его стаде у коровы родился телок с человечьей головой, -- телка этого бабы убили, и молва решила, что отцом телка является Минька: быть этого, конечно, не могло, -- но что Минька, который с коровами лучше говорит, чем с людьми, мог вожделеть к коровам -- это пусть лежит на его совести"... -- --

-- - Некульев не дописал тогда этого письма. Он сел писать его вечером, вернувшись с горы, где раскладывал костер, и просидел за столом до поздней ночи. Писал в конторе, горели на столе две свечи, отекали стеарином, -- лили на зеленое сукно стеарин ко многим другим стеариновым ночам на сукне, в этом доме, горьком, как табачный мед. И вдруг, Некульев почувствовал, что вся кожа его в мурашках, -- первый раз осознал эти привычные мурашки, -- поспешно ощупал револьвер, -- вскочил из-за стола, схватил револьвер, чтобы стрелять, -- и тогда в контору вошел Коньков, с револьвером в руке, весь в пыли, с лицом, землистым от пыли. Коньков сказал:

-- Товарищ Антон! Илья Кандин -- убит мужиками, на порубке. В Кадомы, в Вязовы, в Белоконь пришли разведочные военные отряды, установить нельзя, белые или красные. Мужики бунтуют! -- --


## Глава третья. -- О матери сырой земле и о прекрасной любви.


Расспросить мужиков о матери сырой-земле, -- слушать человеку уставшему, -- станут перед человеком страхи, черти и та земная тяга, та земная сыть, которой, если-б нашел ее богатырь Микула, повернул бы он мир. Мужики -- старики, старухи, -- расскажут, что горы и овраги накопали огромные черти, такие, каких теперь уже нет, своими рогами -- в то самое время, когда гнали их архангелы из рая. Мать сыра-земля, как любовь и пол, тайна, на которую разделила -- она же мать сыра-земля -- человека, мужчину и женщину, -- манит смертельно, мужики целуют землю сыновне, носят в ладонках, приговаривают ей, заговаривают -- любовь и ненависть, солнце и день. Матерью сырою-землей -- как смертью и любовью -- клянутся мужики. Мать сыру-землю -- опахивают заговорами, и тогда, в ночи запрягается в соху вместо лошади голая вдова, все познавшая, а правят сохой две голые девки, у которых земля и мир впереди. Женщине быть -- матерью сырой-землей. -- А сама мать сыра-земля -- поля, леса, болота, перелески, горы, дали, годы, ночи, дни, метели, грозы, покой. -- -- Мать сыру-землю можно -- иль проклинать, иль любить.

У Некульева был большой труд. Юго-восток отрывали донцы и уральцы, из Пензы к Казани шли чехи, Волгу сщемили, щемили. Волгу спасали Медыни. У Мокрых Балок, в Починках, у Островов, на Залогах, -- в десятках мест -- грузились баржи с дровами, лесами, осмиреками, двенашниками, тесами. И в ночи, и в дни приходили издыхающие пароходы, -- ночами сыпали пароходы гейзеры искр, -- брали дрова, свою жизнь, чтобы шлепать по зарям и водам лопастями колес, пугая дали. Из Саратова, из Самары, из уездов, из степных городов -- приезжали отряды людей с пилами, тех, чья воля была победить и не умереть, рабочие, профессора, студенты, курсистки, учительницы, матери, врачи, молодые и старые, мужчины и женщины, -- шли в леса, пилили леса, сбивали себе руки, колени, кровяные набивали мозоли, тупыми пилами боролись за жизнь -- жгли ночами костры и пели голодные песни, спали в лесах на траве, плакали и проклинали ночи и мир, -- и все же приходили пароходы, хрипели дровяным дымом, профессора становились за кочегаров, профессорские пиджаки маслелись, как рабочие блузы. -- Некульев был тут, там, мчал туда, верхом на гнедой княжеской лошади, сзади Некульева на хромом меринке ковылял Кузя: все, что делалось, необходимо было -- во что бы то ни стало, и Кузя помахивал часто наганом. -- --

