# Лигея

Эдгар Аллан По

(Ligeia, 1838)

Перевод Николая Шелгунова.

Эдгар Аллан По


## Лигея


Перевод Николая Шелгунова


Источник текста: "Дело", 1874, N 5, с. 234--241.


Я решительно не могу припомнить, когда и как, и даже где я познакомился с леди Лигеей. С тех пор прошли долгие года, и сильные страдания ослабили мою память.

В первый раз я встретил ее, кажется, в большом, древнем городе на берегу Рейна. О своем семействе она тоже, кажется, говорила мне. Я не сомневаюсь, что фамилия ее была очень древняя. Лигея! Лигея! как бы я сильно ни был занят, но мне стоит только произнести милое дорогое слово -- Лигея! чтобы взору моему представился образ той, которой нет уже на свете. И теперь, в то время, как я пишу эти строки, мне приходить в голову, что я никогда не знал фамилию моей подруги, моей невесты, наконец, моего товарища по занятиям, моей дорогой жены. Было ли это желанием моей Лигеи или доказательством моей привязанности, но я почти ничего не помню.

Память моя не изменила мне только относительно личности Лигеи. Она была высокого роста, несколько худа, а в последние дни даже очень худа. Я постараюсь описать спокойствие ее манер и легкость ее поступи. Она двигалась точно тень. Я замечал ее присутствие в своем кабинете только тогда, когда раздавался ее милый, музыкальный голос, кроткий и мягкий, когда она клала свою белую, как мрамор, руку ко мне на плечо. Я не знал женщины с более красивым лицом. Такие лица можно видеть только в грезах после приема опиума. "Нет совершенной красоты, -- говорит лорд Веруламский, -- без некоторой странности в пропорциях". Но как я ни всматривался в черты Лигеи, этой странности я не замечал, хотя красота ее была совершенна.

И сколько я задумывался над выражением черных, больших глаз Лигеи! По целым долгим ночам я старался проникнуть в их глубину...

Знания Лигеи были громадны; таких я не встречал ни у одной женщины. Она основательно знала классические языки, а новейшие знала гораздо лучше меня. Не было предмета ей незнакомого. И как она поддерживала меня в моих занятиях... и все это кончилось... Лигея сделалась больна. Большие глаза ее загорелись необыкновенно ярким огнем, бледные пальцы стали походить прозрачностью на воск. Я видел, что она умирает, и с отчаяньем мысленно боролся с ужасной смертью.

Страстные усилия этой женщины в борьбе со смертью были еще энергичнее моих. Она сопротивлялась с какой-то хищной яростью. Мне хотелось успокоить, вразумить ее, но при ее страстном желании жить, во что бы то ни стало жить, всякое утешение и успокоение были бы верхом безумия.

Она любила меня, и я узнал это вполне только тогда, когда была близка ее смерть. Держа меня за руку, она по целым часам изливала мне свое переполненное сердце, в котором преданность ко мне доходила до идолопоклонства.

В ночь ее смерти она подозвала меня к себе и заставила прочесть стихотворение, недавно ею написанное; она говорила много и кончила словами, что человек отдается смерти только по недостатку его бедной воли.

Она умерла. Я не мог переносить ужаса одиночества. У меня не было недостатка в средствах. Лигея принесла мне более, чем мог желать человек. После нескольких месяцев бесполезного скитанья я поселился в аббатстве, приобретенном мною в самой ненаселенной и необработанной части Англии. Оставив наружный вид аббатства нетронутым, я стал отделывать комнаты с более чем царскою роскошью. Теперь это занятие служило для меня развлечением.. Я не стану распространяться о безумной роскоши комнат, скажу только, что я сделался рабом опиума, и потому все, что я делал, принимало оттенок моих сновидений. Я упомяну только о брачной комнате, навеки проклятой брачной комнате, куда я в минуту умственного расстройства привел свою новую жену, после незабвенной Лигеи, -- леди Равенну Треванион де-Тремон, с белокурыми волосами и голубыми глазами.

Нет ни одной мелкой подробности этой брачной комнаты, которой бы я не помнил теперь. Был ли смысл у гордого семейства невесты, жадного к золоту, когда оно позволило такой нежной девушке переступить порог комнаты, убранной подобным образом?..

Комната находилась в высокой башне моего аббатства, укрепленного, как замок; комната была пятиугольная и очень большая. Вся южная сторона пятиугольника занималась одним окном, в которое было вставлено цельное венецианское стекло темного цвета, так что солнечные лучи или лунный свет, проходившие через окно, придавали зловещий вид всем предметам. Потолок, почти черного дуба, очень высокий, шел сводом и был испещрен самым странными и причудливыми узорами. В середине мрачного свода висела на золотой цепи лампа в форме кадила.

