# Нищий

Андрей Иванович Подолинский

А.И.Подолинский


Нищий


----------------------------------------------------------------------------


Русская романтическая поэма.


М., Правда, 1985


OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru


----------------------------------------------------------------------------


Occhi piangete, accompagnate il core.


Petrarca. {*}


{* Плачьте очи согласно с сердцем. Петрарка (ит.).}


Далеко родина моя!


Ее давно покинул я -


Давно!.. но душу старика


Томит по родине тоска!


О если б мне, когда-нибудь,


Опять на милую взглянуть!


Еще я помню: горы там,


Снега и льдины по горам,


Они блестят венцом златым


Под небом вечно-голубым;


Долин и нега, и краса,


Роскошно зыблются леса,


И брызжет искрами залив


У корней миртов и олив;


Там - ряд священных мне могил


Широко явор осенил-


И, может быть, в его тени,


И я бы мирно кончил дни...


Я?.. Нет! Ничтожные мечты!..


Меня, мой прах отринешь ты -


И тихим шелестом ветвей


Не освежить главы моей!


Она горит! она в огне!


И наяву, и в кратком сне,


Хотя бы одр мой был из роз,


Не избежать мне страшных грёз!


Везде тоскующая тень


Следит за мной и ночь, и день; -


В дыханьи ветра, в шуме вод,


Она мне голос подает -


И слышу я: "Куда? куда?..


Забудь отчизну навсегда!


Не донести тебе костей


К горам Италии твоей!


И, безымянно, самый прах


Потонет в Северных снегах!"


Так! я заране узнаю


Судьбу грядущую мою!


И я бы снова, может быть,


Хотел отчизну разлюбить-


Но, как по вольности, о ней


Тоска живет в груди моей!


С какою жадностью, с каким


Участьем нежным и живым


Порой прислушиваюсь я


К вечерней песни соловья:


Он был в Италии - и мне


Поет о милой стороне, -


И этой песни каждый звук


Душе давно знакомый друг!


И, мнится, вновь наводит он


На душу сладкий, сладкий сон


О прошлых днях, когда я жил-


Когда мечтал, - когда любил!..


Любил!.. Зачем я утаю


Любовь печальную мою?..


Аньола! незабвенный звук!


Как много дум, как много мук


Вновь в сердце вспыхнуло моем


При этом имени одном!


О если б я его забыл!


О если б грудь опустошил


Порыв губительных страстей -


И память самую о ней


Рассеял он - как брызги вод


Грозы стремительной полет!


О чем молю?.. до этих пор,


Сединам сим наперекор,


Как отголосок прежних дней,


Сей звук живет в груди моей -


И разве с жизнью будет он


Навек из сердца извлечен!


Как я любил! - казалось мне,


Тогда я чувствовал вдвойне


Всю прелесть жизни, - я постиг


Как тот в творении велик,


Кто цепью вечною любви


Сковал создания свои!


Казалось: все вокруг меня


Блистало заревом огня


Любви и вечной и святой;


И целый мир передо мной,


Как бы созданье чудных снов,


Облекся в радужный покров;


И сердце мне давало весть,


Что в сем прекрасном мире есть,


Есть сердце полное огня


Любви живой и для меня,


И что в цепи существ оно


Необходимое звено!


Тот беден, беден на земли,


Чьи дни без дум любви текли!


Кто к людям холодом дыша,


Не мог постигнуть, как душа


Роднится с близкою душой,


Тот между братьями - чужой!


С презреньем горьким ко всему,


Он покорил себя уму,


И первой страсти пылкий сон


Мечтою детской назвал он.


Порывы сердца заглуша,


Его надменная душа


В самой себе погребена,


И недоступна и темна:


Так, в Африке, среди степей,


Стоит огромный мавзолей


И под собой, свою нее тень,


Бесплодно кроет в жаркий день.


Под небом пламенным рожден,


Я не таков! Нет! охлажден


Заране к людям не был я;


Все впечатленья бытия


Я принял жадно, - и любовь


Мне сильно волновала кровь!


Мне согревала грудь она,


Как землю ранняя весна,


И, как весенние цветы,


Рождались новые мечты


О всем прекрасном, о святом


В уме взволнованном моем.


Я говорил: ее нам бог,


Благ наших будущих в залог,


Еще в сей жизни даровал,


Чтоб человек заране знал,


Как щедро в вечном будет он


За миг страданий награжден!