... Была ночь. Некульев не дописал тогда письма, свечи запечатлевали новую стеаринную быль на зеленом конторском сукне. И тогда в комнату вошел Коньков с револьвером в руке, весь в пыли, с лицом землистым от пыли, и Коньков сказал шепотом, как заговорщик: -- "Товарищ Антон! Илья Кандин убит мужиками на порубке. В Кадомы, Вязовы, Белоконь пришли разведочные отряды, установить нельзя, белые или красные. Мужики бунтуют!" -- - Тогда Конькова Некульев встретил в гусином страхе -- с револьвером в руках, и он опустил револьвер, сел беспомощно на стол, чтобы помолчать минуту о смерти товарища. -- Но тогда оба они крепко сжали ручки револьверов, тесно сдвинувшись друг к другу: за окном зашелестел десяток притаенных шагов, перезамкнулись затворы винтовок, и в миг в дверях и в окнах возникли черные точки винтовочных дул, -- и в комнату вошел матрос, покойно, деловито, револьвер у него не был вынут из кобуры. -- "Товарищи, ни с места. Руки вверх, товарищи. -- Документы!" -- "Вы коммунист, товарищ?" -- "Вы арестованы. Вы поедете с нами на пароход". -- Земля сворачивала уже в осень и ночь была черна, и волжские просторы повеяли сырою неприязнью. У лодки во мраке выли бабы, и прощались с ними, как прощаются новобранцы, Егорушка и Кузя. Пыхтели во мраке пароходы, но на пароходах не было огней. Сели, поплыли. Кузя подсел к Некульеву: -- "Это что же, расстреливать нас везут?" -- Помолчал. -- "Я так полагаю, я все-таки босой, прыгну я в воду и уплыву"... -- Крикнул матрос: -- "Не шептаться!" -- "А ты куды нас везешь, за то?" -- огрызнулся Кузя. -- "Там узнаешь, куда." -- Ткнулись о пароходный борт, -- "Прими конец", -- "Чаль!" -- Пароход гудел человеческими голосами. Некульев выбрался на палубу первым. -- "Веди в рубку!" -- В рубке толпились вооруженные люди, у одних пояс, как у индейцев перьями, был завешен ручными гранатами, другие были просто подпоясаны пулеметными лентами, махорка валила с ног. -- И выяснилось: седьмой революционный крестьянский полк потерял начальника штаба, а он единственный на пароходе умел читать по-немецки, а военную карту заменяла карта из немецкого атласа; карта лежала в рубке на столе -- вверх ногами; седьмой крестьянский полк шел бить казаков, чтобы прорваться к Астрахани, -- и чем дольше шел по карте, тем получалось непонятней; Некульев карту положил как надо, -- с ним спорили, не доверяя; а потом всю ночь сидел Некульев со штабистами -- матросами, уча их, как читать русские слова, написанные латинским шрифтом; матросы поняли легко, повесили на стенку лист, где латинский алфавит был переведен на русский. Рассвет пришел выцветшими стекляшками, Некульев был отпущен; Коньков сказал, что он останется на пароходе; Егорушка и Кузя спали у трубы, Некульев растолкал их. -- --

-- - И когда шлюпка отчалила уже от парохода, за горой разорвался пушечный выстрел, и вода около шлюпки в грохоте бешено рванулась к небу. Это обстреливали казаки, пошедшие вперед, навстречу к седьмому (и первому и двадцатому) революционному крестьянскому полку имени матроса Чаплыгина. -- --