Несколько оттоманов и канделябр в восточном вкусе помещались в различных местах, а постель -- брачная постель -- была в индейском вкусе, низкая, из резного черного дерева, и с балдахином, очень похожим на погребальный катафалк. В каждом углу комнаты возвышались громадные саркофаги из черного гранита, вырытые из царских гробниц Луксора. Но главная странность заключалась в обивке комнаты. Стены, непропорционально высокие, были обтянуты сверху донизу тяжелой и на вид массивной материей, падающей широкими складками. Этой же самой материей были обиты пол, диваны, постель, балдахин и из нее же занавески, скрывавшие наполовину окно. То была золотая ткань, усеянная крупными арабесками по совершенно черному фону. Арабески были видны только с одной стороны. Материя отливала таким образом, что, глядя на нее, с одной стороны видны были одни фигуры, а с другой являлись другие, новые фигуры, самого отвратительного вида. Эффект увеличивался еще тем, что обои постоянно шевелились, и фигуры как бы двигались от воздуха, который свободно ходил за обоями.

В этой брачной комнате я провел отвратительные минуты первого месяца брака с девицею де-Тремон, и провел их без особенного беспокойства.

Я не мог не заметить, что жена моя боялась моего раздражительного характера и не очень любила меня; ее нелюбовь почти доставляла мне удовольствие. Я ненавидел ее ненавистью, свойственною скорее черту, чем человеку. С какою болью в душе я припоминал мою дорогую Лигею, милую, прелестную, покойную Лигею! Я как бы делал оргии из этих воспоминаний, упиваясь мыслями о ее чистоте, уме и страстной любви. Я любил ее теперь больше, чем она меня. Под влиянием опия я вызывал ее громко, и ночью, и днем, точно силой страсти я мог воскресить покойницу!..

В начале второго месяца леди Ровенна сделалась внезапно больна и поправлялась очень медленно. Она проводила тяжелые, лихорадочные ночи, и в бреду говорила о звуках и о движении фигур в башенной комнате. Наконец, она стала выздоравливать и совершенно поправилась.

Но вскоре новый припадок болезни опять уложил ее в постель. Болезнь усиливалась все более и более, не поддаваясь лечению. Леди Ровенна стала чаще говорить о звуках и о движении фигур, от которых она, видимо, страдала и прежде.

Раз ночью, в конце сентября, она упорнее, чем когда-либо, обратила мое внимание на беспокоивший ее предмет. Я смотрел на ее бледное лицо, страшно изменившееся в последнее время. Она привстала и беспокойным шепотом заговорила о звуках, которые слышала и которые я не мог слышать, и о движениях, которые видела и которых я не мог видеть. Я старался доказать ей, чему, признаюсь, и сам не вполне верил, что тихие вздохи и изменения в фигурах на стенах происходили от движения воздуха. Но бледность леди Ровенны убеждала меня, что мои попытки успокоить ее будут бесполезны. Она лишилась чувств. Из прислуги в комнате не было никого. Я вспомнил, где стояло вино, предписанное доктором, и поспешил за ним в другой конец комнаты. Когда я проходил под лампою, два странных обстоятельства привлекли мое внимание. Я почувствовал, что что-то осязательное, хотя и незримое, слегка задело за меня; а на золотом ковре, в кругу света от висячей лампы, я увидел тень, -- слабую, неопределенную тень, ангельского вида, точно это была тень тени. Но я принял перед тем слишком большую дозу опия, и потому не обратил внимания на то, что мне могло показаться, и не сказал ничего Ровенне.

Я отыскал вино, снова прошел через комнату и налил рюмку, которую поднес к губам моей бесчувственной жены. Она немного оправилась, взяла рюмку сама, а я упал на диван и не спускал с нее глаз.

Тут я ясно расслышал слабый звук шагов по ковру подле постели, и через минуту, когда Ровенна хотела поднести рюмку к губам, я увидел, -- может быть, во сне, -- как в рюмку, из какого-то неведомого источника в атмосфере комнаты, упали три капли блестящей жидкости, цвета рубина. Если я видел их, то Ровенна их не видала. Она, не колеблясь, проглотила вино, и я ничего не сказал ей.