Видали ль вы, когда дитя,


Цветок на волны опустя,


С беспечной радостью глядит,


Как он трепещет и скользит?


Но, если влагой напоен,


На дно внезапно канет он,


Его малютке станет жаль,


И сердца детского печаль


Не облегчит незрелый ум:


Он слышит волн досадный шум,


Он их задумчиво следит -


И слезы падают с ланит...


Вот образ мой! Мечты мои,


Надежды мира и любви,


Я безрассудно предал сам


На волю гибельным страстям,


И необузданный поток


Невозвратимо, их увлек!..


Однажды, праздником весны -


Храня обычай старины -


Плясал под сению дерев


Круг резвых юношей и дев,


И между них была она,


Моя Аньола! Что весна?


Что пышной радуги цветы


Пред блеском девы-красоты?


Утомлена, ко мне на грудь


Она поникла; я дохнуть


Не смел; не мог отвесть от ней


Я очарованных очей -


И вдруг руки моей слегка


Коснулась жаркая рука,


Я вспыхнул - к пламенным устам


Прижал ее, - не помнил сам,


Что делал я, кипела кровь -


И я ей высказал любовь!


Но, между тем, изумлена,


Глядела в очи мне она,


Как будто в грудь ей не проник


Любви мучительный язык!


Я ждал ответа... но без слов


Она ушла; - я был готов


За нею вслед: у милых ног,


Хоть слово б вымолвить я мог, -


Но, как мечта, в толпе густой


Аньола скрылась... я главой


На грудь стесненную поник -


О как я помню этот миг!


Впервые на сердце тогда


Запала страшная мечта:


Что жизнь - пучина слез и бед,


Любовь - огонь, а счастья - нет!..


И слезы с щек моих текли


На грудь холодную земли...


С тех пор, задумчив и уныл,


От всех я ревностно хранил


Мою любовь; никто не знал,


О чем я втайне тосковал;


Бежал всего, родных, друзей,


И часто, в сумраке ночей,


Тревоги полный, чуждый сну,


Один всходил на крутизну;


Не раз, объятый темнотой,


Гранит срывался предо мной,


Но неподвижно я стоял,


Как бы прикованный у скал.


Мне смерть казалась не страшна;


В душе была мечта одна:


Аньолы имя вторил я


И был утешен как дитя,


Коль отголосок дальних скал


Мне милый звук передавал.


Кто знает пламенную страсть,


Кто над собой изведал власть


Улыбки, взгляда и речей


Младой любовницы своей,


И, грусть бесплодную тая,


Не пролил слез у ног ея,


Тот много дум моих постиг -


Но их не выразит язык!


Они прерывисты как сны,


Как бездна дики и темны.


В слезах молил напрасно я


Отрады грустной забытья,


Ни днем, ни ночью, ни во сне


Не мог забыться я вполне;


Видений в вихре надо мной


Носился образ дорогой -


С зарей он снова исчезал, -


И я бессмысленно рыдал.


Но, как луны осенней луч


Падет порою из-за туч,


Скалы и льдины серебрит,


И в пропасть темную скользит:


Так заронялась иногда


Надежды вкрадчивой мечта


В больную грудь; я был готов


Лелеять призрак давних снов,


Я мыслил: детская душа,


Любовью к вольности дыша,


Любви иной не поняла -


Еще беспечность ей мила;


Но будет время - может быть,


В ней можно чувство пробудить...


Но, как луны скользящий луч


Мгновенно гаснет в лоне туч,


Так навсегда, в последний раз,


Надежды огнь во мне погас...


Бледнело небо; тень легла;


На Юге долго ночь тепла,


И было душно между скал:


Какой-то зной от них дышал,


Но меж расселистых громад


Гремит и блещет водопад,


В пещере сумрачной рожден,


И в жар прохладой веет он;


Ему внимал с утеса я,


Свежо дышала грудь моя,


И не смущали темных дум


Однообразный гул и шум.


На льдинах гаснул отблеск дня,


Вдруг тихий шорох близ меня-


Гляжу и что ж? Не сон ли? Нет!


Она! Аньола! Слабый свет


На ней едва, едва мелькал -


Но я ль Аньолы не узнал?


И, как мертвец под властью чар,


Воспрянул я; и страх и жар


Текли по членам; я... но вдруг


Я поцелуя слышу звук...


Опять... о боже! и она


Лобзаньям чуждым предана!


Приникнув к ней, рука с рукой,


Ее ласкал соперник мой!