... Такие люди, как Некульев, -- стыдливы в любви; -- они целомудренны и правдивы всюду. Иногда, во имя политики и во имя жизни они лгут, -- это не есть ложь и лицемерие, но есть военная хитрость, -- с собою они целомудренно -- чисты и прямолинейны и строги. -- Тогда, в первый Медынский день, все солнце ввалилось в контору, и было очень бодро, -- и потом, через немногие дни, в той же лунной неделе, в лунной и росной мути, Некульев сказал -- всем солнцем и всем прекраснейшим человеческим -- "люблю, люблю!" -- чтобы в этой любви были только солнце и человек: тогда пьяно пахло липами и была красная луна, и они выходили из лесу к полям, где Арина с рабочими драла корье -- драла с живых деревьев живую кору, чтобы дубить ей мертвую кожу. -- - У Арины Арсеньевой было детство, пропахшее пирогами, которое она хотела выпрямить в прямолинейность, -- и она возрастала обильно -- матерью сырой-землей -- как тюльпанная (только две недели по весне) степь, -- кожевенница Арина Арсеньева, прекрасная женщина. Дом был прежний, но дни были иные, очень просторные, и не было ни приказчиков, ни бухгалтеров, ни отца, ни матери. Надо было работать во что бы то ни стало. Надо было все перекраивать. Дом был тот же, но из дома исчезли пироги, и там, где раньше была столовая (вот чтобы эти пироги есть) стояли нары рабочих, и для Арины остались мезонин, чемодан, корзина с книгами, кровать, стол, винтовка, образцы кож, и в углу жил волченок (о волченке потом...). Но за домом и за заборами -- дом стоял на краю села -- была степь по прежнему, жухлая, одиночащая, в увалах и балках, -- такая памятная лунными ночами еще с детства. А каждая женщина -- мать. Надо было на тарантасе мчать в леса на обдирку корья; надо было мчать в город в совнархоз и там ругаться; надо было лезть на всяческие рожны -- на митингах в селе, на совещаниях в городе; надо было говорить о голье, о бахтарме, о дерме, о золении, о дублении, об обдирке, обсышке, о шакше (сиречь птичьем помете), -- и надо было иной раз рабочих обложить -- в чем пес не лакал, таким матом, чтоб даже сами скорняки уважили; за забором стояли низкие бараки, рядами стояли чаны для промывки и зазолки, сзади пристроена была боенка, строились бараки для мыловаренного и клеевого заводов, стоял амбарушка, где рушили в пыль лошадиные кости: надо было все перестраивать, делать заново и по-новому. Надо было носить пиджак по-мужски, револьвер на ремне, -- и сапоги надо было шить на заказ: мала была ножка! И не надо -- не надо было склоняться вечерами над волченком, смотреть ему в глаза, нежные слова говорить ему, и вдыхать его -- горький лесной запах! -- - И вот в солнечный бодрый день -- всею матерью сырой-землей, подступавшей к горлу, -- полюбила, полюбила! -- И тогда, в той же лунной неделе, в лунной и росной мути, когда Некульев сказал -- "люблю, люблю", -- остались только луна, только мать сыра-земля, и она отдалась ему -- девушка-женщина в тридцать лет, отдав все, что собрано было за эти тридцать весен. -- Он, Некульев, приезжал к ней вечерами и приходил наверх в мезонин; иногда ее не было дома, тогда, дожидаясь, он рылся в чуждых ему книгах о кожевенном деле и пытался играть с волченком; но волченок был враждебен ему: волченок забивался в угол, съеживался и оттуда смотрели чужие, немигающие, абсолютно-осторожные два глаза, следящие за каждым движением, ничего не опускающие, -- и волченок скалил бессильную маленькую свою морду, и от волченка гнусно пахло псиной, кислым, недостойным человека... Входила Арина, и Некульеву каждый раз казалось, что это входит солнце, и он слепнул в счастьи. Некульев не замечал, что всегда она кормила его вкусными вещами, ветчиной, свининой, и очень часто были или пухлые пироги, или сдобные пышки, которые Арина -- удосуживалась, все же! -- пекла сама. Некульев не замечал, что весь этот дом, даже пироги, пропахли странным, непонятным ему запахом, -- кожей, что-ли. -- Потом Некульев и Арина шли в степь, спускались в балку, где наверху склоняли головы солнц подсолнухов, а внизу пересвистывались и замирали неподвижно, стражами сурки, поднимались на другую сторону балки, -- и были там в местах совершенно первобытных, где не проходили даже татарские орды. Арина отдавалась Некульеву всею матерью сырой-землей, -- Некульев думал, что в руках его солнце. -- У них не было влазин с черным петухом и с черной кошкой (хотя и было полнолуние) -- потому, что у них были любовь и счастье.