Я не мог не заметить, что вслед за падением трех капель быстрая перемена к худшему произошла в болезни моей жены. На третью ночь слуги обмывали и одевали труп, а я сидел один около тела... Странные видения, вызванные опием, носились вокруг меня, как тени. Я с беспокойством осматривал саркофаги в углах комнаты, движущиеся фигуры обоев и свет, падавший от лампы. Я старался припомнить обстоятельства предшествующих ночей, и взор мой упал на то светлое место, где я видел тень; но тени там не было. Я вздохнул свободнее и стал смотреть на бледное лицо покойницы, лежавшей на постели. Тысячи воспоминаний о Лигее охватили меня; я с горечью вспомнил о тех минутах, когда и она также лежала в саване.

Было около полуночи, позже или раньше, я не обращал внимания на время, и внезапно рыдание, очень слабое и тихое, но совершенно ясное, прервало мои мысли. Я почувствовал, что рыдание раздается с постели -- с ложа смерти. Я стал прислушиваться в суеверном страхе, но звук не повторился. Я начал вглядываться, чтобы открыть какое-нибудь движение в теле, но не заметил ничего. Между тем, невозможно было, чтобы я обманулся. Я не сводил глаз с трупа. Наконец, слабый, едва заметный румянец показался на щеках и около век. Я почувствовал, что от страха и невыразимого ужаса мое сердце перестает биться, а члены коченеют.

Чувство долга скоро возвратило мне мое хладнокровие. Я не сомневался, что мы слишком рано начали погребальные приготовления, -- Ровенна была еще жива. Необходимо было тотчас же принять какие-нибудь меры. Но башня была совершенно отделена от части аббатства, занимаемой прислугой: позвать я никого не мог, не выходя из комнаты, а выйти из комнаты я не мог. Я решился, не прибегая ни к чьей помощи, действовать один. Но прошло несколько минут, и краска с лица и век сбежала, оставив более чем мраморную бледность; губы сжались и мертвенность покрыла все тело. Я с содроганием упал на диван и предался своим страстным сновидениям о Лигее.

Прошел целый час, и я опять услышал звук, долетевший до меня с постели. Это был вздох. Я бросился к телу и увидел.... я ясно увидел вздрагиванье губ. Через минуту они открылись и показали целый ряд белых, блестящих зубов. Удивление боролось во мне с ужасом. Я почувствовал, что зрение мое застилается, что разум пропадает, и только после страшного усилия я, наконец, мог заставить себя повиноваться долгу. На лбу, шее и щеках появилась краска, по всему телу распространилась теплота и, наконец, сердце стало биться.

Жена моя была жива, и я принялся усердно приводить ее в чувство. Я растирал ей виски и руки, я употреблял все средства, известные мне из медицинских книг. И все оказалось напрасным. Краска снова исчезла, пульс прекратился, выражение смерти опять показалось на губах, и через минуту все застывшее тело приняло синеватый оттенок, вид трупа, пробывшего несколько дней в могиле.

Я опять стал думать о Лигее, и опять, -- странно даже писать, -- опять донеслось до меня с постели подавленное рыдание. Всю ночь провел я в том, что приводил в чувство покойницу и снова впадал в мечты о Лигее.

Наконец, к концу ночи покойница пошевелилась еще раз, и на этот раз сильнее, чем прежде; я сидел на диване неподвижно, но в сильном волнении. Тело шевелилось, повторяю я, и на этот раз сильнее, чем прежде. Краска разливалась по всему лицу, члены приняли живое положение и только веки оставались неподвижными. Если бы не саван, я мог бы подумать, что Ровенна совершенно сбросила с себя цепи смерти. И я не сомневался в этом больше, когда Ровенна встала, и, завернутая в саван, шатаясь, неверным шагом, с закрытыми глазами, как человек из лунатиков, дошла до половины комнаты.

Я не дрожал, я не двигался; целые массы мыслей теснились в моей голове и парализировали меня. Неужели передо мною живая Ровенна? неужели это моя Ровенна с голубыми глазами и с белокурыми волосами? И почему же я сомневаюсь? Разве это не ее щеки? разве не ее подбородок? Но неужели она так выросла во время своей болезни? Какое невыразимое исступление овладело мною при этой мысли! В один миг я был у ног ее. Она отступила при моем прикосновении, сняла саван, и с головы ее упала целая масса длинных волос черных, как ночь или как вороново крыло. После этого видение стало тихо, тихо открывать глаза.

-- Так вот они, наконец! -- вскричал я; -- могу ли я ошибаться? Вот они, божественные глаза, черные, чудные глаза моей погибшей любви, глаза Лигеи!


Н. Ш.