Я вынесть более не мог:


Как демон, страшен и жесток,


Пылая местию слепой,


Пред изумленною четой


Явился я... Мой дикий взгляд


Окинул скалы, водопад,


И, как бессильное дитя,


Врага внезапно обхватя,


Прижал к груди - и со скалы


Его я бросил в бездну мглы!


И нет его! затихнул гул;


Я в пропасть дико заглянул,


Во мгле не видно ничего!


Но вдруг до слуха моего


Доходит крик... он мне знаком!


То голос брата! - Если б гром


С небес разгневанных упал,


И под развалинами скал


Братоубийцу он погреб, -


Чтоб бездна приняла, как гроб,


Мою главу... чтоб в Судный день


Моя испуганная тень


Укрылась в сумраке земли-


Чтоб мне на сердце налегли


Громады гор, - но гром молчал!


Лишь братний вопль не умолкал...


И в онемении, как труп,


Я пал на каменный уступ!..


Минула ночь - и мутный взор


Открыл я вновь; по темю гор


Светились льдины как стекло,


Их солнце раннее зажгло.


Вдали, на зелени полян,


Роса сверкала сквозь туман,


И сквозь туманы, в стороне,


Сияла в утреннем огне,


Как бы серебряный ковер,


Поверхность ясная озер.


И здесь и там любви приют,


Склонились рощи, будто ждут,


Чтоб мановеньем легких крыл


Их ветер утра освежил;


И ветер дунул на леса


И вольных птичек голоса,


И шум дерев, и звон рожка


Ко мне принес издалека.


В благоговении немом,


Как бы объятый чутким сном,


Еще стоял я, - вдруг в уме,


Как искра вспыхнувшая в тьме,


Блеснула мысль: Аньола!.. Брат!..


То сон иль нет?.. Тревожный взгляд


Бросаю всюду: пустота!


Так это сон! одна мечта!


Не в первый раз такие сны


Моей тоской наведены! -


Но страх опять меня объял,


Казалось, будто услыхал


Я братний голос-беглый взгляд


Случайно пал на водопад,


И что же? Брата епанча


У ската горного ключа,


Полой вцепившись о гранит,


По ветру вьется и шумит!


И, как безумный, долго я


Очей недвижных не сводя,


Стоял над бездной; стыла кровь,


Хладела грудь; но младость вновь


Спасла мне жизнь - и я опять


Стесненной грудью мог дышать!..


Как рассказать, что в этот миг


Сбылось со мною? Кто постиг


Тот страх, которым поражен


Злодей, когда изобличен


В своей вине, и для него


Нет в оправданье ничего -


Лишь тот достиг бы, что со мной


Сбылося в миг сей роковой!


И страшным замыслом моя


Душа смутилась: в пропасть я


С размаха броситься готов -


Вдруг - слышу звон колоколов...


По сердцу холод пробежал,


Я всеми членами дрожал, -


Но все звучней колокола:


И робость душу объяла


Невольно; грозного Суда


Их звон предвестником тогда


Казался мне. Замолкнул он,


Но мыслью страшней поражен,


Уже не смел решиться я


Сорвать оковы бытия!


И с гор извилистой тропой


Схожу в раздумьи: предо мной


Открылись долы и поля;


Улыбкой дружеской земля


Встречала солнце - и светло,


Как царь, оно по небу шло,


И снег под ним на теме скал,


Как бархат пурпурный, сиял.


И слышны вновь колокола:


Не знаю, вера ли вела


Мои шаги, иль случай был,


Но я уж к роще подходил,


Где меж дерев, ее краса,


Был сельский храм. Вдруг голоса


Вблизи услышал я и стал:


Аньолы голос я узнал!


Она рыдала - но ясней


Рыданья матери моей


Неслись ко мне; - и что очам


Тогда явилось? В божий храм


Теснились люди с двух сторон,


И меж толпою дев и жен


Не мог я скоро распознать


Мою рыдающую мать;


Но мне был слышен вопль ея,


И к ней рвалась душа моя!


И вдруг раздвинулась толпа,


Гляжу: приникнув у столпа,


Как полумертвая, она


Стоит недвижна и бледна;


И на коленах подле ней.


Еще безжизненней, бледней,


Аньола!.. Сжалась грудь моя!


И вот в толпу врываюсь я;


Уж подле них; и вдруг стою -


Я вижу труп; я узнаю


В чертах недвижных мертвеца


Черты знакомого лица -


То брат! к нему... зову его...


Не слышит зову моего!