И это счастье расколотилось вдребезги, как вдребезги бьют глиняную посуду на деревенских мужичьих свадьбах. -- Некульев понял запах Арины и пересилить его не мог. --

Некульев приехал днем. В мезонине был только волченок. У заводских ворот сидел сторож, старик, он сказал: -- "Лошадей часотошных пригнали из армии, дохлых, порченых, -- пошла туда Арина Сергевна." -- Некульев пошел по заводу, прошел мимо громоздких протухших чанов, побрезговал зайти в бараки, калиткой вышел на другой двор, -- и там увидел. -- - На дворе стояло штук сорок совершенно измызганных лошадей, без шерсти, слепых, обезноживших (когда лошади "безножат", тогда ноги их как дуги), лошади походили на ужасных нищих старух, лошади сбились в безумии в табун, головами внутрь -- хвостов у лошадей не было, и были лишь серые чешуйчатые репицы на месте хвостов, которые судорожно дрожали. И тут же, за низким заборчиком, убивали лошадей, одну за другой, отрывая каждую насильно от табуна. Открылись воротца туда, на бойню, -- четверо вталкивали в ворота противящуюся лошадь, один из них ломал репицу хвоста, вынуждая лошадь итти убиваться, -- вышла из ворот Арина, ударила поленом лошадь по шее, лошадь качнулась от удара и пошла вперед. Арина была в окровавленном фартуке и в кожаных штанах. Некульев побежал к воротам. Когда он взбежал туда, лошадь уже лежала на земле, дергались судорожно ноги, сползли с зубов мертвые губы и язык был зажат в зубах вместе с желтой слюной, и двое рабочих уже хлопотали над лошадью, распарывая -- живую еще -- кожу; сломанная репица лошади торчала вверх. Некульев крикнул: -- "Арина, что вы делаете?!" -- Арина заговорила деловито, но очень поспешно, так показалось Некульеву: -- "Кожа идет на обделку, жировые вещества идут на мыло, белками мы откармливаем свиней. Сухожилия и кости идут на клееварню. Потом кости размалываются для удобрения почвы. У нас все использывается." -- Руки Арины были в крови, земля залита была кровью, -- рабочие обдирали лошадь, другие конские трупы валялись уже ободранные, -- лошадь подвесили за ноги, на блоке, к виселице. Некульев понял: здесь пахнет так же, как всегда от Арины, и он почувствовал, что горло его сжала тошнотная судорога. Некульев приложил руку ко рту, точно хотел рукою зажать рвоту, -- повернулся и молча пошел вон, за заборы, в степь. Некульев был целомудрен в любви. Он был всегда бодр и любил быть "без дураков" -- в степи он шел как дурак, без картуза, который забыл в мезонине у волченка. Больше Некульев не видел Арины. -- --

Леса лежали затаенно, безмолвно, -- по суземам и раменьям (говорил Кузя) жил леший, -- горели в ночах костры, недобрые огни. Если бы было такое большое ухо -- оно услыхало бы как перекликаются дозорные, как валятся деревья, миллионы поленьев (чтобы топить Волгу и революцию), услыхало бы свисты, посвисты, пересвисты, окрики и крики. -- Лежала в лесах мать сыра-земля. -- -- Был рассвет, когда над лесами полетели ядра, чтобы ядрами ставить правду. -- Некульев прошел в дом, позвал за собой Кузьму и Егора, сказал, став за стол:

-- Товарищи. Я ухожу от вас, в Красную Армию. Поступайте как знаете. Если хотите, идемте со мной.