Устам коснулся - хлад могил


От них повеял, - я без сил


С ступеней пал... и у крыльца


Лежал мертвец близ мертвеца!


Очнулся я - вокруг гляжу:


Темно везде; и я сижу


На чем-то жестком, и рука


Мне крепко сжата; - я слегка


Ее приподнял... тяжела!


Хочу привстать - и замерла


Душа от страха: цепи звук


Внезапно слышу я вокруг!


Вперед напрасно рвуся я -


Она к стене влечет меня!


Зловещий звук мне все сказал:


Но долго я не понимал,


Когда и кем перенесен


Я был в тюрьму; - вдруг тихий стон


Услышал я; казалось мне,


Он сквозь отверстие в стене


Проник в тюрьму... я трепетал...


Знакомый голос я узнал:


"О, не отринь мольбы моей!


Я здесь умру! Я от дверей


Не отойду! - хоть раз один


Пускай еще обнимет сын


Свою тоскующую мать!


Возьми: вот злато! все отдать


Тебе готова!"... И теперь


Визжит заржавленная дверь,


И, мрак темницы озаря


Внезапно светом фонаря,


Тюремщик входит; с криком вслед


Вбегает мать - я к ней!.. но нет,


Уже на грудь мою, в слезах,


Она упала, и в очах


Потухла жизнь; но слышал я,


Как сильно билась груди ея;


И я горел, и я дрожал,


И как ребенок зарыдал.


Склонясь челом, недвижен, нем,


Я долго плакал; между тем


Она опомнилась опять,


Хотела что-то мне сказать;


Но я, собрав остаток сил,


Ее слова предупредил:


"Не проклинай меня! постой!


Укор мне смертью будет твой!


Но я хочу, я должен жить,


Чтобы слезами искупить


Мою вину!" - "Не проклинать


К тебе в тюрьму приходит мать!


Преступен ты - но ты мне сын!


Тебе судья господь один!


И строго не осудит он,


Как осудил земный закон -


Его умолят за тебя


И брата тень - и тень ея"...


"Чья тень? Ответствуй!" - я вскричал.


Увы! я сердцем угадал,


Что мне еще удар один


Судьба готовила. "Мой сын, -


Сказала мать, - давно с тобой


Рассталась я; еще больной,


Без памяти, без чувств ты был,


И сам себя изобличил


В своей вине - и тщетно мать


Ее хотела оправдать:


Мне сына слезы не спасли!


Полуживого увлекли


Тебя от матери твоей


Сюда!.. Минуло много дней,


И, неотступная как тень,


Я здесь у двери каждый день,


Но дверь, как камень гробовой,


Была недвижна предо мной!"


"Но что ж Аньола?"... "День от дня,


Как нежный мирт главу клоня,


Когда у корня втайне он


Весенним червем поврежден,


В те дни, как все весна живит,


Один безжизненный стоит,


Его не греют небеса,


И не свежит его роса:


Так и Аньола! День и ночь


Она томилась; превозмочь


Ее печали не могли


Родные ласки; на земли


Ей было грустно; в мир иной


Перенеслась она душой;


И там опять того нашла,


Кого здесь другом назвала.


Земле, как выдохшийся цвет,


Достался труп, - небесной нет!"


Умолкла мать; и я молчал,


Укор преступника терзал;


Но я слезы не уронил,


Молитву тихую творил,


Как о страдалице, о ней


Я в глубине души моей.


Мне легче стало: тишиной


Душа исполнилась святой;


И сладко было верить мне,


Что там, в надзвездной стороне,


Где безграничней и святей


Любовь и жизнь, где нет страстей,


Нет мук и слез - она и брат


В венцах бессмертия блестят!..


Но между тем свиданья час


Прошел, мой стране расторгнул нас,


Уходит мать, гремит замок -


И я остался одинок.


Тянулись грустно дни; порой


Мой страх рукою подкупной


Темницу тайно растворял:


Я видел мать - и забывал


О горькой участи моей;


Темница самая при ней


Не так мрачна казалась мне:


Текли беседы в тишине;


И на закате поздних лет


Не позабыть мне тех бесед!


Лишь ими жил я, их я ждал,


И жизнь еще благословлял!


Но, помню, горестней, трудней


Однажды с матерью моей


Расстался я, как будто знал,


Что я навек ее терял,


Что и за гробом, может быть,


Мы с нею розно будем жить!..


И то пророчество души


Сбылось давно; в моей тиши


Я ждал ее: она не шла!