Кузя помолчал. Спросил Егора: -- "Ты как понимаешь, Ягорушка?" -- Егор ответил: -- "Мне нельзя иттить, я избу новую построил, никак к примеру нельзя, все растащуть, -- я лучше в деревню уеду." -- Кузя за обоих ответил -- руки по швам:

-- Честь имею доложить, так что мы остаемся при лесах!

Некульев сел к столу, сказал: -- "Ступайте, что останется от меня, разделите по-ровну, я уйду только с винтовкой. Кузьма, приди через час, я дам тебе письма, отвезешь." -- Кузьма и Егор вышли. Над домом разорвался снаряд.

Некульев написал на клочке, поспешно:

"В Губком. -- Товарищи, я покидаю леса. Я спешу, потому что около идет бой. Я ухожу в Красную армию, но это не конец, -- я хочу работать, только не с землей, чтобы черти ее прокляли: пошлите меня на завод. Работать надо, необходимо." --

"Ирине Сергеевне Арсеньевой. -- Арина, прости меня. Я был честен -- и с тобой, и с собой. Прощай, прости навсегда, ты научила меня быть революционером."


. . . . . . . . . . . . . . .


## О волченке.


Была безлунная ночь. Шел мелкий дождик. Ирина шла из степи, прошла селом, слушала, как воют на селе собаки, село замерло в безмолвии и мраке. Вошла во двор, прошла мимо чанов, никто не повстречался, -- поднялась в свой мезонин. Прислушалась к тишине -- рядом здесь в комнате дышал волченок. Зажгла свечу, склонилась над волченком, зашептала: -- "Милый мой, звереныш, ну, пойди ко мне!.." -- Волченок забился в угол, сидел на задних лапах, поджал под себя пушистый свой хвост и черные его глаза стерегли каждое движение рук и глаз Ирины. И когда глаза их встретились, глаза волченка, не мигающие, стали особенно чужие, враждебными навсегда. Ирина нашла волченка еще слепым, она кормила его из соски, она няньчилась с ним как с ребенком, она часами сидела над ним, перешептывая ему все нежные слова, какие знала от матери, -- волченок рос у нее на руках, стал лакать с блюдца, стал самостоятельно есть, -- но навсегда волченок чувствовал себя врагом Ирины. Приручить его возможности не было; и чем больше волченок рос, тем враждебнее и чужее был он с Ириной, он убегал от ее рук, он перестал при ней есть, -- они часами сидели друг перед другом, между ними была его миска, она знала -- он был голоден, она умоляла его нежнейшими словами -- "ешь, ешь, голубчик, -- ну ешь-же, все равно я не уйду отсюда!" -- волченок следил своими стекляшками глаз за ее глазами и руками, и был неподвижен, не смотрел на миску, -- пока не уходила она, тогда он поспешно съедал все до дна; он ворчал и скалился, когда она протягивала руку; он был врагом навсегда, приручить его возможности не было; Ирина много раз замечала, что наедине волченок живет очень благодушно, своими собственными интересами: он бегал по комнате, изучал и обнюхивал вещи, грелся на солнце, ловил мух, благодушествовал, задирал вверх ноги, -- но как только входила она, он вбирался в свой угол, и оттуда смотрели два черных абсолютно-внимательных глаза. -- - Ирина поставила свечу на полу, и села против волка на корточки, сказала -- говорила: -- "милый мой, звереныш, Никитушка, -- ну, пойди ко мне, -- у тебя ведь нет мамы, я приласкаю тебя на руках!" Свеча коптила, мигала, -- мир был ограничен -- мир Ирины и волченка -- спинкой кровати, стеной, печкой, и потолок уже не был виден, потому что коптила свеча и потому что обе пары глаз смотрели друг в друга. Ирина протянула руку, чтобы погладить волченка -- и волченок бросился на эту руку, бросился в смерть, страшной ненавистью, -- впился зубами в пальцы, упал в злобе, не разжимая челюстей; -- Ирина отдернула руку, волченок повис на зубах, -- на руке, -- волченок сорвался с руки, срывая мясо с пальцев, ударился о кровать, -- и сейчас же по-прежнему сел волченок в углу и оттуда смотрела пара немигающих его абсолютно-внимательных зрачков, точно ничего не было. И Ирина горько заплакала -- не от боли, не от крови, стекавшей с руки: заплакала от одиночества, от обиды, от бессилия -- как ни люби волка, он глядит в лес, -- Ирина была бессильна пред инстинктом -- вот пред маленьким вонючим, пушистым комком лесных, звериных инстинктов, что сейчас засел за кроватью, -- и перед теми инстинктами, что жили в ней, правили ей, -- что посылали ее сейчас в дождь, в степь, плакать на том увале, где отдавалась она Некульеву; -- и в бессилии, обиде, одиночестве (чем больше любила она волченка, тем злее был он с ней) больно ударила она волченка по голове, по глазам и упала в слезах на постель, в одиночестве, в несчастии. Свеча осталась около волченка. -- --