Но, окрыленна и светла,


Еще однажды, в вещем сне,


Как дух, она явилась мне.


С тех пор никто не навестил


Моей тюрьмы; я дни влачил


Как тяжкий сон; и много лет


Прошло; казалось, целый свет


Страдальца-узника забыл;


Мне хлеб и воду приносил


Все тот же страж - и от него


Не ждал я больше ничего!


В моей темнице я не знал,


Была ли ночь иль день сиял,


Мне все равно, как будто я


И не видал светила дня!


Шли за годами годы вслед;


Однообразных много лет


Еще провел я; и во сне


О вольности не снилось мне!


А между тем мой край родной


Опустошительной войной


Кипел везде: Наполеон


Писал Италии закон,


И волновались в ней умы; -


Как мертвый, в сумраке тюрьмы,


Я ничего не знал... но вот


Однажды, слышу я, падет


Затвор с дверей моих, потом


Блеснули факелы; кругом


Толпятся люди; в их руках


Сверкают ружья... тайный страх


Стеснил мне грудь; я трепетал -


Хотя как блага смерти ждал!..


Но не на казнь меня влекли:


Иноплеменники пришли


Свободу узнику отдать;


Зачем? и кто? Мне нужно ль знать!


Одно я знаю: может быть,


Мой долг того благословить,


С кем на свободе каждый шаг


Я бы оспоривал как враг!..


Ведут меня: вдруг свет дневной


На очи хлынул мне волной!


Я был недвижен, ослеплен,


Казалось мне, со всех сторон,


В потоках яркого огня,


Клубились солнцы вкруг меня;


Но ветер грудь мне освежал,


И быстро, жадно я дышал,


И, с каждым вздохом, к жизни вновь


Теснилась в грудь мою любовь!..


Но что мне в жизни? И к чему


Открылись взору моему


Громады гор и дол, и лес,


И свод безоблачных небес?


Меня тревожила мечта,


Что я в сем мире сирота!


И что, быть может, на земли


Два поколенья перешли,


С тех пор, как я, мертвец живой,


Дни вел без счета под землей...


Земля богата, велика,


Но мне на ней - ни уголка!


Кого искать? Куда пойду?


В ком утешителя найду?


Я только рад был одному:


Быть может, в отческом дому


Еще, как некогда, приют


Седины сирые найдут.


И вот пришел я в отчий дом;


Он обветшал; зеленым мхом


Оделась кровля по краям,


Лишь виноградник здесь и там


Еще вился, как будто он


Один годами пощажен.


И умиленьем и тоской


Я был проникнут, и ногой


Вступаю робкой на крыльцо...


Вдруг незнакомое лицо


Навстречу мне; хочу назад -


Но мне, я слышу, говорят:


"Постой! возьми себе, старик!"


Дают мне - хлеб! я взял - и вмиг


Его я судорожно сжал:


Мне хлеб так горек не бывал!


Слезами жаркими омыт


Хлеб подаянья ядовит!


И край прекрасный, край родной


Мне стал печален как чужой,


И только сердцу дорог был


Святыней горестной могил!


Я к ним пригнел: уже кресты


Полураспались; но кусты


Живыми розами цвели


Над влажным лоном той земли,


Где был зарыт Аньолы прах;


Мечта ль была? но в их листах


Мне веял дух нездешних роз;


Казалось, ангел перенес


Из рая их - и не роса -


На них горит его слеза!


Над братом темный кипарис


Надгробной зеленью повис,


И был он к розам наклонен,


И запах розы принял он.


Могилу матери моей


Густою сению ветвей


Роскошно явор осенял;


Он ветви к брату простирал -


И мне казалось: это мать


Хотела милого обнять!


О, для чего ж: главу мою


Не принял ты под сень твою!


Помыслил я - и тяжело


Мне стало вдруг; склонив чело,


Я к гробу матери припал,


И жарко, жарко лобызал


Сырую землю - но она


Казалась вдвое холодна!


О, если б землю ту пробить


Я мог слезами, может быть,


Они б как пламя потекли


И в самом прахе жизнь зажгли!


Тоской бесплодной утомлен,


Я сел на камне; чудный сон


Меня внезапно посетил:


(Не знаю, сон ли это был);


Но видел я: рука с рукой,


Вились три тени надо мной,


Полунеясны, как мечты,


Но мне знакомы их черты:


Преображенных мог узнать


Аньолу, брата я и мать.