Тогда в окно полетел камень, посыпалось стекло, -- и за окном крикнул подавленный голос:

-- Товарищ Арсеньева! Беги! Что ты глядишь, все уж ушли, -- казаки в селе, скорей! -- Айда в леса! --

и за окном послышался поспешный топот копыт -- от села к степи, к лесам. -- --

...Степь в осени блекнет сразу, сразу заволакивается степь просторною серой тоской. Утро пришло в дождевой измороси, неумытое, очень тоскливое. Мимо разбитых заводских ворот проехал с песнями конный казачий отряд. Из ворот выехали три казака и слились с остальными, никто не слышал, как рассказывали казаки о прекрасной бабе-коммунистке, доставшейся им на случайную ночь... А у заводских разбитых ворот, когда стихла песня, опять стала тишина. -- На дворе на заводе, стояли чаны, пропахшие мертвой кожей и дубьем, и в средний чан был воткнут кол и на кол была посажена Ирина -- Арина Сергеевна Арсеньева. Она была раздета до-нога. Кол был воткнут между ног; ноги были привязаны к колу. Лицо ее -- красавицы -- было безобразно от ужаса, глаза вылезли из орбит. Она была жива. Она умерла к вечеру. Никто за весь день не зашел на заводской двор.

Кузя опоздал к Арине с письмом Некульева. Он пришел ночью. Дом и двор были отперты, никого не было. Он пробрался в мезонин, зажег спичку, здесь было все разгромлено. В углу за кроватью стоял на полу подсвечник с недогоревшей свечей и смотрели из за подсвечника два волчьих глаза. Кузя зажег свечу, осмотрел внимательно комнату, поковырял на полу следы крови, сказал вслух, сам себе: -- "Убили, что-ли? Либо подранили, -- и тут громили, значит, черти!" -- Потом остановил свое внимание на волченке, осмотрел, усмехнулся, сказал: -- "А говорили, что волченок, ччудакии! Это лиса!" -- Кузя собрал все вещи в комнате, завернул их в одеяло, перевязал веревкой, -- взял с постели простыню, спокойно ухватил за шиворот лисенка, закутал его, -- взвалил узлы на спину, потушил свечу, подсвечник засунул в карман, и пошел вон из комнаты.

Вскоре Кузя шел лесом. Лес был безмолвен, черен, тих. Некульев удивлялся бы, как Кузя не выткнет себе во мраке глаз. Кузя шел кратчайшим путем, горами, тропками, -- о лешем он не думал, но и не посвистывал. Узлы тащить было тяжело.

Кузю, должно быть, поразила история с волченком, потому что он по многу раз рассказывал Егору, и Маряше, и Катяше: -- "А говорили, что волченок, ччудаки, а это -- лиса! У волченка хвост как полено, а у этого на конце черна кисть, и, заметьте, -- уши черные. Конечно, где господам про это знать: это даже не каждый охотник отличит, а я знаю!"

По осени, к снегам уже сомнения не было, что этот волченок оказался лисой. Кузя лисенка убил, освежевал и из его шкуры сшил себе треух. -- --

Москва, 20 ноября 1924 г.

Поварская, 26, 8.