И я услышал голос их,


Он сладкозвучен был и тих,


Но приговор изрек он мне,


Чтоб их могилы в тишине


Навек покинул я и вдаль


Понес души моей печаль;


Чтоб и слеза моя одна


Не потревожила их сна...


И чту я свято приговор:


Моей Италии с тех пор


Я не видал; убог и сир,


Я обхожу печальный мир.


Порою тучные поля


Объемлю жадным взором я


И мыслю: если б хоть одно


Здесь было и мое зерно!


Чужое все! весь мир чужой!


И часто, часто хлеб дневной


Себе я вымолить не мог;


И я душою изнемог


Под бремем тяжкого креста:


Презренье, скорбь и нищета


В один удел достались мне,


Нет крова грустной седине,


И нагло шлет насмешку ей


Толпа бессмысленных детей!..


Примечания


Нищий (с. 396). - Впервые - отдельным изданием (СПб., 1830). "Нищему"


предшествовали поэмы "Див и Пери" (1827), развивающая мотивы поэмы Т. Мура


"Лалла-Рук" (1817) и Жуковского "Пери и Ангел" (1821), и "Борский" (1829).


Поэмы эти вызвали большое количество доброжелательных отзывов (особенно


поддерживал Подолинского редактор "Московского телеграфа" Н. А. Полевой) и


выдвинули их автора на авансцену литературного движения. До издания "Нищего"


Подолинский поддерживает контакты с пушкинским окружением, посещает собрания


А. А. Дельвига, участвует в пушкинско-дельвиговских изданиях ("Северные


цветы", "Подснежник", "Литературная газета"). Однако творчество его вызывает


скептическое отношение Пушкина (см. письмо С. П. Шевырева М. П. Погодину от


25 февраля 1829 г. - Литературное наследство, т. 16-18. М.-Л., 1934, с. 703;


см. также письмо Пушкина П. А. Плетневу от апреля 1831 г., где Подолинскому


дана холодная оценка). Стремления ряда враждебных Пушкину и его кругу


литераторов противопоставить Подолинского Пушкину вызвали резко


отрицательную рецензию А. А. Дельвига на "Нищего" ("Литературная газета",


1830, т. I, ╪19, 1 апреля; без подписи), где, в частности, говорилось:


"Благозвучные стихи без мыслей обнаруживают не талант поэтический, а хорошо


усвоенный орган слуха". Но в большинстве журналов поэма получила


восторженные оценки ("Московский телеграф", 1830, кн. 7, ч. 32; "Северный


Меркурий", 1830, ╪35; "Галатея", 1830, ч. 16 и др.). На рецензию Дельвига


отвечал в "Северном Меркурии" (╪╪49-50) М. А. Бестужев-Рюмин сатирическим


рассказом "Сплетница". Литературная полемика 1830 г. не может закрыть от


современного читателя ни огрехов, ни поэтических достоинств поэмы


Подолинского. В сюжетном плане "Нищий" ориентирован на "Чернеца" Козлова,


форма поэмы сложилась под воздействием "Шильонского узника" Байрона -


Жуковского, в свою очередь, отголоски "Нищего" слышны в поэмах Лермонтова


"Боярин Орша", "Мцыри". Эпиграф - первая строка LXXXTV сонета Петрарки.


Стр. 397. И слышу я: "Куда? куда?.." - полемически переосмысливается


общеромантический мотив мечты об Италии, выраженный в "Песне Миньоны" Гете с


рефреном: "Dahin, dahin!" - "Туда, туда!"


Стр. 400. Все впечатленья бытия - цитата из стихотворения Пушкина


"Демон" (1824): "В те дни, когда мне были новы // Все впечатленья бытия..."


Стр. 404. ...и со скалы // Его я бросил в бездну мглы. - В этом месте


А. А. Дельвиг усмотрел реминисценцию из "Цыган" ("Я в волны моря, не


бледнея, // И беззащитного б толкнул") и заметил, что герой Подолинского


"исполняет на деле ревнивое мечтание Алеко, прекрасно высказанное Пушкиным"


("Литературная газета", 1830, ╪19, 1 апреля, с. 153).


Стр. 405. Вдруг - слышу звон колоколов... - ср. сходный мотив в


"Чернеце" Козлова; позднее мотив этот полемически переосмысливается в


"Мцыри" Лермонтова.


Стр. 410. Наполеон // Писал Италии закон. - Имеется в виду Итальянская


кампания 1796-1797 гг.


А. С. Немзер,


А. М. Песков